Ермоловская_Татьяна Голосов: 1 Адрес блога: http://ertata.ru/ Добавлен:

Демократия в системе капитализма: суть, фасад, демонтаж

2014-02-06 16:45:57 (читать в оригинале)



Специфика демократии как реальности конкретной социальной системы — капиталистической; показывается процесс её демонтажа, резко ускорившийся в 1980-1990-е годы.

О кризисе демократии на Западе говорят довольно давно, как минимум четыре десятилетия. При этом необходимо отметить, что демонтируется не демократия вообще, а та форма, которая сложилась в североатлантическом ядре (США, Западная Европа) капиталистической системы в 1945-1975 гг. и которая представляет собой пик, наивысший уровень развития буржуазной демократии. Причем уровень этот был достигнут не столько по логике капитализма самого по себе, сколько вопреки ей. В связи с этим то, что ряд исследователей именуют «кризисом демократии» конца ХХ — начала XXI в., представляет собой не что иное, как возвращение буржуазного общества к своей норме. Есть и другие трактовки кризиса демократии, о которых будет сказано ниже.


Главное заключается в том, что демократия — это некая идеальная, пропагандистски провозглашаемая форма, реальное наполнение которой содержанием никогда не было полным и всегда было результатом борьбы различных социальных сил. Аналогичным образом и нынешний кризис демократии на Западе есть результат деятельности определенных социальных сил, прежде всего транснациональных олигархий, «глобалитариев» («глобализация плюс тоталитаризм»). Однако прежде чем говорить о текущем историческом моменте, необходимо, во-первых, сказать несколько слов о термине «демократия»; во-вторых, о реальности буржуазной демократии, которая всегда была нетождественна себе как «воле и представлению». После этого перейдем к вопросу о демократическом «всплеске» 1945-1975 гг., его причинах и, наконец, обратимся к нынешнему демонтажу демократических институтов как несущих конструкций послевоенного капитализма.

Термин «демократия» («власть демоса», т. е. народа) — один из самых многосмысленных, и в силу этой многосмысленности и аморфности он не может считаться строго научным, располагаясь на грани между наукой и идеологией и тяготея в большей степени к последней. Исходно под демократией понималось народовластие, которое противопоставлялось, с одной стороны, охлократии (власти толпы), с другой — аристократии/олигархии и монархии/тирании. В этом контексте термин «демократия» также используется для обозначения прав и свобод граждан, как правило, формальных. Наполнены ли они реальным содержанием и если да, то насколько, — это вопрос, связанный не с демократией самой по себе, а с конкретной социальной системой, с той степенью, которую в зависимости от природы этой системы и конкретной ситуации «сложения — вычитания» социальных (классовых) интересов допускают хозяева этой системы.

С учетом наличия или отсутствия этих прав и свобод (декларирование свободы и равноправия граждан, признание воли большинства в качестве источника власти и т. п.) термин «демократия» используется для характеристики типа государственности и самого государства. Таким образом, чаще всего в идеологических схемах и научно-идеологических теориях термин «демократия» используется в государственно-политическом и правовом измерениях. Наконец, в буржуазном обществе демократия была провозглашена одной из высших ценностей и, как следствие, мерой прогресса (отсюда формула «демократия и прогресс»). В соответствии с этой мерой Запад оценивал прогрессивность тех или иных обществ, т. е. их заподоподобие, готовность копировать буржуазный Запад, признавая его неким эталоном, а западный meum — универсальным verum.

Необходимо — в условиях существования того, что именуют «гражданским обществом», — различать государственную и гражданскую демократии. Кроме того, необходимо различать абстрактную, идеологизированную демократию, с одной стороны, и ее реальные формы в их конкретном содержании, с другой. Нарастание разрыва между «идеальным» и «реальным» и составляет суть эволюции демократии на Западе — эволюции, которая в 1970-е годы вступила в полосу кризиса, а по сути — демонтажа демократии как реальности при относительном сохранении демократии как идеологемы, за которой, по сути, уже нет никакого содержания или оно, в лучшем случае, минимально. Демократия всегда была лишь элементом, преимущественно внешним, западной (буржуазной) властной конструкции, которая в целом не являлась и не является демократической. Другое дело, что на определенном этапе развития буржуазного общества, борьбы буржуазии с феодализмом и тем, что неточно именуют абсолютизмом, элемент «демократии» занимал более или менее значительное место во властной конструкции. На Западе он играл определенную роль, которая в еще большей степени раздувалась в пропагандистских целях, особенно в период противостояния капиталистического Запада Советскому Союзу как системному антикапитализму, как альтернативной мировой системе. Не случайно, что, стартовав в 1970-е годы, кризис демократии на Западе прорвался после разрушения СССР, когда хозяевам капиталистической системы уже не надо было — не перед кем и незачем — сохранять демократический фасад. Повторим однако: в последние 30-40 лет произошел лишь переход количества в качество, постепенная, ползучая дедемократизация (раздемократизация) Запада (т. е. ликвидация даже тех куцых форм, которые стали результатом, нередко побочным и непредвиденным, борьбы буржуазии за власть) началась значительно раньше — со времени завоевания буржуазией власти в «эпоху революций» (Э. Хобсбоум) — 1789-1848 гг.

Реально буржуазия боролась за демократию в XVIII — первой половине XIX в., т. е. организовывала и использовала то, что впоследствии стали именовать «буржуазными революциями». Что же касается класса, совершающего революцию, то, как писали К. Маркс и Ф. Энгельс, «уже по одному тому, что он противостоит другому классу, —с самого начала выступает не как класс, а как представитель всего общества; он фигурирует в виде всей массы общества в противовес единственному господствующему классу. Происходит это оттого, что вначале его интерес еще связан более или менее с общим интересом всех остальных негосподствующих классов, не успев еще под давлением отношений, существовавших до тех пор, развиться в особый интерес особого класса» (Маркс, Энгельс, 1955: 47).

Здесь необходимо отметить, что Маркс и Энгельс несколько упростили, спрямили ситуацию: на самом деле нередко класс, совершающий революцию, совершает ее не только против прежних господ, но — автоматически — против прежних и будущих негоспод, хотя ratio в тезисе есть, тем более что на полях Маркс зафиксировал конкретные истоки «всеобщности» интересов, среди них — иллюзия общих интересов и самообман идеологов. В любом случае демократия была одним из знамен борьбы эпохи революций, причем за этим знаменем было определенное содержание — это содержание вынуждены были допускать, и в течение какого-то (исторически непродолжительного) времени оно получило возможность относительно автономной жизни. Однако как только власть была взята буржуазией (или был достигнут компромисс между буржуазией и аристократией Старого порядка), начал развиваться противоречивый процесс. С одной стороны, с 1860-х годов буржуазия (прежде всего в Великобритании, но затем и в других странах североатлантической зоны) начала включать трудящиеся классы, в первую очередь рабочих, в политический процесс, распространяя на них избирательное право, разрешая создавать свои политические партии и движения и т. д. То есть внешне налицо развитие демократии, столь пугавшее многих консерваторов. С другой стороны, чем более демократичными становились внешние формы, фасад буржуазного общества, тем в большей степени реальная власть уходила в тень, в закрытые, по сути, антидемократические наднациональные структуры мирового согласования и управления: в масонские, парамасонские, а с конца XIX в. — в принципиально иные, уже не унаследованные буржуазией от старопорядкового (XV-XVII вв.) прошлого, а созданные ею самой на буржуазной же основе («Мы»/«Группа» Родса, Общество Милнера и др.).

В двухконтурной системе власти буржуазного общества, окончательно оформившейся к концу XIX в., партии и официальные институты, государственно-политические структуры национального уровня все больше превращались в функциональные органы клубов и лож, т. е. закрытых структур наднационального уровня. В такой ситуации развивающаяся демократизация фасада, т. е. формальная демократизация, не просто компенсировалась, а подрывалась содержательной раздемократизацией. Иными словами, демократический элемент власти становился все меньшим и все менее значимым.

Не должен вводить в заблуждение и факт внешней демократизации, проявлявшийся в возникновении рабочих (лейбористы, социалисты, социал-демократы) партий. Как верно заметил И. Валлерстайн, капитализм — единственная система, которая легализует политическую оппозицию себе (т. е. своим хозяевам). В результате представители негосподствующих групп получают доступ к политике, к политической игре, но по правилам, написанным господами (т. е. буржуазией), которые свои частные классовые правила и интересы представляют в виде общих, универсальных, надклассовых национальных, умело направляя любой протест в прокрустово ложе демократии и пережевывая его ее «безжалостными челюстями». Происходит политическое одомашнивание социально опасных классов, а демократия становится формой сохранения иерархии и сдерживания оппозиционных движений определенными рамками. Нужно помнить, что демократические правила и институты созданы недемократическими силами и слоями в недемократических целях и выступают в качестве функций, внешнего контура закрытых структур.

Впрочем, в истории капиталистической системы, ее североатлантического ядра порой происходили «расширения демократии», но они были вызваны внешними, экстраординарными обстоятельствами (войны, революции, факт существования СССР) и носили исторически краткосрочный характер — несколько десятилетий.

Так, Октябрьская революция, происшедшая за пределами Запада, открыла новую эпоху в развитии демократии на самом Западе. Во-первых, сама революция возникла в условиях мирового кризиса, вызвавшего демократический подъем, который несколько ослабил давление «железной пяты». Во-вторых, с возникновением СССР наряду с буржуазной демократией появился новый, альтернативный тип демократии — социалистический, основанный не на правах индивида, а на социальной справедливости. Поскольку советский строй был отрицанием одновременно и самодержавия, и капитализма, у социалистической демократии в Советской России оказалось два источника: во-первых, такая традиционная ценность русской цивилизации, как социальная справедливость, которую Гольштейн — Готторн — Романовская империя явно попирала с 1762 г.; во-вторых, идущий от европеского якобинства примат коллективного блага над индивидуальным. Надо помнить, что русская революция была далеко не только русским явлением, но в равной степени общеевропейским и мировым: это была реализация на русской почве левого, демократического (якобинского) проекта Модерна. Иными словами, само возникновение СССР стало фактором, который усугубил кризис буржуазной демократии, вызванный Первой мировой войной.

Ответом «демократического Запада» на кризис демократии первой четверти ХХ в. стало возникновение правоавторитарных и тоталитарных режимов. Даже в «цитадели демократии» — Великобритании и особенно в США — имело место ограничение целого ряда прав и свобод основной массы населения, дополнительным фактором для чего стал мировой экономический кризис 1929-1933 гг. В этом контексте нелишне будет напомнить, что и в СССР в это время (1936-1937 гг.) Политбюро провалило попытку Сталина демократизировать властную систему — вождь хотел ввести принцип альтернативности кандидатов на выборах.

Послевоенное тридцатилетие (1945-1975 гг.) стало периодом мощного (и, по-видимому, последнего) расцвета буржуазной демократии. Точнее, это была временная передышка в длительном кризисе, начавшемся вместе с ХХ в.

Причин, обусловивших демократический всплеск 1945-1975 гг., несколько. Во-первых, победа над Третьим рейхом и национал-социализмом («фашизмом») укрепила те силы, которые противостояли фашизму под знаменем демократии — именно они были в авангарде борьбы с «коричневой чумой». В этих условиях даже тем, кто в Великобритании и США косвенно симпатизировал Третьему рейху и сохранял экономические и даже политические контакты с ним почти до конца войны, пришлось вести себя «демократически». Кроме того, в развернувшемся противостоянии с СССР западные верхушки вынуждены были выставлять себя «защитниками демократии» и играть в соответствующие социальные игры.

Во-вторых, послевоенное тридцатилетие было периодом небывалого экономического бума. Бум породил такие по численности и значению рабочий класс и средний слой (у которых появились свои мощные партии), игнорировать и тем более давить которые бы-ло весьма опасно. К тому же экономическое процветание позволяло откупаться от этих групп как экономически, так и политически.

В-третьих, и это главное, сам факт существования СССР, противостояние капитализма и социализма, идущая холодная война — все это заставляло правящие круги ведущих государств капиталистической системы проводить политику относительного умиротворения определенных слоев своих стран, прежде всего тех, которые по своему социально-экономическому положению, по своей классовой ситуации могли бы симпатизировать СССР и стремиться воплотить некоторые его социальные достижения у себя дома. Отсюда — отклонение буржуазного политического строя от той демократической меры и нормы, которая имманентна ему по природе и распространяется только на верхи.

Три указанных первостепенных фактора (были и второстепенные) обусловили расширение, а отчасти и углубление демократических практик в буржуазном обществе в тот уникальный, исключительный период в истории Запада. Его можно охарактеризовать как «расцвет буржуазной демократии», продлившийся, впрочем, всего лишь 30 лет (правда, и рабовладельческая демократия в Афинах просуществовала не дольше).

Многие полагали, что ситуация 1945-1975 гг. сохранится на очень долго, если не навечно, и строили прогнозы, экстраполируя ее на будущее, как близкое, так и далекое. Однако, как говорили древние, nihil dat Fortuna mancipio — судьба ничего не дает навечно. Уже во второй половине 1960-х годов ситуация начала меняться. Экономическое процветание стало подходить к концу вместе с фазой «А-Кондратьев» («повышательной волной» кондратьевского цикла); впереди замаячила Б-фаза («понижательная волна»), и это означало, что общественный пирог уменьшится и уже нельзя будет так лихо перекачивать часть дохода сверху вниз с помощью налоговой системы государства всеобщего социального обеспечения (welfare state). Кстати, и с этим типом государства во второй половине 1960-х годов тоже возникли проблемы: оно разбухло и стало менее эффективным, оставаясь в то же время одним из символов и завоеваний буржуазной демократии. Наконец, что представляло собой наиболее серьезную проблему для верхушки буржуазии и выражающего ее интересы истеблишмента, это растущая в условиях послевоенной демократии социально-экономическая мощь рабочего класса и среднего слоя, отливавшаяся в политическую мощь левых, левоцентристских и леволиберальных партий, готовых бросить вызов верхушке.

Верхушка это очень хорошо понимала, осознавая, что именно демократия, при всей ее формальности и фасадности, может быть использована если и не для подрыва ее (верхушки) позиций, то для весьма существенного ограничения ее экономического и политического пространства. Для решения в том числе и проблемы «избыточной» демократии (хотя, разумеется, не только ее) на рубеже 1960-1970-х годов создаются принципиально новые закрытые наднациональные структуры мирового (глобального) согласования и управления — Римский клуб (1968 г.) и Трехсторонняя комиссия (1973 г.). Показательно, что уже в 1975 г. по заказу Трехсторонней комиссии три видных социолога и политолога — С. Хантингтон (США), М. Крозье (Франция) и Дз. Ватануки (Япония) — готовят доклад «Кризис демократии», который на несколько десятилетий становится идеологическим обоснованием раздемократизации Запада и своеобразным руководством к действию.

Этот откровенный документ до сих пор не переведен на русский язык, поэтому имеет смысл ознакомиться по крайней мере с некоторыми выдержками из него.

В докладе четко и откровенно фиксировались угрозы правящему слою — прежде всего то, что против него начинают работать демократия и welfare state (государство всеобщего социального обеспечения), оформившиеся в послевоенный период. Под кризисом демократии имелся в виду не кризис демократии вообще, а такое развитие демократии, которое невыгодно верхушке.

В докладе утверждалось, что развитие демократии на Западе ведет к уменьшению власти правительств, что различные группы, пользуясь демократией, начали борьбу за такие права и привилегии, на которые ранее никогда не претендовали, и эти «эксцессы демократии» являются вызовом существующей системе правления. Угроза демократическому правлению в США носит не внешний характер, писали авторы, ее источник — «внутренняя динамика самой демократии в высокообразованном, мобильном обществе, характеризующемся высокой степенью (политического. — А. Ф.) участия» (Crosier, Huntington, Watanuki, 1975: 113). Эксперты рекомендовали способствовать росту невовлеченности (noninvolvement) масс в политику, развитию определенной апатии, умерить демократию, исходя из того, что она лишь способ организации власти, причем вовсе не универсальный. В частности, в докладе говорилось: «Во многих случаях необходимость в экспертном знании, превосходстве в положении и ранге (seniority), опыте и особых способностях могут перевешивать притязания демократии как способа конституирования власти» (там же: 113-114).

«Кризис демократии» подвел черту под «тридцатилетием демократии» и открыл новую эпоху в истории Запада — противоположную «славному тридцатилетию» (Ж. Фурастье), означавшую возвращение капитализма, буржуазного общества ядра капсистемы к состоянию рубежа XIX-XX вв., к состоянию «железной пяты» (Дж. Лондон). С конца 1970-х годов верхи капиталистической системы разворачивают классовое наступление на демократические институты буржуазного общества (стремясь максимально свести их к фасадности, к внешней форме — со временем все меньше озабочиваясь сохранением даже внешних приличий) и на те слои, которые немало выиграли от послевоенной демократизации буржуазного общества, а следовательно, представляли наибольшую угрозу для его верхов. Не случайно первые удары в рамках и посредством тэтчеризма в Великобритании и рейганомики в США были нанесены по наиболее организованным профсоюзам (авиадиспетчеры) и наиболее активным группам рабочего класса (шахтеры). В то же время до тех пор пока существовал Советский Союз, системный антикапитализм, полномасштабная раздемократизация Запада были затруднены; в этом плане ясно, что разрушение СССР было для верхушки капмира императивом не только внешней политики, но и внутренней. Показательно, что с исчезновением СССР неолиберальная раздемократизация на Западе начала развиваться уже не только без серьезных помех, но и практически открыто. Процесс этот шел по нескольким направлениям:

— демонтаж государства всеобщего социального обеспечения;
— курс на деполитизацию общества, подмену политики комбинацией административной системы и шоу-бизнеса;
— ограничение пространства гражданского общества;
— разрушение массового образования (снижение образовательных стандартов, затруднение доступа выходцев из непривилегированных слоев).

Особо необходимо выделить еще одно направление раздемократизации Запада. Демократия, как мы знаем, — это по определению воля большинства индивидов. В последние десятилетия на Западе восторжествовал курс, во-первых, на установление примата меньшинств (сексуальных, этнических, возрастных) над большинством, причем с этой целью волю большинства, часто подавляющего, попирают и ломают самым жестким образом.

Во-вторых, капиталистическая верхушка превращает Запад из общества индивидов в общество неообщин, коллективов, которые вытесняют и подменяют индивида в качестве субъекта (агента) социальных отношений. Речь идет о неообщинах этнических (главным образом выходцев из стран Ближнего Востока, Северной Африки, Азии, Латинской Америки) и сексуальных меньшинств. Из единого целого, из социума индивидов, воля большинства которых имеет какое-то значение, т. е. из формально демократического социума Запад превращается в совокупность, сумму плохо скрепленных коллективов-неообщин, представляющих не большинство, а различные меньшинства, навязывающие свою волю большинству. А точнее, использующиеся верхушками для навязывания своей воли большинству в качестве процесса раздемократизации и его орудия. Показательно и то, что для ликвидации демократии как одной из важнейших традиций европейской цивилизации, идущей из Античности через Средневековье в Новое время и провозглашенной в это самое Новое время одной из высших ценностей (авторы «Кризиса демократии», как мы помним, выполняя желание и волю заказчика, перевели демократию в разряд инструментов), используются неевропейские формы и этнические группы. Не менее показательно и то, что одним из направлений раздемократизации Запада являются нападки на христианскую церковь, как на католическую, так и особенно на православную, нападки на религию вообще, которую пытаются подменить магией и мистикой. И это понятно. Во-первых, магия в отличие от религии вообще и от христианства в частности не знает различий между добром и злом. Во-вторых, христианская вера volens nolens приучает к рациональному взгляду на мир (это одно из внутренних противоречий христианства как религии), что противоречит установке на дерационализацию сознания и поведения. Наконец, в-третьих, христианство, в котором верующий субъект — индивид — вступает в индивидуальные, личные отношения с Абсолютом, перед которым все равны, представляет собой одну из основ демократии (в этом тоже внутреннее противоречие).

Таким образом, можно сказать, что из реального кризиса демократии реальные хозяева Запада — транснациональные олигархи — стремятся выйти путем подрыва и уничтожения демократии, которая при всей ее ограниченности и отчасти иллюзорности в буржуазном обществе формально, т. е. в плане идеологии (а точнее, социально-политической демагогии), до сих пор является одной из несущих конструкций не только этого общества, но и европейской цивилизации в целом. Кто не слеп, тот видит, что из кризиса капитализма вообще и кризиса демократии в частности западные верхушки двинулись путем демонтажа Запада как одного из вариантов европейской цивилизации и этой цивилизации в целом. В связи с этим главная задача — защита традиционных ценностей нашей цивилизации: демократии, рационального знания и — тактически — христианства. А это возможно только в том случае, если сохраняется и силен цивилизационный, гуманитарный суверенитет, если силен и здоров его носитель. В нашем случае это русский народ. Тем более что у нас свои традиции народовластия, отличающиеся от «западной демократии». Не случайно герои древнерусских былин — не короли и герцоги, как в западноевропейском эпосе, а богатыри — персонификаторы и символы соборного единства и соборной воли народа. Однако этот вопрос выходит за тематические рамки данной статьи.

Список литературы:

Зиновьев, А. А. (2000) На пути к сверхобществу. М. : Центрполиграф.
Маркс, К., Энгельс, Ф. (1955) Немецкая идеология // Соч. : в 39 т. 2-е изд. М. : Госполитиздат. Т. 3. С. 7-544.
Crosier, M., Huntington, S.P., Watanuki, J. (1975) The Crisis of Democracy : Report on the Governability of Democracies to the Trilateral Commission. N. Y. : New York University Press.

А. И. Фурсов (Московский Гуманитарный Университет)


ertata

---

Выдвинута революционная теория происхождения человека.

2014-02-05 21:53:31 (читать в оригинале)



Из родословной вида Homo может быть вычеркнуто сразу три «колена» — человек умелый, человек прямоходящий и человек рудольфский. Международная группа ученых, исследовав останки дманисского человека, уверена: все три ветви древних людей на самом деле являются представителями одного и того же вида.

Революционные выводы группы антропологов из Грузии, Израиля, США и Швейцарии основываются на более, чем 20-летнем изучении останков так называемого дманисского человека или «георгиевцев». Впервые останки нового вида, получившего название Homo georgicus, были обнаружены в 1991 году на юге Грузии, неподалеку от города Дманиси. За 14 лет раскопок — с 1991 по 2005 годы — были найдены останки пяти «георгиевцев», а также примитивные орудия труда из камня возрастом 1,7-1,8 миллионов лет. Все кости были найдены в ямах, которые были логовом хищных кошек. То есть все пятеро древних людей — один подросток и четверо взрослых — стали жертвами нападений хищников.


Причиной, заставившей антропологов, изучавших дманисского человека, усомниться в сложившейся теории происхождения человека — в том, что у него была достаточно сложная родословная — стали останки последнего, пятого, из найденных Homo georgicus. Его череп без нижней челюсти был найден в 2005 году. Затем было установлено, что ему же принадлежит нижняя челюсть, обнаруженная в 2000 году.

«Это самый полный череп взрослой особи среди тех, что я видел, — говорит доктор Марсия Понче де Леон из Антропологического института и музея университета Цюриха. — Нам удалось собрать все основные элементы, из которых складывается голова этого древнего человека, а именно черепную коробку, лицевую часть и нижнюю челюсть».

Все найденные возле Дманиси черепа. Последний явно отличается от четырех других.

Но этот череп оказался совершенно не похож на четыре других, найденных там же, и относившихся к тому же историческому периоду — объем мозговой части находки составил всего 546 кубических сантиметров, что в три раза меньше, чем у современного человека. При этом крупная выразительная лицевая часть с надбровными дугами существенно выступала из черепа, что было особенно заметно на фоне четырех других черепов.

У ученых возникли сомнения в принадлежности находок одному виду. Был проведен сравнительный анализ найденных черепов между собой и определены количественные показатели расхождений. Так, объем мозговой части черепа №5 оказался равен 75% наиболее крупного черепа остальных «георгиевцев».

Следующим шагом ученые сравнили эти колебания параметров со статистическими отклонениями аналогичных показателей у шимпанзе и человека разумного. Выяснилось, что подобные колебания лежат в пределах внутривидовой нормы и являются допустимыми. Этот результат означал, что все пять черепов принадлежат действительно одному виду — Homo georgicus. А поскольку все люди из Дманиси, очевидно, являются представителями одной популяции и различаются только полом и возрастом, это говорит о неожиданно высокой вариации анатомических черт у древних людей. По словам антропологов, если бы такие черепа были найдены в разных точках Африки, они были бы отнесены к разным видам.

А дальше оставался последний шаг до сенсационного утверждения, переворачивающего сложившиеся представления о происхождении человека — антропологи заявили, что разница между черепами Homo habilis и Homo erectus, найденными в разных частях Земли, укладывается в диапазон вариаций анатомии черепов из Дманиси. А это значит, что представители этих считавшихся разными видами древних людей на самом деле являются членами одной и той же популяции, с вариативной анатомией. К ней же относится, по-видимому, и человек рудольфский.

Предположение международной команды ученых, переворачивающее современную антропологию, встретило жесткую критику со стороны коллег. Многие специалисты указывают на отсутствие сравнения размеров надбровных дуг, а также целого ряда параметров основания черепа.

«Можно согласиться с тем, что все особи «георгиевцев» являются лишь локальной формой эректусов, однако в настоящее время не имеется достаточных доказательств позволяющих причислить все африканские окаменелости к одному виду», — заявил Фрэд Спур из Института эволюционной антропологии имени Макса Планка.

Материалы исследования дманисского человека опубликованы в свежем номере журнала Science.


ertata

---

7 самых фантастических мифов об СССР на Западе.

2014-02-05 21:33:25 (читать в оригинале)



1 февраля 1992 года в Кэмп-Дэвиде была подписана российско-американская Декларация о завершении холодной войны. Западные пропагандисты выдохнули: всё «военное время» они активно формировали у своих граждан образ советских нецивилизованных дикарей

1. В СССР ходят медведи по улицах

Это штамп перекочевал в американскую пропаганду из пропаганды британской, которая пытались продемонстрировать дикость русского народа во времена далекой Крымской войны. Регулярное присутствие медведей на антисоветских карикатурах в западной прессе привело к тому, что даже в 1980-ые годы некоторые жители Запада полагали, что косолапые звери живут в качестве одомашненных животных во многих советских семьях.

2. Рюмка водки с утра

Советские люди действительно пили. Но, конечно, не в таком количестве, как это показывала американская массовая культура. Многие американцы полагали, что советский человек начинал утро, выпив стопку водки натощак и закусив ее соленым огурцом. Причем некоторые граждане США были уверены, что советские родители наливали алкоголь и своим детям. Неудивительно, что американские атлеты на заре состязаний с советскими спортсменами, нередко просили судей удостовериться: “не пьян ли русский?»

3. Все советские люди играют на балалайке

Когда в мире происходила рок-революция, американские пропагандисты упорно стали продвигать в массовой культуре имидж «русского с балалайкой». На самом деле, это не было невинным штампом: так черные пиарщики пытались навязать прогрессивной западной рокенрольной молодежи, судящий порой о людях лишь по музыке, которую те слушают, образ отсталости советской молодежи. Делалось это во многом потому, что в среде рокеров витали левые, прокоммунистические настроения. Разумеется, демонстрировать свои симпатии к советским балалаечникам из поклонников рок-музыки вряд ли кто рискнул. Кстати, именно по «рокенрольной» причине пропагандисты Запада выбрали необходимым атрибутом советского человека балалайку, а не гармонь. Считалось, что этот музыкальный инструмент лучше контрастирует с «культовой» электрогитарой.

4. Везде ГУЛАГ

«СССР – тюрьма народов», — это фразу знал почти любой американец. Причем понимал порой ее в буквальном смысле. Так, многие граждане США, приезжающие в Москву во времена «Железного занавеса», просили своих советских сопровождающих показать им ГУЛАГ. Бытовало мнение, что их в СССР не меньше, чем, скажем, кинотеатров.

5. За каждым советским гражданином приставлен сотрудник КГБ

На каждого советского человека существует досье в КГБ, все квартиры прослушиваются, а по улицам за простыми гражданами осуществляется слежка. Все как в романе Оруэлла «1984». Разумеется, симпатизировать такому государству могли только самые большие оригиналы на Западе.

6. Советские граждане очень кровожадные

В формировании этого стереотипа решающую роль сыграл Голливуд. Если бы советский человек посмотрел американские боевики «Красный рассвет», «Красный скорпион», «Зверь войны», то даже у него возникли бы сомнения в собственной добродушности.

7. В СССР вечная мерзлота

Тема вечных холодов в СССР проходит красной нитью через всю написанную американцами «советскую мифологию». Большинство граждан США даже себе представить не могли, что в Советском Союзе есть места, которые составят конкуренцию по жаркому климату их Техасу и Калифорнии. С помощью «искусственного охлаждения» СССР американские пропагандисты хотели показать, что в таком климате могут существовать только очень особые люди, которых весьма сильно отличаются по характеру от цивилизованных и теплолюбивых жителей Запада. В русском просторечии для таких людей есть очень ёмкое определение – «отморозки».

Русская семёрка

ertata

---

Тест не ошибся. Я Русская!

2014-02-05 21:06:36 (читать в оригинале)



"Какой ты национальности?"




ertata

---

Высказывания Н.Я. Данилевского

2014-02-05 20:21:17 (читать в оригинале)



Итак для всякого Славянина: Русского, Чеха, Серба, Хорвата, Словенца, Словака, Булгара (желал бы прибавить и Поляка), - после Бога и Его святой Церкви, - идея славянства должна быть высшею идеею, выше свободы, выше науки, выше просвещения, выше всякого земного блага, ибо ни одно из них для него недостижимо без её осуществления - без духовно-, народно- и политически-самобытного, независимого славянства; а напротив того все эти блага будут необходимыми последствиями этой независимости и самобытности.


Исторический народ, пока не соберет воедино всех своих частей, всех своих органов, должен считаться политическим калекою. Таковы были в недавнее время итальянцы; таковы до сих пор греки, сербы и даже русские, от которых отделены еще три или четыре миллиона их Галицких и угорских единоплеменников. А сколько еще под спудом почивающих народностей, чающих своего воскресения!



Требование нравственного образа действий есть не что иное, как требование самопожертвования. Самопожертвование есть высший нравственный закон. Собственно говоря, это тождественные понятия. Но единственное основание для самопожертвования есть бессмертие, вечность внутренней сущности человека; ибо для того, чтобы строгий закон нравственности или самопожертвования не был нелепостью, заключающей в себе внутреннее противоречие, очевидно, необходимо, чтобы он вытекал из внутренней природы того, кто должен на его основании действовать, точно так же, как и во всех природных, или, что то же самое, божественных законах


Но если для человека все оканчивается здешнею жизнью, то, без сомнения, и законы его деятельности не могут ни откуда иначе почерпаться, как из требований этой же жизни, - из того, что составляет ее сущность, то есть из требований временного спокойствия, счастья, благоденствия, в которых каждое существо находит конечную и даже единственно вообразимую цель своего бытия. Только в том случае, ежели не в этом, заключается внутренняя потребность нашей сущности, духа, как мы его называем, - если в нем содержится нечто иное, неисчерпываемое содержанием временной земной жизни, - может быть выставляемо и иное для его деятельности, начало нравственности, любви и самопожертвования.


Но государство и народ суть явления преходящие, существующие только во времени, и, следовательно, только на требовании этого их временного существования могут основываться законы их деятельности, то есть политики. Этим не оправдывается макиавеллизм, а утверждается только, что всякому свое, что для всякого разряда существ и явлений есть свой закон. Око за око, зуб за зуб, строгое правило, бентамовский принцип утилитарности, то есть здраво понятой пользы, - вот закон внешней политики, закон отношений государства к государству. Тут нет места закону любви и самопожертвования.


Итак, состав Русского государства, войны, которые оно вело, цели, которые преследовало, а еще более - благоприятные обстоятельства, столько раз повторявшиеся, которыми оно не думало воспользоваться, - все показывает, что Россия не честолюбивая, не завоевательная держава, что в новейший период своей истории она большею частью жертвовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законными, европейским интересам, - часто даже считала своею обязанностью действовать не как самобытный организм (имеющий свое самостоятельное назначение, находящий в себе самом достаточное оправдание всем своим стремлениям и действиям), а как служебная сила. Откуда же и за что же, спрашиваю, недоверие, несправедливость, ненависть к России со стороны правительств и общественного мнения Европы?


В вопросах общественных почти никогда нельзя прибегать к опытам...


Почему же Европа, которая все знает от санскритского языка до ирокезских наречий, от законов движения сложных систем звезд до строения микроскопических организмов, не знает одной только России?


Дело в том, что Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки, большей части Америки и т.д.,- материалом, который можно бы формировать и обделывать по образу и подобию своему.


Европа видит поэтому в Руси и в славянстве не чуждое только, но и враждебное начало.

Как ни рыхл и ни мягок оказался верхний , наружный, выветрившийся и обратившийся в глину слой, все же Европа понимает, или точнее сказать, инстинктивно чувствует, что под этой поверхностью лежит крепкое, твердое ядро, которое не растолочь, не размолоть, не растворить, - которое, следовательно, нельзя будет себе ассимилировать, претворить в свою кровь и плоть, - которое имеет силу и притязание жить своею независимою, самобытною жизнью.


Почему так хорошо уживаются вместе и потом мало-помалу сливаются германские племена с романскими, а славянские с финскими? Германские же со славянскими, напротив того, друг друга отталкивают, антипатичны одно другому; и если где одно замещает другое, то предварительно истребляет своего предшественника, как сделали немцы с полабскими племенами и с прибалтийскими славянскими поморянами. Это-то бессознательное чувство, этот-то исторический инстинкт и заставляет Европу не любить Россию. Куда девается тут беспристрастие взгляда, - которым не обделена, однако же, и Европа, и особливо Германия, - когда дело идет о чуждых народностях? Все самобытно русское и славянское кажется ей достойным презрения, и искоренение его составляет священнейшую обязанность и истинную задачу цивилизации.


Но может ли быть признано за Европой значение части света - даже в смысле искусственного деления, основанного единственно на расчленении моря и суши, - на взаимно ограничивающих друг друга очертаниях жидкого и твердого?.....Азия вместе с Европой также будет почти островом. С какой же стати это цельное тело, этот огромный кусок суши, как и все прочие куски, окруженный со всех или почти со всех сторон водой, разделять на две части на основании совершенно иного принципа?


Что же такое Европа в этом культурно-историческом смысле? Ответ на это - самый определенный и положительный. Европа есть поприще германо- романской цивилизации, ни более ни менее; или, по употребительному метафорическому способу выражения, Европа есть сама германо-романская цивилизация. Оба эти слова - синонимы.


Принадлежит ли в этом смысле Россия к Европе? К сожалению или к удовольствию, к счастью или к несчастью - нет, не принадлежит. Она не питалась ни одним из тех корней, которыми всасывала Европа как благотворные, так и вредоносные соки непосредственно из почвы ею же разрушенного древнего мира, не питалась и теми корнями, которые почерпали пищу из глубины германского духа. Не составляла она части возобновленной Римской империи Карла Великого, которая составляет как бы общий ствол, через разделение которого образовалось все многоветвистое европейское дерево, не входила в состав той теократической федерации, которая заменила Карлову монархию, не связывалась в одно общее тело феодально-аристократической сетью, которая (как во времена Карла, так и во времена своего рыцарского цвета) не имела себе почти ничего национального, а представляла собой учреждение общеевропейское - в полном смысле этого слова. Затем, когда настал новый век и зачался новый порядок вещей, Россия также не участвовала в борьбе с феодальным насилием, которое привело к обеспечениям той формы гражданской свободы, которую выработала эта борьба; не боролась и с ложной формой христианства (продуктом лжи, гордости и невежества, величающим себя католичеством) и не имеет нужды в той форме религиозной свободы, которая называется протестантизмом. Не знала Россия и гнета, а также и воспитательного действия схоластики и не вырабатывала той свободы мысли, которая создала новую науку, не жила теми идеалами, которые воплотились в германо-романской форме искусства.

Одним словом, она не причастна ни европейскому добру, ни европейскому злу; как же может она принадлежать Европе? НИ ИСТИННАЯ СКРОМНОСТЬ, НИ ИСТИННАЯ ГОРДОСТЬ НЕ ПОЗВОЛЯЮТ РОССИИ СЧИТАТЬСЯ ЕВРОПОЙ.

Она не заслужила этой чести и, если хочет заслужить иную, не должна изъявлять претензии на ту, которая ей не принадлежит.


Но если Россия, скажут нам, не принадлежит Европе по праву рождения, она принадлежит к ней по праву усыновления; она усвоила себе (или должна стараться усвоить) то, что выработала Европа; она сделалась (или, по крайней мере, должна сделаться) участницей в ее трудах, в ее триумфах. Кто же ее усыновил? Мы что- то не видим родительских чувств Европы в ее отношениях к России; но дело не в этом, а в том - возможно ли вообще такое усыновление? Возможно ли, чтобы организм, столько времени питавшийся своими соками, вытягиваемыми своими корнями из своей почвы, присосался сосальцами к другому организму, дал высохнуть своим корням и из самостоятельного растения сделался чужеядным?

Если почва тоща, то есть если недостает ей каких-либо необходимых для полного роста частей, ее надо удобрить, доставить эти недостающие части, разрыхлить глубокою пахотою, те, которые уже в ней есть, чтобы они лучше и легче усвоялись, а не чужеядничать, оставляя высыхать свои корни.


Поистине, горою, рождающей мышь, - каким-то громадным историческим излишеством, чем-то гигантским лишним является наша Россия в качестве носительницы европейской цивилизации.


Итак, при нашей уступке, что Россия если не прирожденная, то усыновленная Европа, мы приходим к тому заключению, что она - не только гигантски лишний, громадный исторический плеоназм [излишество], но даже положительное, весьма трудно преодолимое препятствие к развитию и распространению настоящей общечеловеческой, т.е. европейской, или германо-романской, цивилизации.


Только та деятельность плодотворна, то чувство искренне и сильно, которые не сомневаются в самих себе - и считают себя окончательными и вечными.


Народу, одряхлевшему, отжившему, свое дело сделавшему и которому пришла пора со сцены долой, ничто не поможет, совершенно независимо от того, где он живет - на Востоке или на Западе. ВСЕМУ ЖИВУЩЕМУ, КАК ОТДЕЛЬНОМУ НЕДЕЛИМОМУ, ТАК И ЦЕЛЫМ ВИДАМ, РОДАМ, ОТРЯДАМ ЖИВОТНЫХ ИЛИ РАСТЕНИЙ, ДАЕТСЯ ИЗВЕСТНАЯ ТОЛЬКО СУММА ЖИЗНИ, С ИСТОЩЕНИЕМ КОТОРОЙ ОНИ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ.


В сущности же это остарение, одряхление целых видов, родов и даже отрядов - не более удивительно, чем смерть отдельных индивидуумов, настоящей причины которой также никто не знает и не понимает.


История говорит то же самое о народах: и они нарождаются, достигают различных степеней развития, стареют, дряхлеют, умирают - и умирают не от внешних только причин


Как в развитии человека можно различать три возраста, так же точно можно отличать и различное число периодов развития в жизни исторических племен...


Только внутри одного и того же типа, или, как говорится, цивилизации, - и можно отличать те формы исторического движения, которые обозначаются словами: древняя, средняя и новая история.


Кому суждено будет вновь идти, тот также должен будет отправляться с иной точки и идти в другую сторону. Прогресс состоит не в том, чтобы все идти в одном направлении, а в том, чтобы все поле, составляющее поприще исторической деятельности человечества, исходить в разных направлениях, ибо доселе он таким именно образом проявлялся.


Итак, естественная система истории должна заключаться в различении культурно- исторических типов развития как главного основания ее делений от степени развития, по которым только эти типы (а не совокупность исторических явлений) могут подразделяться.


Эти культурно-исторические типы, или самобытные цивилизации, расположенные в хронологическом порядке, суть: 1) Египетский, 2) Китайский, 3) Ассиро-Вавилоно-финикийский, халдейский, или древнесемитический,4) Индийский, 5) Иранский, 6) Еврейский, 7) Греческий, 8) Римский, 9)Ново-семитический, или аравийский , и 10) Германо-романский, или Европейский. К ним можно еще, пожалуй, причислить два американские типа: мексиканский и перуанский, погибшие насильственной смертью и не успевшие совершить своего развития.


Итак, или положительная деятельность самобытного культурно-исторического типа, или разрушительная деятельность так называемых бичей Божьих, предающих смерти дряхлые (томящиеся в агонии) цивилизации, или служение чужим целям в качестве этнографического материала - вот три роли, которые могут выпасть на долю народа.


Начну прямо с изложения некоторых общих выводов или законов исторического развития, вытекающих из группировки его явлений по культурно-историческим типам.

ЗАКОН 1. Всякое племя или семейство народов, характеризуемое отдельным языком или группой языков, довольно близких между собою для того, чтобы сродство их ощущалось непосредственно, без глубоких филологических изысканий составляет самобытный культурно-исторический тип, если оно вообще по своим духовным задаткам способно к историческому развитию и вышло уже из младенчества.

ЗАКОН 2. Дабы цивилизация, свойственная самобытному культурно-историческому типу, могла зародиться и развиваться, необходимо, чтобы народы, к нему принадлежащие, пользовались политической независимостью.

ЗАКОН 3. Начала цивилизации одного культурно-исторического типа не передаются народам другого типа. Каждый тип вырабатывает ее для себя при большем или меньшем влиянии чуждых, ему предшествовавших или современных цивилизаций.

ЗАКОН 4. Цивилизация, свойственная каждому культурно- историческому типу, тогда только достигает полноты, разнообразия и богатства, когда разнообразны этнографические элементы, его составляющие,- когда они, не будучи поглощены одни политическим целым, пользуясь независимостью, составляют федерацию, или политическую систему государств.

ЗАКОН 5. Ход развития культурно-исторических типов всегда ближе уподобляется тем многолетним одноплодным растениям, у которых период роста бывает неопределенен, но период цветения и плодоношения - относительно короток и истощает раз навсегда их жизненную силу.


Нет ни одной цивилизации, которая бы зародилась и развивалась без политической самостоятельности, хотя, достигнув уже известной силы, цивилизация может еще несколько времени продолжаться и после потери самостоятельности, как видим на примере греков


Вся история доказывает, что цивилизация не передается от одного культурно-исторического типа другому; но из этого не следует, чтобы они оставались без всякого воздействия друг на друга, только это воздействие не есть передача, и способы, которыми распространяется цивилизация, надо себе точнее уяснить.


Поэтому ни одна цивилизация не может гордиться тем, чтоб она представляла высшую точку развития, в сравнении с ее предшественницами или современницами, во всех сторонах света.


Нужны были смелость, независимость и прозорливость мысли в более нежели обыкновенной степени, чтобы под бедным нищенским покровом России и славянства видеть сокрытые самобытные сокровища,- чтобы сказать России:

Былое в сердце воскреси,
И в нем сокрытого глубоко
ты духа жизни допроси!


Животное совершенство человека заключается только в том что он изо всех животных - наименее животное и потому способен к соединению с духом, который должен победить эти остатки животности.


Следовательно, ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО не только нет в действительности, но и желать быть им - значит желать довольствоваться общим местом, бесцветностью, отсутствием оригинальности, одним словом, довольствоваться невозможною неполнотою. Иное дело - ВСЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ, которое надо отличать от ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО; оно, без сомнения, выше всякого отдельно-человеческого, или народного; но оно и состоит только из совокупности всего народного, во всех местах и временах существующего и имеющего существовать; оно несовместимо и неосуществимо в какой бы то ни было одной народности; действительность его может быть только разноместная и разновременная.


Общечеловеческой цивилизации не существует и не может существовать, потому что это была бы только невозможная и вовсе нежелательная неполнота. Всечеловеческой цивилизации, к которой можно было бы примкнуть, также не существует и не может существовать, потому что это недостижимый идеал, или, лучше сказать, достижимый последовательным или совместным развитием всех культурно-исторических типов, своеобразною деятельностью которых проявляется историческая жизнь человечества в прошедшем, настоящем и будущем.


Славянское племя составляет седьмое из этих арийских семейств народов. Наиболее значительная часть славян (не менее, если не более, двух третей) составляет политически независимое целое - великое Русское царство.


... Самое обилие результатов европейской цивилизации в нашем ХIХ столетии есть признак того, что та творческая сила, которая их производит, уже начала падать, начала спускаться по пути своего течения.


Пока же заключаю, что развитие самобытной славянской культуры не только вообще необходимо, но теперь именно своевременно.


Терпимость составляла отличительный характер России в самые грубые времена.


Один из славянских народов - поляки - представляет действительное и грустное исключение. Насильственность и нетерпимость отметили характер их истории. Но та, сравнительно небольшая, доля польского народа - шляхетство, к которой только и может по справедливости относиться этот упрек, могла усвоить себе европейскую насильственность не иначе как исказив весь свой славянский образ...


Славянские народы самою природою избавлены от той насильственности характера, которую народам романо-германским, при вековой работе цивилизации, удается только перемещать из одной формы деятельности в другую.


Дух русского народа, пробужденный событиями, под водительством двух приснопамятных людей: Минина и Хмельницкого, одержал так же победу над изменившей народным славянским началам польской шляхтою, хотевшей принудить и русский народ к той же измене.


Все грозное значение России заключается в том, что она - прибежище и якорь спасения пригнетенного, но не раздавленного, не упраздненного обширного славянского мира.


Итак, всеславянская федерация - вот единственно разумное, а потому и единственно возможное решение восточного вопроса.


Одним словом, Царьград должен быть столицею не России, а всего Всеславянского союза.


Всеславянский Союз есть единственная твердая почва, на которой может возрасти самобытная славянская культура...


Удел России - удел счастливый: для увеличения своего могущества ей приходится не покорять, не угнетать, как всем представителям силы, жившими доселе на нашей земле, (...) а освобождать и восстанавливать; и в этом дивном, едва ли не единственном совпадении нравственных побуждений и обязанностей с политическою выгодою и необходимостью нельзя не видеть залога исполнения ее великих судеб, если только мир наш не жалкое сцепление случайностей, а отражение высшего разума, правды и благости.


Не надо себя обманывать. Враждебность Европы слишком очевидна: она лежит не в случайных комбинациях европейской политики, не в честолюбии того или другого государственного мужа, а в самых основных ее интересах.


Будучи чужда европейскому миру по своему внутреннему складу, будучи, кроме того, слишком сильна и могущественна, чтобы занимать место одного из членов европейской семьи, быть одною из великих европейских держав,- Россия не иначе может занять достойное себя и Славянства место в истории, как став ГЛАВОЮ ОСОБОЙ, самостоятельной политической системы государств и служа противовесом Европе во всей ее общности и целости.


Подбор — это печать бессмысленности и абсурда, напечатленная на челе мироздания, ибо это — замена разума случайностью. Никакая форма грубейшего материализма не спускалась до такого низменного миросозерцания… эта честь должна быть оставлена за дарвинизмом.


Дарвин … оказал другую услугу материалистическому мировоззрению, доставив ему совершенно иную точку опоры. Именно, принцип механической необходимости он заменил принципом абсолютной случайности, которая является у него верховным объяснительным началом той именно части мира, которая представлялась носящей на себе печать наибольшей разумности и целесообразности.


Случайность, следовательно, обращает хаос в космос, и этой случайности оказывается по Дарвину вполне достаточно для произведения этого результата. Это учение абсолютной случайности, названное учением о естественном подборе, будучи гораздо ниже и в научном, и в эстетическом отношении — в этическом оно ему равно — учения о механической необходимости, имеет значение его заместителя или суррогата, так как эта механическая необходимость никогда не могла, и до сих пор не может, быть строго проведена через всю область сущего ни метафизическим, умозрительным, ни научно положительным путём. Вот главная причина того восторга, с которым принято было учение о подборе, ибо чего хочется, тому верится.


Если этот мир не более как бессмысленное скопление случайностей, принявшее только вид ложного подобия разумности, то, право, совершенно всё равно, как и от чего бы ни происходил человек, от обезьяны, свиньи или лягушки. Он, во всяком случае, происходил бы от бессмысленного, и сам был бы вопиющей бессмыслицей.


Ясно, какой первостепенной важности вопрос о том, прав Дарвин, или нет, не для зоологов и ботаников только, но для всякого мало-мальски мыслящего человека. Важность его такова, что я твёрдо убеждён, что нет другого вопроса, который равнялся бы ему по важности, ни в одной области нашего знания и ни в одной области практической жизни. Ведь это, в самом деле, вопрос о «быть или не быть» в самом полном и в самом широком смысле.


Вопрос, решаемый дарвинизмом, неизмеримо важнее и всего имущества, и всех благ, и жизни не только каждого из нас в отдельности, но жизни всех нас и всего нашего потомства в совокупности.


Теория его есть учение чисто английское, включающее в себя не только все особенности направления английского ума, но и все свойства английского духа. Практическая польза и состязательная борьба, вот две черты, не только, в значительной мере, дающие направление английской жизни, но и английской науке. На полезности, утилитарности основана Бентамова этика, да, в сущности, и Спенсерова также; на войне всех противу всех, настоящей борьбе за существование — Гоббесова теория политики; на состязании или соперничестве — экономическая теория Адама Смита, да и вся по преимуществу английская наука политической экономии. Мальтус применил тот же принцип к задаче народонаселения. Даже сама философия Бекона есть чисто утилитарная, как это очень хорошо разъяснено в этюде Маколея о Беконе. Дарвин распространил и частную теорию Мальтуса и общую теорию политико-экономов на органический мир.


Но чем же объяснить самый этот необычайный и продолжительный успех Дарвинова учения? Для успеха необходимо появиться своевременно. Если это условие выполнено, то истинность или ложность теорий и учений оказывается уже весьма второстепенным условием успеха.


Но кроме этой своевременности Дарвинова учения, его совпадения с стремлениями, желаниями, тенденциями не только учёного мира, но и вообще с тем, что называется духом времени, оно имело ещё и общую привлекательность, в особенности для массы образованных людей, своею удивительною понятностью и, так сказать, прозрачною ясностью. Читая самого Дарвина, или изложение его учения, каждый чувствовал, что это и его уму понятно и его познаниям подручно, и естественно чувствовал себя польщённым, что и он вводится во святую святых науки, в сокровеннейшие и глубочайшие тайники её, и говорил себе, что таково свойство гения, тогда как педантизм посредственности представлял это дело столь недоступным. Учение было доведено до компетенции простого здравого смысла, и всякий действительно чувствовал себя компетентным об нём судьею. В этом смысле учение Дарвина было вполне учением демократическим. Это не могло не иметь огромной, так сказать, обольстительной силы.


Но каким жалким, мизерным представляются мир и мы сами, в коих вся стройность, вся гармония, весь порядок, вся разумность являются лишь частным случаем бессмысленного и нелепого; всякая красота — случайною частностью безобразия; всякое добро — прямою непоследовательностью во всеобщей борьбе, и космос — только случайным частным исключением из бродящего хаоса.


Изо всех мировоззрений Дарвинов взгляд на природу есть наименее эстетический.


Шиллер в великолепном стихотворении: «Покрывало Изиды» заставляет юношу, дерзнувшего приподнять покрывало, скрывавшее лик истины, пасть мёртвым к ногам её. Ежели лик истины носил на себе черты этой философии случайности, если несчастный юноша прочёл на нём роковые слова: естественный подбор, то он пал поражённый не ужасом перед грозным её величием, а должен был умереть от тошноты и омерзения, перевернувших все его внутренности, при виде гнусных и отвратительных черт её мизерной фигуры. Такова должна быть и судьба человечества, если это — истина.


Одна из причин и даже главная причина, по которой дарвинизм получил такое широкое распространение и такую власть над умами современников, заключается именно в том, что он устраняет целесообразность в природе, или лучше сказать, объясняет её, не прибегая к посредству идеального начала.


Так называемый естественный подбор — не реальный природный деятель или фактор, а не более как фантазм, мозговой призрак, ein Hirngespinst (как очень живописно и выразительно говорят немцы) Дарвина и его последователей.


За очевидною несостоятельностью Дарвиновой псевдотелеологии, необходимо принять телеологию настоящую, как верховный объяснительный принцип морфологических явлений или морфологического процесса.


В строении организмов сторона морфологическая есть главное и существенное, что она даёт нам руководящую нить для понимания органического строения, а что адаптативная сторона есть уже нечто второстепенное, нечто проявляющееся иногда уже как результат, а не как обусловливающая в каждом случае причина.


По моему мнению, всего проще было бы признать, по аналогии со смертью отдельных индивидуумов, что и вид имеет предел продолжительности своей жизни, после которого он слабеет, не возобновляется в должной мере размножением и, наконец, вымирает, а что внешние обстоятельства могут только ускорить этот естественный процесс, точно так же, впрочем, как и для индивидуумов. Ведь и особи, отдельные организмы, суть агрегаты живых элементов, органитов, соединённых под влиянием неизвестного нам морфологического принципа, которые в течение жизни несколько раз возобновляются круговращением вещества. Но, если это возобновление живых элементов всё-таки не предотвращает (по совершенно неизвестной для нас причине) смерти всего организма, коего они, т.е. органиты, суть живые, более или менее самостоятельные части, то, в сущности, нисколько не удивительно, что, наконец, вымирает и вид, хотя составные части его, отдельные особи, от времени до времени и возобновляются размножением.


Морфологический принцип, не образуемый, не моделируемый средой, а побеждающий её влияния и, так сказать, заставляющий их себе служить, составляет главное в организмах. Этот морфологический принцип моделирует животные (а также и растительные) организмы, не в тех только основных чертах, по которым мы отличаем типы животного царства, но и все прочие систематические группы: классы, отряды, семейства, роды и виды; потому что во всех этих группах влияние среды, приноровление к ней, проявляется лишь в признаках, очевидно подчинённых этому, от приноровленности совершенно независимому и самостоятельному морфологическому принципу.

Экспрессии высших степеней презрения, contempt, scorn, для которых также нет выражений в русском языке, без сомнения потому, что и в самой душе доброго и негордого русского человека нет этих чувств.


Народы, жившие самостоятельною государственною и