Циничка Голосов: 1 Адрес блога: http://www.liveinternet.ru/users/658348/ Добавлен: 2007-12-12 18:09:28 блограйдером Futurolog

Без заголовка

Поехали со старшеньким, уже вчера, за языком, бараном  и прочими едами. Нашли только утку, да и то не сразу. Впрочем, домой принесли,  кроме птицы, довольно много дохрена. Зачем? - уже не вопрос, а обряд, ритуал. Кстати, мандарины те, что с листиками, оказались самыми вкусными, едой, все остальное - жрачка. Простите, люди, но в новогодье мы - свиньи. 

Госсударственный музей игрушки. Ч.1. В лесу родилась ёлочка

Как-то мы все стремительно, безвозвратно выросли, огрубели, перестали летать во сне, верить в сказку, синюю птицу, в то, что ночью все игрушки оживают. Мы стали скучными, пресными, степенными дядями и тетями, ведущими серьезные разговоры о поиске радости в жизни и смысле счастья. С каждым годом наш мир все больше размывается, краски блекнут, уже и радуга стала для нас банальным физическим явлением, снег – обстоятельством, мороз – причиной, а мелок – просто кусочком осадочной горной породы, а вовсе не призывом к игре в классики. Но каждый год в конце декабря, накануне прихода Януса – бога выбора, двери и всех начал, мы достаем из закромов волшебные коробки. Золото и серебро мишуры, разноцветные шары, фигурки животных, райские птицы, снеговики, деды-морозы и румяные снегурочки, снежинки, бенгальские огни, хлопушки, конфетти, милые сердцу открытки, маскарадные маски…  и, конечно же, запах хвои и мандаринов в новогодье – это с детства навеки запахи счастья, стигмы волшебства и чуда.

Ёлка насколько крепко вошла в наш дом, что никому и в голову не приходит, что она "нерусская". На самом деле, традиция наряжать ёлку зародилась в Германии, там, среди немецких народов, бытовал обычай в новогодье ходить в дремучий лес и украшать хвойное деревцо как символ неумирающей природы, цветными тряпочками и освещать свечами.

Царь Петя Первый, как знаем, был далеко не дурак, норов имел суров, не только бороды стриг, календари менял, но и лютеранский обычай – украшать рождественское деревцо России привил. Так, царским указом от 20 декабря 1699 года было велено не только вести летоисчисление от Рождества Христова, а день "новолетия" отмечать 1 января, но и предписывалось в новогодний праздник ракеты пускать, огни зажигать и украшать столицу (Москву еще тогда) хвоей.

После смерти императора все вернулось на круги своя, его рекомендации в России были позабыты, о рождественской еле в приличном обществе не вспоминали вплоть до тридцатых-сороковых годов 19 в., а вот в кабаках она прижилась, стала родной, буквально опознавательным знаком питейных заведений. Перед сменой календаря ёлку привязывали к колу, установленному на крыше, или же втыкали у ворот, где она желтела и сохла до следующего нового года, до новой ёлки. По причине этого кабаки стали звать "ёлками" или "Иванами-ёлкиными", а в народе появились эвфемизмы: "ёлку поднять" – пьянствовать, "идти под ёлку" или "ёлка упала, пойдем поднимать" – идти в кабак, "быть под ёлкой" – находиться в кабаке, "елкин" – состояние алкогольного опьянения.

Считается, что первое рождественское дерево в императорской семье было установлено 24 декабря 1817 г. в Москве, в Кремле (где царская семья проводила зиму) по инициативе свежеиспеченной молоденькой жены Николаши Первого – Александры Федоровны (в девичестве Шарлотты Прусской). Вполне естественно, что Шарлотта, будучи взращенной в Берлине, перебравшись на новое место жительства, привезла и усвоенные на родине традиции. А уже в 1830-1840 гг. мода на рождественское дерево, украшенное конфетами, пряниками, цветами и лентами, яблоками и грецкими золочеными орехами, освещенная разноцветными восковыми свечами и фонариками, входит скорым шагом и в бытовую жизнь русскоязычной знати. Во второй половине 19 в. немецкий обычай прочно вошел в жизнь Петербурга. Готовые, украшенные ёлки, в канун Рождества поступают в продажу… кондитерских!

Если в доме есть дети, редкая ёлка обходиться без самоделок. Помните, конечно же, вы помните школьные уроки труда, все эти снежинки, километры гирлянд-цепочек из цветной бумаги, снеговиков из ваты, котиков в юбках и принцесс в красном. Красный – значит, красивый. 

Очень хочется надеяться, что эти милые зверушки, сделанные теплыми руками одиннадцатилетней девочки с добрым и открытым миру сердцем, встретят не только 2014 год, но и 3014. Имеют полное право!

И этот переросток Умка, и совы пусть тоже вместо нас поглядят на светлое будущее с высокой, стройной, чудесной вечнозеленой красавицы. И расскажут детям волшебную сказку о победе добра над злом.

Ангелы всякие важны, ангелы всякие нужны.

Мы перестали не только лазать в окна к любимым женщинам, но и делать большие и хорошие глупости – поздравлять друг друга на Новый год открытками. 

Помню, как в младших классах школы на продленке мы выглядывали в окна тетю-почтальона с толстой сумкой на ремне, помню, как весь конец декабря, ежедневно экономили на буфете, копили заветные шесть копеек, чтобы купить очередную новогоднюю открытку – глянцевую, гладкую на ощупь, остро пахнущую типографской краской и приближающимся праздником волшебства и сказки. 

Чем ярче блестит ёлка, тем она наряднее. 

Изначально верхушка ели венчалась Вифлеемской звездой, ангелом или рождественской феей, в советское время их заменила кремлевская звезда, в семидесятые вместо непременной красной пятиконечной звезды в домах  появляется верхушка-пик на западный манер (там они появились еще в 19 в.). В СССР пика впервые появилась в виде ракеты, отрывающейся от земли (60-е гг.).

Атмосферу зимнего дерева создавали блестки (иней), вырезанные из бумаги снежинки или попросту кусочки ваты, разложенные на ветках. Ствол дерева укутывали в белую бумагу или ткань, обворачивали аптекарской ватой, посыпанной блестками.

С конца 19 в. Ёлка становится настоящим детским праздником, волнующим, волшебным, она связывается не только с Рождеством, но и с Новым годом, зимой, а ее пространство – с лесом. Теперь из лесу ёлку приносит русский старичок Мороз, «срубивший нашу ёлочку под самый корешок». 

Дед Мороз бумажный -
Он седой и важный,
С бородою и мешком,
С деревянным посошком... (с)

Вокруг ёлки кружатся снежинки – девочки, одетые в белоснежные платья

Вот так ёлка, не смотря ни на что, сумела остаться исключительно гибким ритуальным объектом, любимой самыми разными людьми, в первую очередь – детьми. Мы с вами, конечно, давно уже не дети, но каждый год в преддверии Нового года живем в ожидании чуда, а домашняя ёлка для нас самая желанная, самая нарядная, самая волшебная, место, где собирается семья, самые родные, любимые, близкие друзья. 

И каждый год на исходе декабря, доставая из закромов ту самую волшебную коробку, подержите в руках подольше каждый шарик, каждую игрушку, ведь каждая из них – это кусочек волшебства и чья-то сказочная история. И, конечно же, загадывайте, загадывайте желания, не ленитесь, верьте, что на всех Дедов Морозов хватит. 

Я создана из глины

Чем ближе к смерти, тем стремительнее времени ход, как будто чья-то невидимая рука подкручивает ходики, торопит событие. Год истончается, тает, оплывает огарком свечи, опадает под ноги усохшими календарными страницами. Бежишь, торопишься, пытаешься растянуть сутки, дабы успеть, просеиваешь тщательно, неистово ежедневное на важное и срочное. Но, ведь знаешь, крепко знаешь, что всех книг не перечитать, все танцы не перетанцевать, всех платьев не сносить, все искусство не вкусить, тут бы главное успеть - своих всех родных, любимых теплом обнять, напоить жаром глаз, успеть сказать им самое-самое важное, просеянное через мелкое сито.

Сейчас мне кажется, что это было буквально вчера, но, с помощью простых арифметических действий оказывается, что четырнадцать лет назад, на исходе 1999 года (как стремительно и неумолимо время!). Был конец осени или начало зимы, в памяти, увы, теперь даты смазаны, осталась только картинка, застывший кадр из немого черно-белого кино, но и он с годами выцветает, размывается водами прожитых лет. Во все глаза черная остывшая земля, подернутая сизой изморозью, застывший в слюдяных лужицах мир - опрокинутое плотное, воспаленное, набухшее свинцом небо, изъязвленное трещинами графики осиротевших без листьев, голых ветками деревьев… я выбежала на крыльцо приемного отделения больницы под продувные ветра распахнутым сердцем, там и закляла, пытаясь проглотить в слепом и глухом одиночестве надсадные, царапающие острой ледяной болью, немые слезы. Мой уютный, теплый мир детства треснул, раскололся, разлетелся в мелкие осколки – не склеить. То, что я все эти недели подозревала, но боялась произнести вслух (как будто, если промолчать, то это не случится), верифицировали. Диагноз подтвердился: неоперабельный рак, метастазы, сухим, вымороженным остатком – несколько месяцев боли, готовьтесь, крепитесь.

Она была со мной всегда, с первых дней. Была воздухом, землей и водой, огнем для меня была. Качала, баюкала, читала сказки, рассказывала байки и были, она знала обо мне все, даже то, что не рассказывают родителям и друзьям. Мы вместе брали вершины гор (с ее-то больными ногами), купались в море (она так и не научилась плавать), шили ей первые брюки (женщинам моего поколения это негоже, но, раз ты настаиваешь). Да что там говорить, мы вместе прожили на двоих мои все эти годы до. Ясли, садик, школа, институт, за руку, под руку, первые каблуки, мои друзья – ее друзья (я порой даже где-то ревновала, да),  первые влюбленности (маме – ни слова!), настоящая созревшая любовь – будущий муж (всегда звала его только ласкательно: Вовочка, приняла внуком), потом правнук, мой сын, наш сын, лучше няньки не сыскать, не просто тетешкала, а растила, взращивала (смеси, супы, коляски, сказки, колыбельные ему сочиненные, ей восемьдесят, правнуку год, а она, ать, и баллады писать – проклюнулось, окрепло хорошим словцом при семи-то классах образования). Мне всегда казалось, что она будет вечной, монолитным гранитом, переживет нас всех с ее-то жизненной силой, но только казалось…

Зиму бабушка пережила, но после Рождества резко ослабла, обмякла, слегла. Диагнозом мы так ей и не признались (она всегда и без нас все знала всегда),  угасала догорающей свечой. К весне вовсе перестала вставать с постели, все чаще и чаще бредила, разговаривала с умершими родственниками - матерью, отцом, сестрами и мужем. Большой боли, надеюсь, не испытывала, очень надеюсь, что морфий давал заявленный фармакотерапией эффект. Мы все вокруг понимали, и про нее, и про близкий исход, исход нашего хрупкого мира, который держался на ней, как на связующей нити, но лицо держали, крепились, хватило ума, сил в сезонном белым снегом авитаминозе и цемента связующего, размолвки начались потом (но это отдельная история, вернее истории). Последний раз я приехала к ней живой в канун. Помню: земля уже проснулась и выстрелила клейким, пронзительно сочным, прозрачно-зеленым, пахло и кружило пробуждением до головокружения. Весь снег уже сошел, сияло вымытое солнцем лазурное небо – глубокое, бездонное, деревья, покрытые пробивающимся пушком, расправились и нахохрились ветками, птицы, весело курлыкая, возвращались в родные края. И я возвращалась с ними, неистово веруя.

Жизнь ее к тому часу утекала по капле, сочилась березовым соком. Ее дочь, моя тетка, опередила меня на два дня. Все эти часы сидела у постели умирающей, держала крепко за руки, боясь… ни слова, ни всхлипа, немая тишина…

Помню только, как ворвалась с дороги, не раздевшись, не разувшись в свою бывшую детскую, когда-то пахнущую молоком и пряниками, скрипучим несмазанным колесом прядки, на которой бабушка под сказки пряла тонкую шерстяную нить для будущих теплых носков, ворвалась и упала на колени перед чужим, худым телом, пропитанным камфарой, и разрыдалась наконец-то за все эти месяцы навзрыд. И она открыла глаза: Наташенька, внучечка… я так тебя люблю… и я тебя…

Это были наши последние слова, сказанные друг другу вживую. Мы успели. Успели на исходе сказать друг другу самое важное, самое срочное, самое… через четыре дня ее не стало, погасла свеча. Почти четырнадцать лет, но память жива, и благодаря ей в канун я всегда вспоминаю главное –  успеть, наплевав на ежедневное важное и срочное, своих всех родных, любимых теплом обнять, напоить жаром глаз, успеть сказать: я люблю!..

К нам приехала губная гармошка

Знаете, если не ждать полночь на первое, и начать дарить подарки сразу, тут же, как их переслал курьером Дед Мороз, то можно отлично скрасить до прихода новогодья не только досуг семьи, но и сон соседей. Кстати, в очередной раз убеждаюсь, насколько собаки удивительно тонкие ценители музыки. От фальшивого подражания младшенького Бобу Дилану пёс Сёма испуганно прячется, а настоящего очень даже ценит пронзительно-гортанным вау-вав.

Садилась вьюга на толпу среди веселья беззаветного (с)

Холодный, промозглый сентябрь компенсировали теплым декабрем, видать, не зря мы тут страдали. Стойкий плюс, пахнет влажным, набухшим, ветреным мартом, травы встрепенулась и прут зеленым, под окнами неистово орут коты, по вечерам клубятся волшебством туманы. И даже солнце здесь, на этом зимнем курорте для отчаявшихся, подают десертом третий день подряд, пусть по чайной ложечке, но настоящее, не бутафорское восковое, а сочащееся жизнью солнце на ярко-голубом эмалевом блюдце-небе. Вот только пения птиц не слышно - далеко улетели. Но некоторым в этом пьянящем обмане начинает казаться, что жить легко, не сложнее, чем забросить в топку прохудившийся, истончившийся до одного листа календарь, самое время шить сарафаны из ситца, примерять соломенные шляпки, доставать из закромов легкое верхнее и обнажающее нижнее, жизнь-то - вот она, расправляется. Им все, как с гуся вода, божья роса, и даже голубь - птица. Но ты, ты-то знаешь, что Город скоро нальется белым-пребелым снегом, как грудь молоком. И пока весь его не выпьешь, птицы не запоют.