Ермоловская_Татьяна Голосов: 1 Адрес блога: http://ertata.ru/ Добавлен:

Морозы показали ветхость американской инфраструктуры.

2014-01-17 18:52:29 (читать в оригинале)



Транспорт и дороги, мосты, здания, водопровод и энергообеспечение – в США жизненная инфраструктура не рассчитана на холода. При небольшом минусе все здесь начинает трещать по швам и… рушится, когда термометр опускается ниже 15 градусов по Цельсию.

Первая декада года в США выдалась морозной. На какое-то время температура ниже нуля была зафиксирована во всех штатах, кроме Гавайских островов. Тем не менее, реальные холода, наступление которых могло бы оправдать вопиющую неготовность местных властей, энергетиков и коммунальщиков, поразили лишь несколько штатов, для которых к тому же подобная аномалия отнюдь не является диковинкой.


Еще в октябре, например, из-за снегопадов в приграничных с Канадой штатах остались без электричества 20 тысяч человек и были закрыты свыше 600 километров шоссейных дорог. В декабре в США по той же причине было отменено около десяти тысяч авиарейсов. В штате Вирджиния без электричества остались 109 тысяч человек, в Мэриленде – более 15 тысяч. Федеральное правительство в ответ сократило рабочий день чиновников и позволило желающим взять незапланированные отпуска. В нескольких штатах было введено чрезвычайное положение. Полки магазинов тогда стремительно опустели – жители смели все, а новый подвоз был невозможен из-за многочисленных пробок и аварий на дорогах…

В штате Техас «декабрьский холод» (температура тогда опустилась аж до целых минус 5 градусов!) привел к беспрецедентному увеличению энергопотребления. Сети не выдерживали: более 139 тысяч человек остались без тепла и света. Были «отключены» школы, предприятия и государственные учреждения.

Антирекорды января по российским меркам также не назовешь апокалипсическими. Приведем для примера несколько ночных температур: в международном аэропорту Чикаго – минус 27 градусов. В Техасе – минус 9, в Нью-Йорке – минус 16, в Атланте – минус 14, на северо-западе Флориды – минус 4. Тем не менее, подобные холода, по сути, парализовали жизнь в США – в общей сложности от них пострадали порядка 187 млн. американцев. Тут стоит оговориться, в США принято оценивать температуру, добавляя к ней «влияние скорости ветра», а это порой формально (но отнюдь не фактически!) понижает ее в два-три раза, делая погодные сводки поистине устрашающими.

С 1 по 9 января американские авиаперевозчики отменили более 19300 внутренних рейсов. Оказалось, что многие аэропорты не обладают ни оборудованием, ни реагентами для борьбы с обледенением взлетных полос. Коркой льда и сугробами покрылись железные дороги. Только в районе Чикаго за одну ночь застряли три железнодорожных состава. Служба местного метрополитена сообщила о многочисленных несчастных случаях, связанных с обледенелостью. По той же причине пассажирский транспорт соседнего Детройта полностью прекратил свои работу.

Отключения электричества наблюдались по всей стране, оставляя десятки тысяч человек один на один со стихией. Так, например, более 15000 клиентов были отключены в штате Индиана, 6800 – в штате Иллинойс, 2200 – в штате Миссури.

Действия региональных властей в этой ситуации ограничивались изданием запоздалых приказов и распоряжений, что напоминало попытку заткнуть одним местом пробоину в днище тонущего корабля. Губернаторы Миннесоты, Висконсина и Огайо временно закрыли государственные учебные заведения, в Иллинойсе срочно сформировали несколько центров, где могли согреться те, кого лишили электричества. В Индиане были заблокированы все автомобильные дороги. В Мичигане – запрещены все «несущественные поездки» и остановлена работа государственных учреждений. И так далее.

По первым приблизительным оценкам декада морозов стоила экономике США аж 5 млрд. долларов. Однако, это только стоимость прямого ущерба. Вместе со средствами на ликвидацию последствий и недополученными доходами, данная сумма возрастет в несколько раз. «Аналогичная ситуация со снежными штормами в 2010 году продлилась неделю. Мы вычислили, это стоило тогда стране порядка 25-30 миллиардов долларов», - рассказывает Эван Голд, старший вице-президент компании, занимающейся коммерческой погодной разведкой. По его словам, в ближайшем будущем дополнительное воздействие «январских морозов» на экономику будет выражено, прежде всего, в потерянной производительности, отсутствии потребительских расходов и более высоких счетах за отопление. В свою очередь, Нариман Бехравеш, главный экономист IHS Global, уверен, что похолодание снизит рост американского ВВП в первом полугодии на 0,2 процента.

«Непогода, захватившая большую часть страны и оказавшая воздействие почти на 200 миллионов человек, вызвала самое большое погодное экономическое разрушение, начиная с супершторма «Сэнди» в 2012 году», - продолжает Эван Голд.

«Страховая отрасль пока не оценила свои вероятные затраты на компенсации, - говорит Роберт Хартвиг, президент Страхового информационного института Нью-Йорка – Обычно в год, когда нас настигает зимний шторм, страховщики планируют расстаться примерно с 1,4 млрд. долларов. Но этот год особенный – мы, конечно, знаем, что страну поразила эпидемия замороженных и разорванных водопроводных труб».

Действительно, к примеру, в Миннесоте ремонт системы отопления государственной лаборатории здоровья превысит 1 млн. долларов, а дом губернатора Алабамы после разрыва водопровода, нуждается в ремонте стоимостью 50 тысяч «зеленых». «Мы завалены сообщениями о замороженных канализационных линиях и взрывах труб в частных домах», - восклицает Павел Тил, сантехник городской службы Миннеаполиса. Региональные власти штатов между тем ведут подсчет затрат на пополнение истощенных запасов дорожной соли и думают за счет каких статей бюджета провести сверхурочный ремонт инфраструктуры.

Американцам, которые провели самые страшные дни дома, придет время хвататься за голову в течение примерно 30 дней, когда они начнут получать непомерно высокие счета за отопление. «Потребителей ждут здоровенные счета, которые многих повергнут их в шок» - напоминает Голд.

Это связано с тем, что согласно законам рынка высокий спрос спровоцировал рост биржевых цен на газ до заоблачных высот. Так, стоимость газа в Нью-Джерси, откуда топливо поставляется, в частности, в Нью-Йорк, выросла до 90 долларов за миллион британских термических единиц (или до 3,24 тысячи долларов за тысячу кубометров), пишет Financial Times. То есть, за первую неделю января цена газа подскочила аж на… 660 процентов. С электричеством дела обстоят еще хуже. Скажем, в Техасе цены на электроэнергию выросли до 5 тысяч долларов за МВт/ч, подскочив в 190 раз за несколько часов.

… «На прошлой неделе было так холодно, что демократы спрятали свои руки в свои собственные карманы», - мрачно подытоживает консервативный колумнист Джон Карлсон, явно намекая на то, что в скором времени кабинет Обамы будет вынужден вновь прибегнуть к внутренним заимствованиям, чтобы хоть как-то ликвидировать последствия крушения американской инфраструктуры из-за очередной погодной аномалии.

Стрингерское Бюро Международных Расследований.
Freelance Bureau of International Investigation

ertata

---

Иной путь, или Почему Россия лишилась Константинополя.

2014-01-17 16:46:54 (читать в оригинале)



«Адский умысел совершил свое адское дело. Глава государства пал жертвой злодейской руки… Удар пал на Россию, начавшую после долгих лет томления освежаться надеждой на возможность радующего просвета», — писала газета «Русские ведомости» 2 марта 1881 года. Убийство Александра II ввергло страну в состояние шока. Однако роковой взрыв на набережной Екатерининского канала, поставивший точку в истории 25-летнего правления царя-освободителя, стал лишь кульминацией драмы, которая разворачивалась в стране и за ее пределами по меньшей мере с середины 1870-х годов.

Случайное в этой драме переплеталось с закономерным, импульсивные решения людей — с непреодолимыми обстоятельствами. При этом многим участникам и очевидцам тех событий было ясно: происходит что-то очень важное, имеющее принципиальное значение для будущего России. Сейчас, по прошествии ста с лишним лет, может показаться, что трагедии и катастрофы, на которые был так щедр XX век, несравненно масштабнее и страшнее. Но, может быть, именно тогда, на рубеже 1870— 1880-х годов, у России был шанс их избежать? И если так, то почему она не смогла им воспользоваться?

Закат эпохи Великих реформ

Многочисленные преобразования, осуществлявшиеся правительством с конца 1850-х годов, кардинально преобразили страну. Отмена крепостного права, создание крестьянского, земского и городского самоуправления (действительно независимого от администрации) и гласного суда, серьезное смягчение цензуры, всесословная воинская повинность — все это было проведено в жизнь за каких-то полтора десятилетия. Причем темп реформ был необычайно высок вплоть до 1866 года, замедлившись лишь после покушения Дмитрия Каракозова на императора (первого из шести, не увенчавшихся успехом).

И хотя реформы эти, будучи отнюдь не «обвальными», не сопровождались ни ослаблением власти, ни падением уровня жизни в стране, в образованном обществе недовольны ими были многие. Одни считали, что правительство действует слишком стремительно и без должной оглядки на прошлое (таковых было немало среди помещиков). Другие, наоборот, нетерпеливо сетовали на недостаточный радикализм преобразований, полагая, что, сказав «а», власть должна немедленно произнести и все остальные буквы алфавита и, выполнив тем самым свою историческую миссию, «испариться». По мнению третьих, преобразования изначально пошли совсем не тем путем. Словом, недостатка в аргументах «за» и «против» явно не ощущалось, хотя стоит заметить, что государственные и общественные деятели тех лет, по-видимому, еще не проникнутые духом политиканства, были удивительно, порой до наивности, искренними. Как бы там ни было, но, сложив число приверженцев всех этих точек зрения и прибавив к ним «просто недовольных», коих в России всегда хватало, можно было бы с удивлением обнаружить, что безоговорочно поддерживало эпохальные реформы лишь незначительное меньшинство образованных россиян (о мыслях по этому поводу необразованного народа нам мало что известно).

Перемен ждали очень долго, и, когда они не только не решили всех старых проблем, но и создали множество новых, на первый план в настроениях людей стали выходить разочарование, апатия или просто желание, не задумываясь о смысле происходящего, заняться своими частными делами, чему особенно благоприятствовал бурный рост предпринимательской и деловой активности. Такая ситуация сложилась даже в самом правительстве, раздираемом к тому же внутренними разногласиями.

В результате к началу 1870-х годов преобразовательный порыв почти угас. Утрачивая представление о целях и направлении развития, власть действовала по инерции, а то и вовсе бездействовала. Однако жизнь в стране еще была бесконечно далека от того, чтобы спокойно идти своим чередом. Выпустив из рук инициативу, правительство оказалось неготовым к новым внутренним и внешним «вызовам», грозно заявившим о себе уже в середине XIX столетия.

Первым из них стал «восточный кризис», который в 1877 году вылился в последнюю Русско-турецкую войну. В отличие от предыдущей, Крымской войны, завершившейся для России унизительным поражением, эта была выиграна. Однако итоги ее вылились не столько в триумф, сколько, напротив, в решающий толчок острому внутриполитическому кризису, давно зревшему в недрах русского общества. Парадоксально, но война началась вопреки желанию Александра II и большинства его министров, под мощным давлением общественного мнения буквально требовавших от власти прийти на помощь «братьям-славянам» — христианским подданным турецкого султана.

Единоверцы в Сербии, Черногории, Болгарии традиционно возлагали на Россию большие надежды, тем более что помощи от других европейских держав ждать не приходилось: те были озабочены прежде всего сохранением «баланса сил». Для них слабая, контролируемая Османская империя на Балканах была куда предпочтительнее сильной России, увенчанной к тому же лаврами освободительницы славян. Еще меньше европейские страны (в первую очередь главный наш тогдашний геополитический противник — Великобритания) были заинтересованы в том, чтобы Россия добилась осуществления давней своей мечты — контроля за закрывавшими выход из Черного моря в Средиземное проливами Босфор и Дарданеллы.

Надо сказать, что в этой мечте здравое осознание собственных стратегических интересов переплеталось с явной мессианской утопией. Наиболее смелые мыслители — идеологи очень популярного тогда панславизма — в своих фантазиях объединяли под скипетром русского царя народы Балкан и Восточной Европы в огромную славянскую империю, столицей которой многим виделся исторический центр православия — Царьград-Константинополь. По мнению самого известного из таких теоретиков, Николая Данилевского, чтобы добиться этого, Россия должна была победить целую коалицию европейских стран во главе с Британией и Францией.

В отличие от подобных прожектеров российские государственные деятели в большинстве своем оценивали ситуацию гораздо более трезво, понимая, что большая война с европейскими державами, к которой может привести предсказуемая победа над Османской империей, потребует громадных жертв при минимальных шансах на успех. Тогдашний министр финансов М.Х. Рейтерн настойчиво предупреждал, что «война остановит правильное развитие гражданских и экономических начинаний… она причинит России неисправимое разорение и приведет ее в положение финансового и экономического расстройства, представляющее приготовленную почву для революционной и социалистической пропаганды, к которой наш век и без того уже слишком склонен». На самом деле, как верно заметил современный историк А.В. Мамонов, Рейтерн «предвидел» уже совершившееся. Положение в стране и без войны было далеко не безоблачным.

Поэтому когда в 1875—1876 годах Балканский полуостров охватили восстания и военные выступления славян против турок, Россия оказалась перед очень непростым выбором. Суть его четко выразил сам император в беседе с военным министром Дмитрием Милютиным: «Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бедственным последствиям европейской войны? Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России».

Альтернатива 1

Остановленный порыв к Царьграду

Дипломатический кризис вокруг балканских событий разворачивался на протяжении почти двух лет. Это время ознаменовалось для Александра II и его министров сомнениями и колебаниями, возникновением и исчезновением надежд на мирное урегулирование, неожиданным для, казалось, всемогущей власти ощущением зависимости от общественного мнения, чей голос все громче раздавался даже в покоях Зимнего дворца и все настойчивее требовал войны. Разнообразные силы и обстоятельства буквально выдавливали из императора решение о начале военных действий. «Усталый, даже истощенный морально и физически, он не устоял на своей позиции и, не доведя до конца главного дела своего царствования, реформирования России, начал войну, которой и умом, и сердцем, своей чуткой интуицией так хотел избежать», — пишет известный исследователь той эпохи Л.Г. Захарова. Что было бы, сумей Александр II предотвратить войну? Надо сказать, что войны (даже сравнительно успешные) почти всегда ведут к внутренним кризисам. Конечно, кризис, разразившийся в конце 1870-х годов в России, был вызван достаточно глубокими причинами и, по-видимому, был неизбежен. Однако есть все основания полагать, что столь острым сделала его именно война, так или иначе отодвинувшая внутренние проблемы, сколь бы насущны они ни были, на задний план. В настроениях общества поначалу доминировала одна простая мысль: «Лишь бы победа, а остальное пока не важно». Но это похоже на выписывание векселя, который по окончании сражений (и независимо от их исхода) всегда предъявляется совершенно не готовой к этому власти. Впрочем, платить приходилось и по настоящим векселям. Война, стоившая Российской империи суммы, более чем вдвое превышавшей годовой бюджет, привела к резкому падению курса рубля, скачку инфляции и к тому же совпала с европейским экономическим кризисом. В итоге страна оказалась на грани финансового банкротства. Не менее тяжкими были последствия войны и для Александра II, от воли которого во многом зависела ситуация в стране. «Мы были поражены его изменившимся внешним обликом, когда он вернулся в Россию, — вспоминала фрейлина императрицы графиня Александра Толстая. — Поразительная худоба свидетельствовала о перенесенных испытаниях. У него так исхудали руки, что кольца сваливались с пальцев…» Однако дело было не только в физическом, но и в психологическом истощении. Император все больше тяготился грузом ответственности, лежавшим на его плечах, все менее твердыми и осмысленными были его государственные решения. Война надломила его. Не будь ее, кто знает, может быть, Россия наконец получила бы ту длительную мирную передышку, которой ей всегда так не хватало для решения внутренних проблем…

Но вернемся в 1876 год. В среде высшего военного командования были тогда и те, кто считал, что война (при условии выбора грамотной стратегии) может закончиться быстрой победой, которая приведет к желательному для России решению «восточного вопроса». В соответствии с планом, разработанным талантливым военачальником генералом Н.Н. Обручевым, русская армия должна была, стремительно переправившись через Дунай и не тратя времени на осаду крепостей и вытеснение врага с обширной территории Болгарии, по кратчайшему пути двинуться прямо к столице Османской империи и занять ее, не дожидаясь реакции европейских держав. «Нам во всяком случае не избегнуть столкновения с Англией, — писал Обручев, — и лучше встретить ее в Константинополе, чем биться с нею у наших берегов».

При всей своей дерзости план этот отнюдь не являлся неосуществимым. Осенью 1876 года, когда он был сформулирован, Турция еще не была готова противостоять русской армии. Но даже весной следующего года, когда война все-таки началась, при соблюдении этого плана, решительном и умелом руководстве армией молниеносная победа была достижима. И нужна она была России как воздух! В том, что Турция проиграет, в Европе мало кто сомневался. Важно было, как отмечает специалист по военной истории О.Р. Айрапетов, продемонстрировать, что Россия может победить без особого напряжения, а значит, способна встретить давление держав не истощенной, а с позиции силы.

Все пошло совсем не так… Назначенный главнокомандующим армией брат царя великий князь Николай Николаевич не отличался ни решительностью, ни организаторскими способностями и к тому же терпеть не мог Обручева; силы наступающих были распылены; о быстром переходе через Балканы и выходе основных сил на подступы к Константинополю не было и речи. Русская армия увязла в осаде Плевны. Три штурма этой крепости окончились провалом. Неумолимо приближалась зима. Над Россией нависла угроза затяжной войны.

Лишь в декабре, полностью израсходовав запасы, Плевна сдалась. Неизвестно, как долго продлилась бы война после этого, если бы не было принято волевое решение совершить переход через горные перевалы зимой в 20-градусный мороз. Просчеты командования, как часто бывало в нашей истории, с лихвой компенсировал феноменальный героизм русских солдат. 31 января в занятом отрядом М.Д. Скобелева местечке Сан-Стефано (в 12 километрах от Константинополя) было подписано перемирие. Но войти в турецкую столицу русские войска не решились: к тому времени Британия уже ввела в Мраморное море эскадру броненосцев и всячески демонстрировала свою решимость остановить победителей «силою оружия».

Истощенная неожиданно тяжелой войной, Россия не могла позволить себе игнорировать эту угрозу. «Наши военные силы, — признавал военный министр, — так расстроены войной, так разбросаны, что не предвидится никакого вероятия успеха» в борьбе с Англией и Австро-Венгрией (основными противниками усиления России на Балканах). На Берлинском конгрессе итоги войны были пересмотрены не в пользу России. Проливы и статус средиземноморской державы остались несбыточной мечтой, а так и не разрешенный «восточный вопрос» превратил Балканы в «пороховой погреб Европы», взорвавшийся в 1914 году.

Как могла бы сложиться история страны и всей Европы, если бы план Обручева был успешно реализован и военные действия закончились бы для русской армии в Константинополе и не через 9 месяцев после их начала, а уже осенью 1877-го? Что могло бы являться для России наиболее благоприятным исходом войны? Потеря Османской империей всех европейских владений? Пророссийские правительства во всех государствах полуострова?

Объявление русского протектората над Константинополем и проливами, словом, радикальное решение «восточного вопроса» в пользу России?

Трудно представить, что Европа, в которой у России тогда не было ни одного сколько-нибудь надежного союзника, смирилась бы с подобным развитием событий. Большие войны начинались и из-за куда менее значительных конфликтов; здесь же, на Балканах и в Мраморном море, сталкивались слишком серьезные интересы крупнейших держав, дабы одна из них могла надеяться на безраздельное доминирование. В свою очередь России после быстрой победы «малой кровью» сложно было бы уступать давлению потенциальных противников. Парадоксально, но возможно, что относительная неудача в боевых действиях 1878 года спасла бы страну от куда более страшной войны, в которой ее шансы на победу выглядели бы крайне сомнительными. Русские солдаты у знаменитого храма Святой Софии в отличие от своих предшественников, гордо шествовавших в 1815 году по Парижу, могли бы стать не столько триумфаторами, сколько грозными предвестниками новых бурь.

И все же — представим себе, что кризис для России завершился благоприятно, и отныне Балканы и проливы являлись признанной сферой ее доминирования. «Освобожденные народы не благодарны, а требовательны», — писал в свое время Отто фон Бисмарк. В век бурного развития промышленного капитализма окончательный исход политических конфликтов решался не военной, а экономической экспансией, обеспечивавшей инвестиции, концессии, активное торговое сальдо, выгодные контракты и удобные пути сообщения… Мощные материальные силы тянули балканские страны в сторону соперничавших с Россией государств. Да, экономика нашей страны росла в те годы достаточно быстро, но все-таки она далеко отставала от Великобритании, Германии и даже Австро-Венгрии. Индустриализация только вступала в свою решающую фазу, и русские предприниматели просто не могли всерьез соперничать на Балканах с европейскими. Политические же симпатии элиты освобожденных славянских народов были крайне зыбки и переменчивы… Так что завоеванные позиции медленно, но верно «уплыли» бы в другие руки (подобно тому, как это и произошло на самом деле).

Однако в этой не слишком оптимистической картине можно найти и светлую сторону, касающуюся, как ни странно, не внешней, а внутренней политики. Благоприятный исход восточного кризиса мог бы воодушевить императора и дать толчок «второму изданию» Великих реформ, в продолжении которых так нуждалась страна. В реальной истории таким толчком стали события совсем иного характера.

Альтернатива 2

Ускользнуть от террористов

Начало волне террора было положено в январе 1878 года, когда 29-летняя революционерка («нигилистка», как часто называли их в обществе) Вера Засулич, по собственной инициативе выстрелившая в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова, была схвачена, предстала перед судом присяжных и… оказалась им оправдана! В августе еще один революционер, 27-летний Сергей Кравчинский, прямо в центре Петербурга зарезал кинжалом шефа жандармов Н.В. Мезенцова, после чего сел в пролетку и благополучно скрылся.

Теракты совершались под флагом мести за репрессии и встречались некоторой частью общества если не сочувственно, то «с пониманием»: правительство-де само виновато, ведь именно оно необоснованным угнетением заставляет молодых идеалистов идти на крайности. От рук террористов погибло еще несколько человек, а в марте следующего года Петербург узнал о покушении на государя. Некий бывший студент Александр Соловьев спокойно приблизился на улице к Александру II, отдал ему честь, а затем достал револьвер и открыл стрельбу. Стрелять он, правда, не умел, и побежавший зигзагами император даже не был ранен.

Но настоящая охота на государя развернулась после того, как летом 1879 года наиболее радикально настроенные революционеры решили всеми силами добиваться его смерти — они патетично именовали это «вынесением смертного приговора».

В ноябре был взорван поезд, в котором, как считали убийцы, ехал Александр II, а 5 февраля 1880 года чудовищный взрыв потряс уже Зимний дворец. Оказалось, что один из террористов, Степан Халтурин, устроился во дворец плотником и сумел пронести в него около трех пудов (!) динамита, которые и взорвал под обеденной залой в момент, когда там должен был находиться император (тот всего на полчаса задержался).

Нынешнему поколению россиян не так уж сложно представить себе то крайне тягостное чувство, которое доминировало в ту пору в настроениях и правительства, и общества, закономерно преувеличивавших организованность террористов и масштабы их деятельности. Гораздо труднее понять, каково было человеку, ставшему главным объектом этой охоты. Александр II, как показывает его поведение в роковой день 1 марта, вряд ли испытывал перед убийцами панический страх и уж тем более вряд ли думал о том, чтобы утихомирить их какими бы то ни было уступками. Но какую, должно быть, тоску вызывало у него, и без того безмерно уставшего, ощущение, что жизнь его зависит от какой-то анонимной, бессмысленной и злобной силы…

В этот драматический момент на политической сцене должен был появиться кто-то, способный вывести правительство из тупика. В соответствии с законами жанра эту роль сыграл человек, сравнительно чужой для столичных кругов — талантливый военачальник и администратор, герой недавней Русско-турецкой войны (он воевал на Кавказском фронте) граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов. После взрыва в Зимнем он был облечен почти диктаторскими полномочиями и вскоре смог сформулировать достаточно четкую программу действий правительства в условиях кризиса. Но прежде чем рассуждать, какой альтернативный путь исторического развития мог крыться за ее реализацией, подумаем, можно ли было избежать трагического исхода последнего покушения на царя освободителя.

Читатель, наверное, уже обратил внимание на вопиюще непрофессионально организованную охрану главы государства (о министрах говорить и вовсе не приходится). Конечно, до начала кампании террора в серьезной охране царя вообще не было необходимости. Но ничего принципиально не изменилось даже тогда, когда стало ясно, что угроза его жизни не только серьезна, но и вполне реальна. Явные просчеты в обеспечении безопасности императора касались, во-первых, предотвращения покушений, во-вторых, самой охраны при его перемещениях. Известно, например, что задолго до взрыва в Зимнем при одном из обысков был найден план дворца с помеченной на нем обеденной залой, но никаких мер вслед за этим не последовало. Обеспечением безопасности императора занималось тогда несколько разных ведомств, что тоже создавало путаницу. Но хуже всего было то, что сопровождали Александра II даже не сколько-нибудь обученные телохранители, а, как это было, например, 1 марта, семеро терских казаков и трое полицейских во главе с обычным чиновником — полицеймейстером А.И. Дворжецким.

По одной из версий, тем же воскресным утром 1 марта во дворце было получено сообщение, в котором точно указывалось место будущего покушения. Однако изменить заранее известный маршрут движения царя министр двора граф А.В. Адлерберг не решился якобы потому, что накануне в ответ на очередное предостережение Александр II раздраженно заявил: «Слушай, Адлерберг! Я тебе уже не раз говорил и еще раз приказываю: не смей мне ничего докладывать о готовящихся на меня покушениях… Я хочу остаток жизни прожить в покое».

Сейчас даже дилетанту ясно, что именно должна делать охрана сразу после неудавшегося покушения — немедленно увезти охраняемого подальше от места событий. Когда один из террористов, Николай Рысаков, бросил в карету царя первую бомбу, тот, оставшись невредимым, сначала вышел из поврежденного экипажа, затем подошел к раненым, к Рысакову, а потом еще вознамерился осмотреть место взрыва… В рядах охраны тем временем царила явная растерянность.

Все эти необъяснимые и нелогичные обстоятельства и позволили другому террористу, Игнатию Гриневицкому, продолжить начатое дело второй бомбой. Трагизм происшедшего усугублялся тем, что властям к 1 марта уже удалось выйти на след террористов, и их арест был вопросом нескольких дней. Покушение на Екатерининском канале фактически было их последним шансом. Чуть больше осторожности при планировании маршрута движения или немного более умелые действия того же Дворжецкого — и царь был бы спасен…

Итак, убийство Александра II было скорее случайным, чем неизбежным. Какого же будущего лишила страну эта случайность?

Альтернатива 3

Средство от революций

Не собираясь ни на йоту уступать террору, Лорис-Меликов очень тонко уловил главную проблему пореформенной России — она заключалась в состоянии апатии и глубокой неудовлетворенности, ставшем уже привычным для подавляющего большинства представителей «образованного общества».

Лорис-Меликов не был человеком, склонным к каким-то радикальным решениям, необоснованным жестам или популистской демагогии. Его программа была достаточно проста и бесспорна: облегчить налоговое бремя, помочь крестьянам, повысить эффективность управления, наладить контакт с прессой, и главное — превратить общество из пассивного наблюдателя (а потому и постоянного критика) любых действий власти в организованную силу, разделяющую с нею бремя ответственности за судьбу страны.

Оживить, воодушевить русское общество могло только реальное дело. По мысли Лориса и его единомышленников, таким делом должно было стать участие общественных избранников в разработке самих реформ. Не вдаваясь в детали, заметим, что эта идея, получившая у публицистов и исследователей громкое название «конституции Лорис-Меликова», ничего общего с настоящей конституцией не имела. Как показал историк А.В. Мамонов, Лорис собирался не ограничивать самодержавие, тем самым противопоставляя его обществу, а, наоборот, сплачивать это общество, делая его союзником самодержавной власти.

И все-таки при известной доле фантазии это проектировавшееся совещательное собрание представителей земств и городов (всего около сотни человек) можно было воспринимать как подобие «первого российского парламента», правда, совершенно не похожего на парламенты европейские. Наверное, так его и восприняли бы многие русские конституционалисты, чьи пожелания были в те времена весьма скромны. Любопытно, что сам Александр II, всю жизнь стойко сопротивлявшийся всему, что можно было счесть ограничением его власти, одобрив предложение Лориса, заметил: «Я дал согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции». Эти слова были произнесены все тем же утром 1 марта 1881 года… После смерти царя проект Лориса так и остался неосуществленным.

Конечно, на пути реализации этого плана лежало множество более или менее серьезных препятствий. Главные из них заключались в незрелости самого общества и в непоследовательности правительства. Российская политическая элита уже тогда не только была далека от единства, но и не имела привычки к тому, чтобы этого единства желать. Хотя, по сути, отнюдь не всемогущая власть слишком долго оставалась единственным игроком на политической сцене. Именно она по своему усмотрению фактически создавала и трансформировала общество, да и постоянные волнообразные колебания правительственной политики (от реформ — к реакции, и наоборот), казалось, тоже целиком зависели лишь от ее воли или безволия. Великие реформы положили конец этому «театру одного актера». Но они не могли вдруг воспитать партнеров, равных ему по масштабу, богатству традиций и организованности.

В результате правительство оказалось в роли не слишком умелой «няньки», тщетно пытающейся утихомирить ораву своенравных, капризных и не по возрасту требовательных детей. Лорис-Меликов предлагал выбрать спокойный и неавторитарный стиль их «воспитания». Естественно, у такого подхода нашлись противники, считающие, что он способен только избаловать этих «беспокойных детей». Кроме того, по их мнению, самодержавию больше приличествовала патриархальная роль справедливого, но строгого отца семейства, куда лучше этих самых детей знающего их нужды (примерно такой позиции придерживался новый император Александр III). Мне же кажется, что предложенный графом метод имел серьезные шансы на успех — но только при условии, что правила не менялись бы по ходу игры, что, как известно, зачастую бывает чревато неврозами как у воспитуемых, так и у воспитателей.

Успех программы Лорис-Меликова мог бы повернуть всю историю нашей страны. Появилась бы возможность избежать того глубокого отчуждения общества (так и оставшегося в положении «трудного подростка») от утратившей былой авторитет власти, которое сделало обе стороны этого совсем не обязательного конфликта такими беспомощными перед лицом социальных потрясений грядущего XX века. А ведь именно это отчуждение превратило революцию, подобия которой были пережиты многими европейскими странами, в страшную по своим масштабам и последствиям катастрофу…

Альтернатива 4

Недостижимое семейное счастье

Коснуться этого аспекта автора заставляет вовсе не желание подбавить в повествование мелодраматический оттенок — фактор личной жизни играл в судьбе императора Александра II крайне важную роль, а незадолго до его смерти приобрел и отчетливое политическое звучание.

Дело в том, что на протяжении полутора последних десятилетий жизни император имел фактически две семьи. Роман с княжной Екатериной Долгорукой был не мимолетным увлечением влюбчивого человека, а настоящей страстью, поглощавшей его чувства и мысли. И развязка политической драмы совпала с кульминацией драмы личной.

22 мая 1880 года после длительной болезни скончалась императрица Мария Александровна. Едва дождавшись истечения 40 дней после ее смерти (то есть задолго до окончания положенного по традиции годичного траура), император тайно обвенчался с княжной Долгорукой, которая вместе с потомством (сыном Георгием и двумя дочерьми) получила титул светлейшей княгини Юрьевской. «Я хочу умереть честным человеком и должен спешить, потому что меня преследуют убийцы», — якобы повторял Александр II. Это событие шокировало его многочисленных родственников, особенно старшего сына и наследника цесаревича Александра Александровича. Не менее тяжело переживали случившееся все, кто был близок к покойной императрице и цесаревичу.

Столкнувшись с почти неприкрытой оппозицией среди родных и близких, самодержец (это было особенностью его характера) упорно не желал отступать. Напротив, судя по некоторым данным, он собирался короновать Юрьевскую, подобно тому, как это когда-то сделал со своей второй супругой Петр I. Были даже те, кто утверждал, что видел собственноручно нарисованный императором вензель новой императрицы Екатерины III. Рожденный задолго до брака Георгий становился бы таким образом великим князем. И это был бы настоящий династический кризис. «Положение наследника становилось просто невыносимым, — вспоминала фрейлина Александра Толстая, — и он всерьез подумывал о том, чтобы удалиться «куда угодно»».

По другим данным, отречься от престола собирался сам Александр II, с тем чтобы провести остаток жизни с новой семьей в Ницце. Историк Л.М. Ляшенко даже посвятил целую главу биографии царя размышлениям на тему, к чему мог привести такой поступок. Думается, шансы на подобное развитие событий были не очень велики. Этот шаг был бы беспрецедентен и даже еще более скандален, чем коронация светлейшей княгини Юрьевской (а после нее — вообще лишался всякого смысла). Кроме того, подобное безболезненное превращение одного из самых могущественных людей планеты в частное лицо вообще трудно представимо. Едва ли и сама Юрьевская была в нем заинтересована. Другое дело, что в поисках выхода из сложившейся ситуации император наверняка обдумывал разные варианты, в том числе и этот.

Любопытно также, что, по слухам, в своем намерении короновать вторую жену Александр II находил поддержку у Лорис-Меликова. Если так, то получалось, что исполнение планов диктатора оказывалось связанным с судьбой Юрьевской. Таким образом, и в без того сложное политическое уравнение добавлялась новая переменная.

Обращаясь к этой истории, сведения о которой основываются на слухах и семейных преданиях, почти невозможно расставить правильные акценты. Еще сложнее делать прогнозы ее неосуществившегося развития. Ясно одно — если бы коронация Екатерины III состоялась, то в тогдашних обстоятельствах она нанесла бы колоссальный удар по престижу династии и окончательно рассорила бы императора с родными. Не понимать этого Александр II не мог, и даже если он и думал о такой возможности, то, наверное, при всей своей властности едва ли решился бы на подобный шаг… К слову сказать, после гибели Александра II княгиня Екатерина Михайловна Юрьевская вместе с детьми переселилась во Францию. Пережив и монархию, и династию, она умерла в Ницце в 1922 году в возрасте 75 лет.

Так что если бы трагедии 1 марта удалось избежать, наиболее вероятным было бы сохранение положения, каким оно сложилось после тайного венчания: морганатический брак, глухой ропот родственников, ползущие по Петербургу и стране разнообразные слухи и как итог — растущее стремление Александра II отгородиться от окружающего мира, замкнувшись в жизни с новой семьей.

В таких условиях осуществление политической программы Лорис-Меликова зависело бы от его такта и чутья, которых, впрочем, ему было не занимать. Кажется, что его шансы на успех даже увеличивались, поскольку, лишенный опоры в кругу родных, император инстинктивно мог бы искать ее там, где и предлагал Лорис — в обществе. Но политическую линию, в основе которой лежат такие побуждения, конечно, никак нельзя было бы считать прямой и твердой. Дело реформ, а вместе с ним и будущее страны вновь становились очень хрупкими.

Игорь Христофоров

Лариса Захарова, доктор исторических наук, профессор МГУ им. М.В. Ломоносова

Известно, что история не терпит сослагательного наклонения, однако размышления о несостоявшихся альтернативах ее развития — занятие не только увлекательное, но и небесполезное. Во всяком случае, избранный в представленной статье сюжет дает богатый материал для рассуждений об упущенных возможностях и вариантах развития России в результате проведенных Александром II Великих реформ и последовавших за ними событий. Написанная на основе глубокого понимания эпохи статья, даже не абсолютно убедив читателя (она на это и не претендует), позволит ему ярче и многограннее представить далекое прошлое, оставившее за собой последствия, которые ощущаются и до сей поры.

«Ни одно вступление на престол в Российской империи не сопрягалось с такими грозными внешними опасностями», — писал о воцарении Александра II в 1855 году известный историк той эпохи Михаил Погодин. Тяжелая и неудачная для России Крымская война, фактическая изоляция на международной арене, надвигавшийся финансовый кризис, недовольство всех слоев населения — все это ставило императора перед неизбежностью новых политических решений и выбора нового пути развития страны. Каким он будет, зависело не только от объективных обстоятельств, но и от личности монарха, его характера, способностей и мировоззрения. «Крымская опасность» как угроза величию державы, ее целостности и единству, по свидетельству военного министра Д.А. Милютина, «запала тяжелым камнем в помыслы императора… и на многие годы смутила его душевный покой». Предпринимая дипломатические усилия для преодоления тяжелых условий Парижского мира, он сосредоточил внимание на внутренних преобразованиях, начав их с отмены крепостного права.

В этом главном деле своей жизни Александр II действовал не только под давлением обстоятельств, но и в силу ощущения «духа эпохи» и трезвого понимания неизбежности перемен. Воспитанник В.А. Жуковского, ученик М.М. Сперанского, он не чуждался гуманных идей, а по складу характера был восприимчив к новым веяниям, склонен к добру. В 1863 году царь писал французскому императору Наполеону III: «Опыт свидетельствует, что истинное условие спокойствия в мире заключается не в неподвижности, которая невозможна, и не в шаткости политических сделок… а в практической мудрости, необходимой для того, чтобы примирять историю — этот незыблемый завет прошедшего — с прогрессом, залогом настоящего и будущего». А за два месяца до этого, выступая перед депутатами восстановленного им в Финляндии сейма, он призывал их продемонстрировать, что «либеральные учреждения не только не опасны, но составляют залог порядка и благоденствия». Д.А. Милютин, сам слышавший эту речь, заметил, что эти слова «имели, конечно, назидательный смысл и для самой России».

Крестьянская реформа и последовавшие за ней преобразования, не предусматривая одномоментного переворота во всех сферах государственной жизни, закладывали для этого переворота фундамент и исключали возможность реставрации дореформенных порядков. В результате колебаниям подвергся основной принцип русской жизни — связь прогресса с крепостничеством. Модернизация России продолжилась на новой основе — освобожденного труда крестьян, развития частной инициативы, зарождения гражданского общества.

Так почему же с середины 1860-х годов преобразовательный порыв сначала замедлился, а затем и вовсе иссяк? Можно согласиться с автором, который пишет об отсутствии у власти существенной поддержки в обществе. Кстати, опасность такой ситуации хорошо понимали сами авторы реформ. Уволенный в отставку лидер блестящей когорты реформаторов Николай Милютин уже в конце 1861 года писал брату Дмитрию: «Необходимо создать мнение или, пожалуй, партию серединную, говоря парламентским языком — «le centre», которой у нас нет, но для которой элементы, очевидно, найдутся. Одно правительство может это сделать, и для него самого это будет лучшим средством». А в апреле 1863 года,

---

Приготовь. Зимние супы.

2014-01-16 22:28:00 (читать в оригинале)


































































ertata

---

Заклинатель стали.

2014-01-16 21:42:03 (читать в оригинале)



Сегодня его творения и главное из них — Эйфелева башня — известны даже тем, кто ничего не слышал о нем самом. А вот в 70-е годы позапрошлого века все было наоборот: тогда еще не было десятков зданий, мостов, вокзалов, а по Парижу разносились слухи о молодом инженере, творящем чудеса с металлическими конструкциями. Говорили, что он проводит со своими сооружениями все время и не покидает их даже ночью, словно уговаривая расти быстрее. И они росли, да еще как!

Александр Гюстав Эйфель родился в декабре 1832 года в Бургундии, в городе Дижоне. Его отцом был кавалерийский офицер немецкого происхождения, чьи предки столяры перебрались во Францию за сто лет до того. В Дижоне он женился на дочке торговца древесиной Катрин Монез, которая и стала матерью великого инженера. Детство Александра Гюстава было вполне счастливым, да и вся жизнь его обошлась без испытаний, которые, как считается, выковывают характер. Не было и трудных поисков призвания — выстраивая пирамиды из кубиков, малыш уже тогда уверенно говорил всем, что будет инженером. Родители не возражали, поскольку в эпоху бурного промышленного роста эта профессия была одной из самых уважаемых и доходных.


В 1852 году Гюстав, окончивший лицей с техническим уклоном, отправился поступать в знаменитую Политехническую школу в Париже, где и провалился на вступительном экзамене, когда нужно было блеснуть красноречием, — в этом инженерный гений всегда был слабоват. Однако он не пал духом и тут же поступил в Парижскую школу искусств и ремесел. За что потом благодарил судьбу: здесь из него сделали не сухого практика, а творца, всегда способного проверить алгебру гармонией, и наоборот. Стараясь делать свои работы не только прочными, но и красивыми, он, сам того не зная, заложил основы будущей эстетики конструктивизма. В 1855 году Гюстав получил диплом и устроился работать в конструкторскую фирму «Шарль Нево», которая занималась строительством мостов. Уже через два года он прославился в узком кругу, применив при постройке железнодорожного моста в Бордо изобретенный им самим метод пневматической установки оснований. После этого его приняли в престижное Общество гражданских инженеров, которое он после и возглавил. Идеей фикс молодого специалиста стало возведение решетчатых конструкций, которые он считал более прочными и экономичными, чем сплошные. А еще он был врагом чугуна, которому предпочитал более ковкие и прочные железо и сталь. Хотя и с чугунными деталями, необходимыми в строительстве, он творил чудеса. А главное — его расчеты были безупречны. Уже в 1858 году он стал компаньоном работодателя, но два года спустя, недовольный зарплатой, ушел и основал собственный завод металлоконструкций в Леваллуа-Перре близ Парижа. Вскоре он женился на 17-летней дочери своего поставщика Мари Годеле. По прошествии пятнадцати лет счастливого брака, родив мужу пятерых наследников, Мари умерла от пневмонии. Больше он в брак не вступал.

Тридцать лет Эйфель работал не покладая рук. Им было построено более 200 сооружений: мосты, виадуки, вокзалы, банки, школы, церкви, казино. Почти все из его 36 мостов вошли в учебники как примеры смелых инженерных решений. Смелость требовалась хотя бы потому, что как раз в то время мост на реке Тайн в Шотландии рухнул из-за резонанса, унеся с собой пассажирский поезд. Любой проект металлического моста атаковали критики, а в случае Эйфеля нападки были особенно сильными, поскольку его мосты не имели предшественников. На реке Дору в Португалии, где мягкий грунт не позволял вбить в дно сваи, он устроил единственный пролет длиной 160 метров, что было уникальным для того времени. Для этого инженер поставил по обоим берегам Дору высокие пилоны и натянул между ними стальной трос, держащий двухшарнирную арку. А самым дерзким его проектом стал виадук Гарабит в Южной Франции, перекрывший арочным пролетом длиной 165 метров глубокое ущелье.

В 1870 году Эйфель на три года покинул Францию и объездил весь мир, оставив памятники своему таланту в Египте и Чили, Венгрии и Португалии. Он даже участвовал в конкурсе на постройку Троицкого моста в Петербурге, но российские власти сочли его ажурный мост чересчур легкомысленным и выбрали другого кандидата. Еще одна неудача произошла в Панаме, где Эйфель разрабатывал проект шлюзов знаменитого Панамского канала. На беду строители проворовались и скрылись с деньгами акционеров. В числе «стрелочников» оказался Эйфель, у которого едва не отобрали фирму. Помог премьер-министр Франции Шарль-Луи Фрейсине, который тоже был инженером и ценил талант коллеги. К тому же они с Эйфелем состояли в одной масонской ложе.

Отгремела Франко-прусская война, империя сменилась Третьей республикой, но Эйфель почти не обратил на эти перемены внимания. В 1875 году вместе с архитектором Буало он выстроил магазин «О бон марше» в Париже. Его пассажи, покрытые стеклянными куполами, стали образцом для подражания во всем мире, в частности их повторил московский ГУМ. В 1876 году настала очередь нового проекта: 46-метрового стального каркаса знаменитой статуи Свободы, которую скульптор Бартольди преподнес в дар американскому народу. Поскольку статую везли через океан разобранной на сотни частей, точность расчетов при сборке была особенно важна. Эйфель, как всегда, оказался на высоте. Поэтому правительство Франции поручило именно ему ответственную задачу — защиту чести страны на Всемирной выставке 1889 года.

Провести выставку решили еще в 1878 году. А через пять лет тот же премьер Фрейсине потребовал от ее организаторов какой-нибудь сенсации, «великой идеи». Понемногу проект такой идеи сформировался — это должна была быть громадная железная башня. Проект башни высотой 330 метров почти полвека назад, в 1833 году, предлагал англичанин Роберт Тревитик, но он так и остался проектом. Теперь его осуществление было поручено Эйфелю. В июне 1884 года швейцарец Морис Кехлер сделал первый набросок башни, который после доработки самим Эйфелем был отправлен в правительство. Туда же поступило более 700 других проектов, и в 1889 году был устроен конкурс. Он оказался недолгим: преимущества проекта Александра Гюстава Эйфеля оказались очевидны.

Однако завистники инженера не смирились. Не без их участия рисунки будущей башни, отправленные в журналы, оказались настолько безобразными, что вызвали всеобщий протест. В феврале 1887 года директору будущей выставки Альфану была послана петиция за подписью лучших писателей — Мопассана, Верлена, Дюма-сына. В ней говорилось: «Мы, страстные любители до сих пор еще не тронутой красоты Парижа, протестуем всеми силами нашей возмущенной души, во имя оскорбленного французского вкуса, во имя находящихся под угрозой французского искусства и истории. Неужели Париж... подчинится побуждаемой корыстными мотивами фантазии конструктора машин и тем самым навсегда и безнадежно обесчестит себя?» Эйфелю пришлось проявить чудеса дипломатии. Он сам ездил к подписантам домой, уговаривал их, показывал подлинные рисунки, на которых башня выглядела куда изящнее. Убедить удалось не всех — многие эстеты остались при своем мнении, а некоторые даже уехали из Парижа, чтобы не видеть осквернения любимого города стальным чудовищем. Тот же Мопассан в ресторане всегда садился так, чтобы не видеть Эйфелеву башню, — иначе у него кусок в горло не лез.

В июне 1887 года началась закладка ее фундамента, а уже в марте 1889-го, в день открытия выставки, она была завершена. Сам Эйфель сдернул с нижнего яруса громадное покрывало, после чего на вершине башни под гром «Марсельезы» взвился французский флаг. Отвечая на опасения тех, кто боялся падения башни, инженер оборудовал на высоте 276 метров свою квартиру и рабочий кабинет. Общая высота чуда техники достигала 312 метров, вес — 9 700 тонн. Немецкая точность Эйфеля при строительстве башни достигла апогея. Ни одно отверстие для миллиона заклепок не пришлось пересверливать, ни одна из 18 тысяч железных балок не потребовала замены. На башне были устроены три платформы на высоте 57, 115 и 276 метров. На первой и второй из них находились рестораны и смотровые площадки, на второй, кроме того, помещались резервуары с водой для гидравлического подъемника, который позже заменил электрический лифт. На третьей платформе кроме кабинета самого инженера были размещены астрономическая и метеорологическая лаборатории. На случай поломки лифта наверх вела лестница, состоящая из 1 792 ступеней.

Выставка стала триумфом Эйфеля: его башню посетили около 600 тысяч человек. Однако вскоре на нее снова начались нападки. Предполагалось, что сооружение станет просто аттракционом и после выставки его разберут, а детали отправят в переплавку. Однако парижская новинка привлекала столько туристов, что отцы города решили не спешить с ее разборкой. Не помогло даже «антибашенное» движение, возглавленное известным писателем Октавом Мирбо и собравшее 300 тысяч подписей за снос башни. Решающее слово сказал Эйфель, который в трех томах подробно обосновал полезность башни в разных областях науки и техники. Вскоре его слова подтвердились — в дополнение к научным лабораториям на башне установили мощный маяк, освещавший путь дирижаблям и самолетам. В 1910 году там были установлены особо чувствительные приборы, которые обеспечивали работу международной службы точного времени. Потом появились антенны радио, а впоследствии и телевидения.

К тому времени парижане уже привыкли к своей «стальной красавице», как назвал ее Жан Кокто. Гийом Аполлинер увидел в ней «лестницу в бесконечность», Рене Клер создал посвященный ей фильм, а композитор Шарль Гуно, превратившийся из ее врага в почитателя, сочинил в лаборатории инженера свой «Концерт в облаках». Для этого на верхнюю платформу башни пришлось специально поднимать рояль, что подробно освещалось в газетах. Эйфель всегда понимал важность рекламы и умело дирижировал ею. Правда, была и антиреклама — почему-то башня полюбилась самоубийцам, и каждый год с ее площадок бросались вниз 5—10 человек. Лишь через много лет власти додумались закрыть им доступ стальными решетками, но и сейчас кое-кто умудряется свести счеты с жизнью при помощи творения Эйфеля.

Достигнув 70-летнего возраста, великий инженер практически перестал строить. Он заинтересовался авиацией и на свои деньги основал аэродинамическую лабораторию, по расчетам которой строились первые французские самолеты. Эйфель и сам поднимался в небо на хрупких «этажерках», демонстрируя публике свое несокрушимое здоровье. Как эксперт он состоял во множестве комиссий, в том числе в той, что занималась строительством парижского метро. В годы Первой мировой войны он наотрез отказался покинуть столицу и руководил установкой на башне мощных прожекторов, которые выискивали в небе вражеские «цеппелины». Последний раз он появился на публике в 1923 году, когда отмечался юбилей Общества гражданских инженеров. В декабре того же года Гюстав Эйфель скончался в окружении детей и внуков. Ему повезло в последний раз — он не дожил до 1931 года, когда самым высоким зданием в мире стал нью-йоркский Эмпайр Стейт Билдинг высотой 381 метр. Впрочем, Эйфель вряд ли стал бы сильно горевать по этому поводу. Он не раз говорил: «Какая разница, кто из нас совершил шаг, если он двинул вперед все человечество?»

Журнал «Вокруг Света»

ertata

---

Версальский гнойник.

2014-01-16 20:43:18 (читать в оригинале)


План Хауса и мировое господство


95 лет назад была предпринята первая попытка установить американский «мировой порядок». С 18 января 1919 г. в Париже и его пригородах (в основном, в Версале) заседала конференция, призванная подвести итоги Первой мировой войны. Хотя задолго до Версаля началась подготовка к строительству новой международной системы. Наиболее полно она отразилась в дневниках и письмах Мандела Хауса, советника и серого кардинала при американском президенте Вильсоне. Поэтому данные разработки иногда называют планом Хауса. Они нацеливались ни больше ни меньше - на мировое господство…


После того, как Америка пожала плоды нейтралитета, невиданно разбогатела на поставках враждующим коалициям, требовалось пожать и плоды победы. Для этого США должны были вступить в войну. Но вступить только после свержения русского царя – чтобы сама война приобрела характер борьбы “мировой демократии” против “мирового абсолютизма”. Об этом Хаус писал Вильсону еще летом 1916 г.! Ведь срок вступления США в войну оговаривался с державами Антанты заранее.

Но и крушением русской монархии ограничиваться не следовало. Россия должна была пасть окончательно. В этом случае немцы и их союзники навалятся всеми силами на Запад. А французам, англичанам, итальянцам останется надеяться уже не на русских, а только на американцев. США получали возможность диктовать им любые условия. Чтобы одолеть противников, Вильсону следовало провозгласить, что война ведется не против народов Германии, Австро-Венгрии, Турции, Болгарии, а только против монархических режимов. Заигрывать с демократами в этих странах и инициировать революции.

А после победы выдвигался проект “пересмотра системы международных отношений”. США до начала ХХ в. придерживались политики изоляционизма: согласно доктрине Монро не допускали европейского вмешательства на Американском континенте, но и сами в дела Старого Света не лезли. Европейские державы без них переплелись сложными лабиринтами договоров. Втискиваться в эту систему, по плану Хауса, было бесперспективно и вредно. Ее предстояло смести. Объявить старую дипломатию “плохой” и отбросить, а на чистом месте строить новую. Ну а в итоге виделось - “надо построить новую мировую систему”. С образованием “мирового правительства”, где будет лидировать Америка. Хаус убеждал Вильсона: “Мы должны употребить все влияние нашей страны для выполнения этого плана”.

Что же касается России, то она, выйдя из войны, выбывала из числа победителей. Мало того, ее саму можно было пустить в раздел вместе с побежденными. Задолго до Бжезинского Хаус писал: “Остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна – Сибирь, а остальные – поделенная Европейская часть страны”. Нетрудно увидеть, что с 1917 г. события начали развиваться именно по такому сценарию.

В реализации «плана Хауса» участвовали американские и европейские политики, дипломаты, спецслужбы. Участвовали и революционеры – хотя из них только считанные единицы догадывались, на кого они, в конечном счете, работают и чей заказ исполняют. Хотя некоторые, конечно, знали. Так, после Октябрьской революции наркомом иностранных дел в советском правительстве стал Лев Давидович Троцкий, приехавший из США, имевший американское гражданство (и вдобавок, установивший очень тесную дружбу с британской разведкой). Первое, чем он занялся на новом посту – вскрыл архивы МИД России. 23 ноября началась публикация тайных договоров, которые наша страна заключала с другими державами.

Эта акция четко ложилась в струю плана Хауса. Сразу же, 25 ноября, большевистские публикации принялась перепечатывать “Нью-Йорк таймс”. Поднялся грандиозный скандал. По сути, весь фундамент дипломатии Европы оказался взорванным. Тут-то и подключился Вильсон. Возмущенно объявил, что старая дипломатия никуда не годится, должна быть осуждена и похоронена. А взамен выложил собственные, заранее подготовленные “Четырнадцать пунктов” послевоенного переустройства мира – именно они послужили основой для последующих решений Версальской конференции.

Следующим шагом Троцкого стало заключение Брестского мира. Как нетрудно понять, это тоже отлично вписывалось в “план Хауса”. Россия вышла из войны, вычеркивалась из категории победителей – и вместо надежд на нее странам Антанты пришлось умолять о помощи Америку. Кроме того, результатом политики Льва Давидовича стало германское наступление с отделением Украины, Крыма, Белоруссии, Прибалтики, Финляндии, Закавказья. Началось расчленение России. А под предлогом германской угрозы и “игры на противоречиях” Троцкий открыл дорогу для оккупантов Антанты. Пригласил англичан, французов и американцев высадиться на Севере России, потом спровоцировал чехословацкий мятеж и интервенцию в Сибирь.

Немцев и их союзников Антанта сломила теми самыми методами, которые предлагал Хаус. Их начали одолевать на фронтах, но наряду с этим распространялись заявления, будто война ведется только против монархий. Наводились контакты с социалистами и либералами в державах противника. Им забрасывали удочки – если падут императорские короны, то Америка готова будет заключить почетный мир. Осенью 1918 г. покатилась цепь революций в Болгарии, Турции, Австро-Венгрии. Наконец, грянуло в Германии. Кайзер сбежал в Голландию. А немцы наивно поверили, будто с демократами западные державы обойдутся мягко, договорятся чуть ли не полюбовно. К власти пришло социал-демократическое правительство, обратилось о начале переговоров. 11 ноября в Компьене было подписано перемирие. Германия обязалась демобилизовать армию, выдавала победителям флот, уступала французам Эльзас и Лотарингию.

Для выработки окончательных мирных договоров как раз и предназначалась Парижская (Версальская) конференция. На нее съехались делегации 27 стран-победительниц и 5 доминионов Великобритании. Участвовали даже такие «победители» как Гаити, Гватемала, Гондурас. Наверное, народы этих государств даже не подозревали, что они воевали. Зато Россия, внесшая самый весомый вклад в победу, вообще не была представлена. Хотя в Париже находились делегации белогвардейских правительств – уж они-то сохранили верность Антанте. Специально для участия в конференции сформировалась “Всероссийская дипломатическая миссия” во главе с Чайковским и Савинковым. Однако лидеры Запада эту миссию даже на порог не пустили. Теперь им было выгоднее считать «законным» русским правительством большевиков – германских союзников.

Но и из тех государств, которые были допущены на конференцию, большинство скромненько подписывало бумаги, подготовленные для них «старшими». Из трех с лишним десятков стран-победительниц был выделен Совет Десяти. Основных, главных. Но решения принимались отнюдь не «десяткой». Над ней возвысилась «большая четверка» - США, Англия, Франция и Италия. Однако внутри «четверки» возникла «тройка». Принялась интриговать против Италии. Ее предложения отвергались настолько откровенно, что итальянский премьер-министр Орландо вообще покинул заседания. Но внутри оставшейся «тройки» существовала «двойка». США и Англия исподволь копали под интересы Франции. Старались не допустить ее усиления. А внутри “двойки” лидировал Вильсон. Он чувствовал себя настоящим верховным арбитром, задавал тон.

Немцев, австрийцев, венгров, болгар, турок беспардонно обманули. При подписании перемирий как бы подразумевалось, что условия капитуляции уже названы. На мирной конференции их предстоит только уточнить и юридически оформить. Но когда эта конференция открылась, державы Антанты предъявили другие условия, гораздо более жесткие. Побежденные взвыли, но деваться им теперь было некуда – они уже распускали свои вооруженные силы, сдали пограничные крепости, перевели флот на британские базы. К тому же, оказались настолько взбаламучены внутренними потрясениями, что об отказе и возобновлении войны даже думать не приходилось.

Невзирая на заверения Вильсона, что война ведется только с монархиями, а не с народами, пострадать предстояло именно народам. Болгарию по Нейискому договору территориально обкорнали, обложили огромными репарациями, заставили распустить армию. На Турцию наложили “режим капитуляций”, фактически лишая ее суверенитета. От нее отчленили страны Ближнего Востока, Аравию, Ирак, а остальные области поделили на зоны оккупации. Австро-Венгрию разобрали на части - Австрию, Венгрию, Чехословакию. Польские, балканские, украинские области раздали другим государствам. Ну а Германию объявили главной виновницей войны. Она потеряла все свои колонии и восьмую часть собственной территории.

Ей запрещалось строить флот, создавать авиацию, химические войска, иметь военные академии и высшие училища. Армию разрешалось содержать не более 100 тыс. человек, причем профессиональную, чтобы немцы не смогли накопить обученных резервистов (как видим, профессиональная армия, о которой столь глубокомысленно разглагольствуют нынешние российские либералы, считалась не шагом к повышению обороноспособности, а, напротив, к ее снижению, навязывалась в качестве наказания). Германию обязали выплатить гигантские репарации в 132 млрд. золотых марок, что толкало ее в экономическую зависимость от держав Антанты. В качестве залога Саарская область была оккупирована французами. А область вдоль Рейна объявлялась демилитаризованной, там запрещалось располагать немецкие войска.

Наряду с побежденными государствами властители Антанты самозабвенно кроили и недавнюю союзницу – Россию! Решали судьбы Средней Азии, Дальнего Востока, Севера. Заявляли о поддержке отделившихся от России национальных новообразований: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Грузии, Армении, Азербайджана, северокавказских сепаратистов, петлюровской Украины. Между прочим, именно в Версале по инициативе Вильсона было впервые принято предложение о передаче в состав Украины Крыма, раньше он никогда украинцам не принадлежал.

Ну а среди победителей плоды выигрыша распределились крайне неравномерно. Сербию, сильно пострадавшую и понесшую большие потери, вознаградили чрезвычайно щедро. Ей передали области хоть и славянские, но совершенно разные по своим историческим судьбам, традициям, культуре – Хорватию, Словению, Боснию, Герцоговину, Македонию, объединили с союзной Черногорией. В результате возникло Королевство сербов-хорватов-словенцев, позже Югославия. А Бельгия тоже пострадала очень сильно и сражалась героически, но для нее ограничились лишь микроскопическими территориальными прирезками.

Румыния проявила себя полным нулем в военном отношении, проституировала, перекидываясь то на сторону Антанты, то Германии. Невзирая на это, ее уважили (возможно, из-за того, что Румыния была неприкрытым оплотом масонства). Отдали ей и австро-венгерскую Трансильванию, и российскую Бессарабию. Территория Румынии увеличилась аж в три раза! Была воссоздана Польша, ее скомпоновали из германских, австро-венгерских, российских областей. Италии за вступление в войну наобещали очень много, но не дали почти ничего. Франция вернула ранее утраченные Эльзас и Лотарингию, получила в подмандатное управление Сирию с Ливаном и часть Турции. А вот Англия себя не обидела. Хапнула под свой мандат все германские колонии в Африке, Ирак, Трансиорданию, Палестину.

Что же касается Америки, то ее территориальные приобретения вообще не интересовали. Нет, Вильсон рассчитывал на большее. На гораздо большее! С одной стороны, по его настоянию в мирный договор был внесен пункт о “свободе торговли” и “снятии таможенных барьеров”. Государства, ослабленные войной, конкурировать с США не могли. Этот пункт означал экономическое и торговое господство американцев. Но оно должно было дополниться и политическим. Вильсон писал: “Америка призвана модернизировать политику Запада”. “Экономическая мощь американцев столь велика, что союзники должны будут уступить американскому давлению и принять американскую программу мира. Англия и Франция не имеют тех же самых взглядов на мир, но мы сможем заставить их думать по-нашему”.

Для такой “модернизации политики» решением Версальской конференции было создано первое “мировое правительство” – Лига Наций. Америке предстояло занять в нем ведущую роль, причем сделать это предполагалось пропагандой “демократических ценностей”. Поставить их во главу угла, провозгласить приоритетом всей международной политики. Для этого США широко тиражировали версию, что война со всеми ее жертвами разразилась из-за «агрессивности абсолютизма», из-за несовершенства европейских государственных систем. Избежать подобных катастроф в будущем можно только утверждением «подлинной демократии». Таким образом, Америка выдвигались на роль мирового учителя демократии, мирового гаранта демократии – и мирового арбитра. Она получала возможность влезать во внутренние дела других государств, оценивать, какое из них “демократично”, а какое недостаточно. Читай – опасно для мирового сообщества, таит угрозу развязывания новых войн. Как раз для таких целей, по мысли Вильсона и Хауса, предназначалась Лига Наций.

Кстати, сам Вильсон был фанатичным протестантом. Это ничуть не мешало ему выступать ставленником крупнейших финансовых и промышленных магнатов США, реализовывать разработанные ими решения. Но и магнатам его религиозные убеждения не мешали. Тузы Уолл-стрита регулировали Вильсона как раз через Хауса, президент видел в нем мудрейшего советника и считал личным другом. А Хаус отлично научился играть на особенностях его мировоззрения. Внушал, что Вильсону предназначена поистине «мессианская» роль спасения Америки и всего мира, льстиво называл его “апостолом свободы”. Президенту нравилось. Он сам верил в свое исключительное предназначение. Ведь казалось бы, его ведет «само Провидение»! Успехи на выборах в США, а потом и на международной арене, блестящий выигрыш в войне. Небывалое, доселе немыслимое для американцев, возвышение, возможность распоряжаться судьбами всего мира!...

Но в 1919 г. достичь мирового господства Америке еще не удалось. Вместо этого вдруг грянула катастрофа для самого Вильсона. Да, финансово-политическая «закулиса» США в ходе Первой мировой набрала огромную силу. Но в данное время и европейская «закулиса» сохраняла более чем весомое могущество. Она была старее, опытнее американской. А британские, французские, бельгийские, голландские, швейцарские, итальянские олигархи вовсе не для того крушили соперницу-Германию и помогали обрушить Россию, чтобы получить диктат со стороны США. Вильсон, Хаус и стоявшие за ними теневые круги были уверены, что хитро переиграли всех. Однако на самом-то деле обставили их самих.

Америку вовлекли в войну, она сыграла свою роль. После этого конкуренты сочли, что ее снова надо бы удалить из европейской политики. Под Вильсона подвели мину. Не в Европе, где он считал себя всесильным, а у него на родине, в США. Это было совсем не трудно. В 1916 г., чтобы добиться избрания президентом на второй срок, его команда вовсю завлекала обывателей лозунгом “Вильсон уберег Америку от войны”! А почти сразу же после победы на выборах президент вступил в войну. Сограждане еще не забыли столь откровенный обман.

Очень весомые поводы для обвинений дали условия Версальского мира. Получалось, что англичане, французы, сербы, румыны, поляки, чехи получили реальные и осязаемые приобретения, а США? Выигрыш от “свободы торговли” и создания Лиги Наций был для рядовых американцев непонятен. Да этот выигрыш и не касался рядовых! Выходило – десятки тысяч парней погибли или были искалечены за чужие, ненужные американцам интересы… Европейской «закулисе» осталось подогреть и подпитать американскую оппозицию, и в США против Вильсона стала раскручиваться мощная кампания. Ему ставили в вину отход от традиционной политики изоляционизма, военные издержки и потери. Предсказывали, что в случае продолжения политики Вильсона, Америке снова придется решать чьи-то чужие проблемы, а не собственные, тратить на это средства, нести жертвы.

Положение усугубилось тем, что наметилась трещина между президентом и его опорой! Финансовыми тузами Уолл-стрита. «Мессианская роль» вскружила голову Вильсону, он стал считать, будто и в самом деле творит “волю Божью”. Начал выходить из-под контроля «закулисы». А в разгар кризиса, в ходе скандалов и разоблачений, которые посыпались на его голову, Вильсон вдруг прозрел. Понял, что им откровенно манипулировали. Он обиделся на Хауса, порвал отношения со своим “серым кардиналом”. После чего окончательно утратил поддержку банкирской касты.

Сенат США отказался ратифицировать Версальский договор, отверг вступление в Лигу Наций. От Вильсона отвернулись обе ведущих американских партии, и республиканская, и демократическая. Однако президент все еще верил в свою “избранность” и пошел на беспрецедентный шаг. Решил напрямую обратиться к американскому народу через головы сената, политических партий, минуя поливающие его грязью средства массовой информации. Стал на поезде ездить по США и произносить речи, доказывая правильность своей линии. За три недели он проехал от Вашингтона до Сиэтла, выступив в десятках городов. Но не выдержал такого напряжения. Вильсона хватил удар и разбил паралич.

В Лиге Наций стала заправлять «старая», европейская «закулиса». Бесцеремонно обеспечивала собственные выгоды, как она их понимала. Британская колониальная империя достигла в это время максимального размаха. Париж превратился в подобие «мировой столицы» - центр международной политики, интриг, а заодно и разврата. Крушились последние барьеры нравственности: победителям хотелось сполна насладиться достигнутым положением и прибылями. По всем странам Западной, Центральной, Южной Европы торжествовали демократические и либеральные правительства. Это вылилось в такое воровство и хищничество, что повсюду стали плодиться оппозиционные партии. С одной стороны, коммунистические. С другой, фашистские.

Ну а американская «закулиса» извлекла уроки из своей неудачи и начала готовить вторую попытку. Организовала пару кризисов, разоряя мелких и средних предпринимателей, как и «независимых» банкиров, противившихся глобальным замыслам. Сосредоточила в своих руках львиную долю капиталов, а значит и реальную власть. А в Европе американские денежные мешки принялись исподтишка финансировать еще малоизвестного, но весьма энергичного деятеля. Гитлера. Предназначили ему роль парового катка. Раздавить «Старый Свет», разорить его новой войной, и тогда-то расчистится поле деятельности для строительства американского «порядка»…

Валерий Шамбаров

ertata