Смерти нет. А когда она «есть», нас нет. Эпикур, этот незамеченный многими гений, был прав: пока человек жив, с собственной смертью он не встречается. Живому неизвестно, что такое смерть. Мы видим лишь трупы других существ, но собственной смерти в нашем непосредственном опыте-переживании нет. А если смерть «появляется», то человек умолкает навеки – превращается в труп, и уже не может рассказать живым что такое смерть. А если бы и мог, то это говорило бы лишь об одном – рассказывающий жив, а значит, неизбежны сомнения – а был ли он мёртв? Итак, все рассказы о смерти, как уничтожении, есть нарративы без реальной референциальной базы.    

    Когда я разбирал учение Александра Кожева, я сразу подметил его основную ошибку. Кожев говорит о смерти, как уничтожении, но так, как если бы человек знал, что это такое, и мог осмысленно к ней стремится в порыве самоубийцы. На самом деле, ни один самоубийца не желает смерти как уничтожения. Ничто – это лишь воображаемый фантазм. Самоубийца устаёт от наличного, не приемлет того, что выпало на его несчастную долю. И в смерти он хочет обрести лишь то, чего ему не хватало в наличном. Как правило, покоя. Но покой есть атрибут всё того же сущего. Чего бы не хотел от смерти самоубийца – это уже есть неизбежно сущее. Поэтому исходя из феноменологии, бессмысленно ставить вопрос о ничто. Это неизбежно приведёт к бессознательной контрабанде воображаемых выдумок о ничто.

    Жак Лакан, в этом смысле, последовательней Кожева – Лакан сразу переводит весь «дискурс ничто» в плоскость фантазмов и проблем бессознательного. Для Лакана нехватка есть основа Желания. Но лакановское Желание не есть стремления к смерти, как у Кожева, а есть стремление обрести недостижимую агальму – ауто агафон. Поэтому Желание и продуцирует метафорические заместители-Означающие неведомого Означаемого – самого Блага. Лаканианство невозможно понять вне платонического контекста философии Блага самого по себе, как высшей Красоты самой по себе. Ну да ладно.

    Когда я толкую о зазорах, я не имею в виду никакого такого ничто. Не знаю что это, и знать не хочу. И вообще вопрос – «что такое ничто?» – изначально оксюморонический, и тем самым лишённый всякого положительного смысла.

    В христианской и околохристианской культурной традиции многие мыслители склонны помещать вопрос о ничто в контекст вопроса о свободе выбора. Дескать, человек должен иметь право – быть ему или не быть вовсе. Дескать, основной вопрос философии – «почему есть всё, а не наоборот – ничто?». В конкретно-экзистенциальном выражении этот же вопрос формулируется по-другому – «стоит ли жизнь того, чтобы не покончить с ней самоубийством?» Та же фигня. Нечего нам противопоставить жизни. Жизнь феноменологически имеет границу не с ничто-смертью, а с неизвестным. Вот вообще неизвестным, до такой степени, что и говорить об этом некорректно. Просто надо молчать об этом, как советовал Витгенштейн. Мы всегда по эту сторону, мы – сущие, и сущие тотально. И с собственной смертью не встречаемся. Так вот свобода не имеет никакого отношения к надуманной дихотомии «сущее-ничто». Свобода – это просто беспрепятственное саморазворачивание сущего. Даже у животных есть инстинкт свободы.

    Но тут есть тонкость, которая, по-видимому, и провоцирует все эти подрывные разговоры о ничто, как залоге свободы. Сущее естествует в нашем восприятии, и по-другому никак. А режимы восприятия бывают разные. Хайдеггер был прав, когда говорил, что самое простое выражение Dasein’а – это настроение. Может для кого-то это новость, но настроения бывают разные. Одно из самых тягостных – душное давление естности. Бывает, что естность раздражает просто тем, что оно есть. Неотменяемо и тотально есть. От такого поневоле «на другой берег» захочешь. А если сущее тотально, то единственное спасение от его душняка в том, что уже не есть сущее. То есть в уничтожении. Простая логика. И дебильная. Дескать, человек может отказаться от сущего, если оно ему не по нраву. Но почему-то никто из подобных Гамлéтов не задаётся вопросом: почему, исходя из каких мотивов, человек может выбрать ничто? Человек, если он свободен и вменяем (а вменяемость есть качество свободы), всегда выбирает лучшее. Это бесспорно. А лучшее уже обладает каким-либо качеством, по которому его и называют лучшим, чем то, с чем его сравнивают. А качество обязательно уже есть сущее. Мало того. Чтобы сравнить что-то с чем-то, уж нужно уже иметь эти противопоставляемые штуки в восприятии. А воспринимать можно опять же только сущее.

    Но сущее в самом деле бывает давит – это факт переживания. Вот бывает такое, чего уж. Но кто сказал что сущее может лишь давить? Режимы восприятия могут быть разные, поскольку восприятие событийно. Тем самым, вопрос свободы переносится в мир сущего. Тут, в нашем странном, но таком прекрасном мире и надо искать свободу.

    И скажу сразу – сущее изначально ненавязчиво. Потому что есть онтологическая дифференциация сущего и бытия. Потому и возможны зазоры, как места, в которых сущие способны наконец-то быть просто самими собой. Но это уже совсем другая история.