Циничка Голосов: 1 Адрес блога: http://www.liveinternet.ru/users/658348/ Добавлен: 2007-12-12 18:09:28 блограйдером Futurolog

Музыка не кончилась, она продолжается

2015-05-09 16:26:08 (читать в оригинале)

Жака Превера я узнала уже довольно взрослой барышней. Ну, как узнала, "Барбара" нежно любимого с детства Таривердиева оказалась не только Таривердиевской, вернее -- совсем не Таривердиевской. И да-да-да, не скрою, некоторое время в детстве я только и мечтала, что когда-то, когда вырасту, наконец-то, смогу стать Барбарой.

Знаете, я очень люблю петь, но 2 мая прошлого года мой голос пропал, порой мне казалось, что это -- надолго, а, может быть, и навсегда. Но, сегодня, 9 Мая, по старой доброй привычке включив утром Таривердиева, я на "Барбаре" нет, не запела, но начала потихоньку оживать голосовыми связками, проговаривая по памяти речитативом...

Помнишь ли ты, Барбара,
Как над Брестом шёл дождь,
шёл дождь с утра,
А ты,
Такая красивая,
Промокшая и счастливая,
Ты куда-то спешила в тот день, Барбара?...
Барбара Барбара Барбара

Вспомни:
Под навесом кто-то тебя ожидал
И он крикнул тебе:
Барбара! Барбара!
А ты,
Такая красивая,
Промокшая и счастливая,
Ты к нему под дождем побежала,
И он обнял тебя, Барбара!
Барбара Барбара

Где ты теперь
О, Барбара?
О, Барбара
 Всех разлучила война
Где теперь человек,
Что тогда под навесом тебя ожидал, -
тот, что крикнул тебе:
Барбара! Барбара!
Он убит или жив,
Он убит или жив
Тот, чьи руки тебя обнимали?
О, Барбара!...

Сегодня только об одном прошу вас: любите друг друга, берегите друг друга, живите здесь и сейчас в ритме ваших сердец! И главное -- не забывайте, что жизнь она здесь и сейчас.

---

И о погоде

2015-05-09 15:36:19 (читать в оригинале)

Забыла написать о главном. Дожди у нас тут идут, хорошие дожди, промочили весь Город насквозь. Так вот, бежать ранним субботним утром по мокрому песку вдоль великой реки под пение влюбленных птиц и дышать маем -- это лучше оргазма. 

---

В ком сердце есть, тот должен слышать время, как твой корбаль идет ко дну (Н. Я. Мандельштам) Ч.2

2015-05-09 14:34:49 (читать в оригинале)

II часть

Трамвайчик бежит вниз к Подолу.

Слободка и Труханов Остров еще под водой. Свайная мещанская Венеция. 

За все великолепие верхнего города всегда расплачивался Подол. Подол горел. Подол тонул.

Подол громили. Подол выдержан в строго плюгавом стиле. Целая улица торгует готовым платьем. Вывески — «Лувр», «Змичка».

На площади «Контрактов» — киевской ярмарки — деревянный кукиш каланчи,

уездный гостиный двор, луковки подворий.

Презрение к Подолу чрезвычайно распространено в буржуазном городе: «Она кричит, как на Подоле», «У нее шляпка с Подола», «Что вы от него хотите? Он торгует на Подоле».

Плоскими улицами Подола я вышел на Днепру

к старику Розинеру — несчастному лесопильному компаньону. Мудрый семьянин и старейшина лесного дела сидел на теплой шершавой доске. У ног его лежали нежные как гагачий пух опилки. Он понюхал щепотку древесной пыли и сказал:

— Эта балка больна — чахоточная… Разве так пахнет здоровое дерево?

И взглянув на меня желтыми овечьими глазами, заплакал, как плачет дерево — смолой.

— Вы не знаете, что такое частный капитал! Частный капитал это мученик! — и старик развел руками, изображая беспомощность и казнь частного капитала.

Мученики частного капитала чтут память знаменитого подрядчика Гинзбурга,

баснословного домовладельца,

который умер нищим (киевляне любят сильные выражения) в советской больнице. Но можно еще жить, пока есть крепкое изюмное вино, любой день превращающее в Пасху, густые прозрачные сливянки, чей вкус само удивление, и солоноватое вишневое варенье.

На этот раз я не застал в Киеве никаких слухов и никаких крылатых вымыслов за исключением твердой уверенности, что в Ленинграде идет снег.

Одно в Киеве очень страшно: это страх людей перед увольнением, перед безработицей.

— У меня в жизни была цель. Много ли человеку нужно? Маленькую службочку!

Потерять работу можно по увольнению (режим экономии) и украинизации (незнание государственного языка), но получить ее невозможно. Сокращенный или сокращенная даже не сопротивляются, а просто обмирают как жук, перевернутый на спину, или ошпаренная муха. Заболевших раком не убивают, но их сторонятся.

Вместо серной кислоты обиженные киевские жены мстят мужьям, добиваясь их увольнения. Я слышал такие рассказы в зловеще-романтическом киевском стиле. Прислушайтесь к говору киевской толпы: какие неожиданные, какие странные обороты! Южно-русское наречие цветет — нельзя отказать ему в выразительности.

— Не езди коляску в тени, езди ее по солнцу!

А сколько милых выражений, произносимых нараспев, как формулы жизнелюбия: «Она цветет как роза», «Он здоров как бык» — и на все лады спрягаемый глагол «поправляться».

Да, велико жизнелюбие киевлян. У входа в пышные приднепровские сады стоят палатки с медицинскими весами, тут же «докторский электрический автомат», помогающий от всех болезней. Очередь на весы, очередь к автомату.

На Прорезной

я видел богомолок. Сотня босых баб шла гуськом, а впереди — монашек-чичероне. Бабы шли, не озираясь, слепые ко всему окружению, не любопытные и враждебные, как по турецкому городу.

Странное и горькое впечатление от нынешнего Киева. Необычайно по-прежнему жизнелюбие маленьких людей и глубока их беспомощность. У города большая и живучая душа. Глубоким тройным дыханием дышит украино-еврейский-русский город.

Немногое напоминает о годах эпической борьбы. Еще торчит на Крещатике остов семиэтажной громады, зияющей сквозными пролетами как Колизей, а напротив другая громада с банковскими вывесками.

 Днепр входит в берега.

Пространство врывается в город отовсюду, и широкая просека Бибиковского бульвара по-прежнему открыта — на этот раз не вражеским полчищам, а теплым майским ветрам.

---

Пусть я была упряма, но, где моя панама?

2015-05-09 01:23:47 (читать в оригинале)

Младшенький примеряет на себя сто панам. За неделю.
У меня, всего-то, несколько шляп и шляпок -- сиротка.
Правда, вот цилиндр в музее почтовой станции П.-Х. временно одолжила,

 

пока старшенький отвлекал старшенькую<-не >нестрашненькую служительницу музея.

Она была хороша крикливостью, я -- наоборот.

Но я ее понимаю. Было бы у меня такое з.п. (зеленое пальто), я бы тоже не молчала.

 

 

---

В ком сердце есть, тот должен слышать время, как твой корбаль идет ко дну (Н. Я. Мандельштам)

2015-05-09 00:42:13 (читать в оригинале)

Где-то когда-то, на самом деле на излете октября 1899 года в Саратове, в многодетной семье евреев Хазиных, по жизненным обстоятельствам крещеных (отец был сыном кантониста, мать -- врач) родился очередной младшенький ребенок, по оказии -- девочка. Назвали Наденькой. С надеждой немалая семья тут же переехала в Киев, поселилась на Рейтарской. Оттуда Наденька и пошла в ученье -- женскую гимназию Аделаиды Жекулиной (урожденной Евреиновой), потому, что ученье -- свет, а Аделаида Е., которая назвалась Ж., в нем толк знала.

1 мая судьбоносного года 1919-го, когда одни власти уходили, а другие приходили в Город, уходили-приходили, приходили-уходили, при том неоднократно, порой по несколько раз в месяц, а то и в один день, Наденька в городском арт-кафе (как нынче это дело называют) под названием «Х. Л. А. М» (Х. -- художники,  Л. -- литераторы, А. --- артисты, М. -- музыканты), в общем, в подвале отеля "Континенталь" (угол нынешний Майдана и ул.  Городецкого, то здание, что консерваториями кличут) в свои цветущие двадцать лет повстречала Осю. Ося по паспорту был Мандельштам.

А дальше, если вы немного в теме, то знаете и про Л. Ч.  и про А. Х., но это -- про баб, а я, собственно, хотела этим начать про другое ---  новый цикл про любовь. Любовь к Городу в воспоминаниях.

И, конечно же, первое слово дам Осипу. Так хочу! В его словах -- Надежда.

І часть

Киев. Самый живучий город Украины. Стоят каштаны в свечках — розово-желтых хлопушках-султанах.

Молодые дамы в контрабандных шелковых жакетах.

Погромный липовый пух в нервическом майском воздухе. Глазастые большеротые дети. Уличный сапожник работает под липами жизнерадостно и ритмично… Старые «молочарни», где северные пришельцы заедали простоквашей и пышками гром петлюровских пушек, все еще на местах. Они еще помнят последнего киевского сноба, который ходил по Крещатику в панические дни в лаковых туфлях-лодочках и с клетчатым пледом, разговаривая на самом вежливом птичьем языке. И помнят Гришеньку Рабиновича, бильярдного мазчика из петербургского кафе Рейтер, которому довелось на мгновение стать начальником уголовного розыска и милиции.

В центре Киева огромные дома-ковчеги,

а в воротах этих гигантов, вмещающих население атлантического парохода, вывешены грозные предупреждения неплательщикам за воду, какие-то грошовые разметки и раскладки.

Слышу под ногами какое-то бормотание. Это хедер? Нет… Молитвенный дом в подвале.

Сотня почтенных мужей в полосатых талесах разместилась как школьники за желтыми, тесными партами. Никто не обращает на них внимания. Сюда бы художника Шагала!

Да, киевский дом это ковчег, шатаемый бурей, скрипучий, жизнелюбивый. Нигде, как в Киеве, не осязаемо величие управдома, нигде так не романтична борьба за площадь. Здесь шепчут с суеверным страхом: «Эта швея делает квартирную политику — за ней ухаживает сам Ботвинник!»

Каждая киевская квартира — романтический мирок, раздираемый ненавистью, завистью, сложной интригой. В проходных комнатах живут демобилизованные красноармейцы, без белья, без вещей и вообще без ничего. Терроризированные жильцы варят им на примусах и покупают носовые платки.

Киевский дом — ковчег паники и злословия. Выходит погулять под каштанами Драч — крошечный человек с крысиной головой.

— Знаете, кто он? Он подпольный адвокат. Его специальность — третейские суды. К нему приезжают даже из Винницы.

В самом деле, за стеной у Драча идет непрестанный суд. Сложные вопросы аренды, распри мелких компаньонов, всяческий дележ, ликвидация довоенных долгов — велика и обильна юрисдикция Драча. К нему приезжают из местечек. Он присудил бывшего подрядчика, задолжавшего кому-то сто царских тысяч, выплачивать по тридцать рублей в месяц, — и тот платит.

Клуб откомхоза и пищевкуса.

На афише «Мандат». Потом бал. Ночью улица наполняется неистовым ревом. С непривычки страшно.

 На Крещатике и на улице Марата отпечаток какого-то варшавского, кондитерского глянца.

Отель «Континенталь» — когда-то цитадель ответственных работников — восстановил все свои инкрустации.

Из каждого окна торчит по джазбандному негру. Толпа вперяет взоры на балкон второго этажа. Что случилось? Там Дуров кого-то чешет…

Киевляне гордятся: все к ним приехали! В городе сразу: настоящий джазбанд, Еврейский Камерный из Москвы, Мейерхольд и Дуров, не говоря уже о других.

Колченогий карлик Дурова выводит погулять знаменитую собаку-математика — событие!

Негр идет с саксофоном — событие! Еврейские денди — актеры из Камерного — остановились на углу — опять событие!

Среди бела дня на Крещатике действует рулетка-буль. Тишина похоронного бюро. Матовые котлы стола вспыхивают электричеством. В тощем азарте мечутся два-три невзрачных клиента. Эта убогая рулетка днем была зловещей.

Всякое происшествие в Киеве вырастает в легенду. Так например, я десятки раз слышал о беспризорном, который укусил даму с ридикюлем и заразил ее страшной болезнью.

Беспризорные в пышных лохмотьях, просвечивающих итальянской оливковой наготой, дежурят у кафе. Таких отобранных, лукавых и живописных беспризорных я не видел нигде.

Террасами громоздится великий днепровский город, переживший беду.

Дом-улица «Пассаж», обкуренный серой военного коммунизма…

И славные дома-руины… Против бывшей Думы — Губкома — Марксов памятник. Нет, это не Маркс, это что-то другое! Может, это замечательный управдом или гениальный бухгалтер? Нет, это Маркс.

Киев коллегии Павла Галагана,

губернатора Фундуклея,

Киев лесковских анекдотов и чаепитий в липовом саду

вкраплен здесь и там в окружную советскую столицу. Есть горбатые сложные проходные дворы, пустыри и просеки среди камня, и внимательный прохожий, заглянув под вечер в любое окно, увидит скудную вечерю еврейской семьи — булку-халу, селедку и чай на столе.

(...)