Потеплел, подобрел так долго леденивший северный московский ветер, после знаменитого съезда. Мрачная эпоха сталинизма закончилась. Кенигсдорф, пробудившись после тяжелой, долгой зимы, с радостью, всей грудью вдохнул воздух перемен, робких, едва внятных, но подающих главное, в чем нуждается всякая жизнь - надежду.

И жизнь благодарно откликнулась. В ней проснулось когда-то давно забытое качество. Качество, воспетое еще ранним, еще не потерянным пролетарским писателем Горьким в патетическом лозунге: "Человек - звучит гордо!"  Возрожденная человечность сделала жизнь в стране сносной, но самое главное - значимой. Люди опять ощутили себя людьми.

Закипела, забурлила жизнь по-новому. Докатила оттепель и до горного поселка. Вместе с новой школой, лесокомбинатом, больницей, библиотеками, клубом, домом отдыха. Пришли новые фильмы, где через  тертые лозунги все смелее, все явственнее проявлялось старое-новое качество. Глубокая пропасть за короткий миг пролегла между сталинским бездушным кино и новой киноволной, воспевающей простые человеческие отношения. Целая вечность отделила  "Доярку и пастуха" от "Весны на Заречной улице".

Стало ближе, человечнее и новое писательское слово. Нет, это еще не была настоящая злая правда о революции, коллективизации, войне. Но это уже была первая попытка показать эти страшные явления с другой стороны. Показать человека просто как человека. Как бы то ни было, духовная жизнь, мощным потоком прорываясь через государственные заслоны, щедрым ручьем влилась и в Кенигсдорф. Этот период в его истории настолько важен, что я бы взял на себя смелость назвать его возрождением, началом нового расцвета.                                                                                                                                                                                                      

Кенигсдорф, учитывая его стратегическое положение в районе, уже в середине пятидесятых годов стал крепким, бурно развивающимся поселком, важным производственым, транспортным и культурным  узлом. Пересечением трудовых и материальных ресурсов. Он прекратил быть патриархальным, просто австрийским селением. Кадровый вопрос породил "переселение народов".  Поселок настоятельно требовал инженеров, техников, врачей, учителей. И Родина-мать не замедлила откликнуться. Со всех уголков необъятной хлынул трудовой поток. Кенигсдорф быстро и неизбежно превращался в своеобразный культурно-этнический котел. Мечты классиков марксизма благодатно и самым естественным образом воплотились  здесь в жизнь. В поселок прочно вошел интернационализм. Со всеми последствиями.

В шестидесятые поселок вступал уверенно, с гордо поднятой головой. Удивлял своей работоспособностью, рапортовал стране ежедневными подвигами, вывозил все больше и больше леса, напрягая изо всех сил жилы и железнодорожную ветвь. Родина благосклонно взирала с высоты, отмечала старательность новых подданных. Родина могла быть довольна. Кенигсдорф стал полноправным членом великой семьи народов. Кенигсдорф откликнулся на ее материнский призыв: отдать ей все, до остатка, не жалея, с радостью, самоотверженно, выполняя и перевыполняя, для нее, - родимой, самой лучшей, самой любимой. На зло всем врагам, всем темным силам, хотящим только одного: убить, раздавить, уничтожить первую страну в мире, мечтавшую, а, главное, могущую построить рай на страждущей земле, рай для всех. А значит и для этих простых тружеников Кенигсдорфа, понявших ее, всем сердцем принявших ее боли, ее стремления как свои, собственные.                                                                                                                                    

-3-

Жизнь в поселке полностью, круто и бесповоротно изменилась. Скинул  решительно, без сожаления, поселок с себя устаревший довоенный камзол. Примерил новую, более удобную, более соответствующую трудовой передовой, рабочую блузу. Нашел ее подходящей, совсем впору. И эта одежда, унифицированная, годящаяся всем, не признающая сословных и прочих отличий, отныне стала основным нарядом, будничным и праздничным, в радости и в горе, определяя на бесконечную временную дистанцию стереотип поведения, совокупность взглядов на окружающий мир, характер  жителя Кенигсдорфа, сделав его непохожим на жителей соседних сел.                                                                                                                                                                                                

Забылись, стерлись понемногу старые обиды и притеснения. Австрийцы, как и все, работали, учились, отдавали воинский долг, радовались, горевали, праздновали праздники, свои и чужие, общие для всех, ходили на демонстрации, - и никто уже не видел в них врага, да и не хотел видеть, предпочитая извлекать все выгоды из неизбежного совместного жития. А выгоды были немалые. Австриец был хорошим работником, пьющим умеренно и культурно. Всюду он был на своем месте. Степенный, неторопливый. Отрезал лишь, семь раз отмерив. Да и товарищем был надежным . Не подкачает. Выручит. Недавно рассказывает мне старый друг историю такую Подходит к нему мужик пожилой, из русинов. " Знаю отца твоего", - говорит, - "Хороший человек. Настоящий. Помню в пятидесятых приволочатся после выходных лесорубы в состоянии неузнавания матери родной и спят под вагоном. Залезть в него не могут. А фатер твой, машинист, к начальству не бежит, не жалуется. Берет каждого и в вагон запихивает. Затащит всех и тю-тю, на лесоучасток. Проснутся те на работе, диву даются, благодарят Петера, батю твоего. Времена то строгие были. Не в пример нашим!"                                                                                                                                      

Быт коренных жителей был налажен. Столетиями отутюжен. Дома, хоть и небольшие, но всегда чистенькие, аккуратные, покрашенные. Деревянные, теплые. Со знанием, надежно  построенные. Эта надежность чувствовалась во всем: в работе, быту и на отдыхе. Каждый знал, что у немца есть все. Придет , бывало, к нему сосед какой и спросит вещь, или инструмент. Косу, например. Вынесет ее хозяин и говорит: "Бери. пользуйся. Береги только. А главное после косьбы занеси, верни. Не забудь. А не занесешь, сам зайду, заберу. Только потом больше ничего не проси. Не дам. Не обижайся".  Принципиален был. Знал менталитет наш не по наслышке. Отношение наше философское, так сказать, к понятию отрешенности пространства и времени.                                                                                                                                                                

Было у него еще одно качество, особо ценимое мною. Не преклонялся, не гнулся особо  он перед властью. Нет. Не воевал австриец с ней, не конфронтировал. Наоборот, очень даже ладил. Мирненько так, можно сказать, сосуществовал. Несмотря на все старые обиды. Вот только равнодушен как то был. Не спешил родичаться. Вернее, совсем и не думал. Вот так и жили. Власть сама по себе, а он сам по себе. Вроде и на митинги ходил, и детей в пионеры отдавал, и партию со всеми славил. А все как-то отстраненно, лениво, не от души. Словно кошка, которая нужна только себе. Мол, пусть эта власть всенародная себе здравствует и процветает, а мы уж как-нибудь сами, по-старинке, как-то и без нее. Вот, в кирху тихонечко себе сходим, в ресторане после мессы посидим, ну так слегка, чинно, без мордобоев. На работу вовремя явимся. Вот вам крест! Мы ж понимаем.  Долг трудовой без всяких отдадим. Да, пожалуй, лучше других. В грязь не ударим. Политический момент хорошо ощушаем. Давно обучены партией нашей родной. Вот только, как бы поделикатней, попонятней. Вы уж там сами со своими светлыми идеями. Нет, если, что, мы, конечно, поможем. Развернемся, мало не покажется! Но, это если надо. А пока может как-то без нас, как-то сами. Дел много! Вон Пасха на носу. Вам , конечно, все равно. Вы неверующи. Без Бога можете обойтись. Вон куда мысля передовая занесла. А нам, знаете ли, традицию соблюсти надо. А то предки не поймут. В небесной помощи откажут.                                                                                                                                                                    

 Да и, вообще, камарады дорогие. Мы, конечно, власть уважаем.  Как же ее не уважать, самую справедливую, самую гуманную? Вот только память мерзкая -  заноза тлетворная, мешает нашему, навеки тесному сплочению. Скептицизм подлый с древности в нас сидит. Уж больно много властей мы здеся пережили. Кто только жизнь нашу в правильный путь не пинал? И свои, австрияки, и мадьяры родные, и чехляндцы, и стрельцы карпатские на пару деньков кофию попить забегали. Поди теперь веру в несокрушимую вечнось мирового порядка возроди. Это, господа-товарищи, дело весьма неблагодарное. Пока возродишь, пока подымешь, глядь, а вас уже и нету. И след простыл. Что тогда с любовью, в сердце к вам взлелеянной, делать? Куда девать? Так ведь и симпатию к человечеству уронить можно.                                                                                                                                                                                

Однако, практически безразличное отношение к народной власти, не помешало австрийцам сблизиться с новыми жителями Кенигсдорфа. Это не было братанием, киданием в объятия без разбора. Некая нордическая холодность, стариковская сдержанность сквозила с их стороны. Или может так казалось русинам, за тысячелетие вовсе не утративших славянскую открытость, свою быстро взрывающуюся и так же скоро остывающую любовь-ненависть ко всем, с кем приходилось иметь дело. Австрийцы выдавали свои чувства скупо, почти стыдясь, как бы скрывая, не спеша. Зато их отношения были всегда надежны, ровно благожелательны, не изменяясь, подобно ветру, от настроения. Практическое отношение к жизни, здравый рассудок во всем, вера лишь в то, что можно проверить опытом, глубокое презрение к демагогии, как к делу весьма не прагматичному, выделяли  их в довольно выгодную сторону и во многом вошли  в общий тип  ментального характера кенигсдорфца в целом.