Златоусты
2011-10-26 01:57:54 (читать в оригинале)
Я выспалась, а работать не хочу. Мы со сквайром тут болтали, я вспомнила голодную молодость накануне переезда в Москву весной 2005 года. Взялась я тогда расшифровывать аудиокассеты по цене 10 руб. за лист. Качество записей было отвратительное, и меня хватило всего на 18 страниц. На кассетах были встречи, организованные региональными политиками. Сейчас процитирую выдержки из речей "умнейших" представителей ставропольской интеллигенции.
Профессор П.
У нас уже начался круглый стол в процессе обеденного перерыва. Я полагаю, что ваш регион для меня – это основная лаборатория. К сожалению для вас, этнологи вроде врачей-онкологов, которые говорят: «Ох, какой интересный рак!» Ну, что сделаешь, такая у нас специальность – изучать различного рода проблемы. И в этом смысле я вам очень благодарен за возможность сюда приехать. Уже тот факт, что в списке такое количество голов, такое количество умных людей собралось, уже оправдывает мой приезд. Но если я приехал и собрались столько интереснейших экспертов. И я много лет знаю профессора А. и чрезвычайно уважаю его, хотя не всегда наши взгляды могут совпадать. Множество интересных людей записаны здесь – и Ольга Николаевна, и Алексей Михайлович Е. Если гость приехал и собрал столько интересных людей, то уже хорошо. Гости приезжают, и я иногда из-за них хожу в музеи, и я им благодарен за это, и это польза. Разумеется, не только в том смысл моего приезда.
Я вообще полагаю (расскажу вам уже как член наблюдательного совета экспертного совета Школы), что я считаю, что круглый стол – это не самая лучшая форма проведения межсеминарских занятий. Она немножко традиционна, честно говоря, больше подходит для академических бдений, чем для Школы. Она существует, и сразу от нее нельзя отказываться. Я бы полагал, что в перспективе нужно переходить от круглых столов к программным работам. Такое количество проблем, как здесь у вас, по моей специальности трудно, где сыскать. (...)
Потому что проблема Дагестана – ваша проблема. Проблема Кабардино-Балкарии – ваша проблема. Вы живете в таком месте, в котором взрыв у соседей обломками полетит только на вас. Маловероятно, что он дойдет до Ярославской области. (...) Поэтому я хотел бы, чтобы наше заседание прошло под лозунгом того, что мы можем посоветовать публичным политикам или самим в качестве таковой, чтобы могли, так сказать, реализовывать в нашей практике, что содействовало бы укреплению целостности, стабильности и безопасности и Ставропольского края, и региона. Я специально поставил свое выступление в конце не только потому, что часть из вас уже слышала лекцию перед студентами, но и потому, что я попытаюсь свои домашние заготовки построить таким образом, что они будут как бы комментариями в какой-то мере, если мне это удастся, на то, что я услышу от своих коллег.
Профессор А.
Я хотел начать с того, что вы заставили, чтобы наше выступление было интеллектуально-провоцирующим, побуждающим к дальнейшим размышлениям. Обсуждая то, что вы говорили, соглашаясь - не соглашаясь, и так далее. Но как бы непосредственно ни обозначена тематика, сработает ли концепция (?) нации в северокавказском (?).
Как бы продолжение того, о чем мы говорили в более общем масштабе. Буквально позавчера я вернулся из Владикавказа, где эта проблема также обсуждалась – немножко в другом ракурсе. То есть практически это значит, свидетельствует о том, что есть проблемы для обсуждения, что есть, о чем говорить, что проблема не придуманная.
Итак, сегодня нам была предложена определенная перестройка нашего сознания, появление в нашем сознании новой идеи, которая была озвучена президентом. Сейчас об этом достаточно писали, правда, эта темя не очень получила развитие в дальнейшем, в выступлениях. И когда я слушал президента, когда он озвучил идею развития нации, он остановился, задумался. Мне кажется, он сам задумался над тем, что бы это значило – «российская нация». В последующем обсуждение этого вопроса несколько затихало, а сейчас оно несколько активизировалось.
В «Российской газете» была опубликована статья президента Северной Осетии Дзасохова, относительно которой также продвигает, продвигает идею российской нации. Но как бы мы можем видеть, что вроде бы за это взялись, может быть, что-то получится. Мне кажется, не получится. И вот почему.
Есть две политические культуры, две концепции нации, две основных. Их может быть четыре, четыре-пять насчитать, но две основных, о чем говорил Эмиль Абрамович, - это этническая и гражданская, или государственная, нации. Выбор между ними – это не выбор теоретиков. Это выбор, который состоялся в рамках политической культуры. В нашем российском понимании, в нашем менталитете за понятием «нация» закрепилось понятие «этническая нация». «Какой ты нации?» - это значит армянин, грузин, русский и так далее.
Насколько корректна эта постановка, но закрепилась. За этим пониманием нации полтора века политической культуры, которая была воспринята нашей политической культурой через русскую философию, социал-демократов от немецкой философской мысли и австрийской социал-демократической политической позиции. Это вошло в нашу политическую культуру. Одна нация, одна трактовка ничем не лучше другой ни с точки зрения теории, ни с точки зрения чисто культурного аспекта. Да, действительно, они различаются между собой с точки зрения их конфликтного потенциала. Конечно, гражданская нация – это более консолидирующая идея, чем этническая, которая в многоэтничном обществе более этнична и где-то выступает разъединяющим моментом, но это в нашей культуре, это в нашей духовной плоти, так сказать. И поэтому переделать наше мышление сейчас вот на это новое понимание, мне кажется, не удастся. Я это особенно в многонациональных регионах уловил, в том числе и в Северной Осетии, и когда выступал, несмотря на то, что в традициях республик поддержать, конечно, своего руководителя. Здесь я нахожу поддержку.
Почему, на мой взгляд, эта идея не сработает? Очень мы сейчас завели спор о словах на неоконцепте, то есть не о некой идее, которую нужно обратить в слова, а о словах. Как обозначить тот уровень единства, какими терминами подходящими? Да, та. Которой мы хотим достичь, но не продвинулись пока что в сторону осознания содержания. Что мы хотим вложить внутрь этой словесной оболочки?
И вот Эмиль Абрамович сказал, что его вполне устраивает понятие «россиянин». Я полностью согласен с ним. И ничего не надо выдумывать. Но несколько лет назад слово это было совсем в ходу, входило в оборот. Помните знаменитую песню газманова «Офицеры, россияне»? Да, которая трогала за душу? Которая, как говорится, формировала эту, как свидетельствовало о том, уже есть некая идентичность, есть это сознание. И вот теперь оно уходит назад. Это, действительно, так, потому что уходит куда-то, исчезает, растворяется позитивное содержание этого понятия. (...)
Если раньше мы говорили о переходном периоде, подразумевая четкое обозначение, от чего и к чему, то сейчас используется понятие «общество в состоянии транзита», что означает «общество в состоянии перемен», не определяя, от чего к чему. То есть перемены теперь в качестве заменителя цели. Сами перемены, сами преобразования становятся целью, а не достижением некоего желаемого состояния общества. Мне кажется, поэтому где-то и само слово «россиянин» немножко ушло. Оно не стало таким звучным для нас, привлекательным.
Абсолютно верно был задан вопрос Эмилю Абрамовичу об объединении Украины с Россией. Эмиль Абрамович сказал: если мы говорим, если мы хотим быть центром геополитического притяжения, и если у нас в девяностые годы был такого рода, по крайней мере, проект не очень внятный, но был. Сейчас его, к сожалению, нет. Я вам скажу, вот я заметил, это даже на себе, когда я дважды был в Соединенных Штатах Америки – в девяносто пятом и в двухтысячном годах с интервалом в пять лет. И разницу в понимании того, что значит быть россиянином в девяносто пятом году – отношение к себе буквально как к победителю я чувствовал отношение к россиянину. В американском, в английском языке нет этого понятия – россиянин. Это просто русский, но в таком государственном смысле слова это означало, что это представитель страны, народа, который сам, без внешней помощи победил собственный тоталитаризм. Это не немцы, не Ирак или еще какие-то страны. Это народ, который сам победил в себе эту болезнь и вышел на путь развития. Вот было отношение. И в 2000 году уже совсем отношение изменилось. Да, это уже был представитель страны, терпящей одну за другой исторические неудачи, и на основе этих неудач как бы смотрящий в прошлое, а не в будущее. За появлением, за поиском образов для своей идентичности. И в конечном итоге я с тех пор не был - пять лет прошло. Те, кто бывает сейчас, часто говорят, что отношение еще изменилось в худшую сторону с точки зрения вообще утраты интереса к стране. (...) Мне представляется, что мы сейчас как бы начали немножко подменять вот эту работу интеллектуальную работы над концептом работой над терминами, которые должен обозначить этот концепт.
Для политики, для политического концепта крайне важно точно найти обозначение того или иного процесса. И вот, с этой точки зрения исключительно удачно было найдено в свое время понятие «советский народ» как новая историческая общность людей. Обратите внимание – не новая нация, а новая историческая общность людей, то есть, с одной стороны, не отменялось нации, поскольку это уже сидит в нашем политическом менталитете, а, с другой стороны, привносится идея о том, что нация. Новое историческое общество, то есть мы впереди планеты всей даже в этом. (...) Но все равно нам надо изменить – ученые могут изменить очень быстро аналогическое мышление. (...)
И когда будет позитив, будет восприятие у нас себя в позитивном русле, в позитивном ключе, сработает, пригодится и один термин, и другой. Эмиль Абрамович сказал, что он готов как бы положить жизнь на то, чтобы внедрить идею российской нации. (...)
Идентичность – это и значит отождествлять себя с другими. Я одинаковый, мы одинаковые. Я такой же, как и другие. Растет этот уровень, по-моему, насколько я представляю, растет и раскол в обществе. То, что мы условно называем гражданским обществом – власть и местность, причем пропасть эта все нарастает и нарастает. И одинаковость, наоборот, уходит.
