Ермоловская_Татьяна Голосов: 1 Адрес блога: http://ertata.ru/ Добавлен:

Печальник земли Русской.

2013-11-14 19:55:10 (читать в оригинале)



Очерк-посвящение Ивану Сергеевичу Тургеневу


Этот очерк посвящен жизни и творчеству человека, о котором М.Е. Салтыков-Щедрин сказал: «…Литературная деятельность Тургенева имела для нашего общества руководящее значение, наравне с деятельностью Некрасова, Белинского и Добролюбова».

Детские годы Тургенева прошли в родовом поместье его матери – селе Спасском-Лутовинове, близ города Мценска Орловской губернии, «в аллеях старого деревенского сада, полного сельских ароматов, земляники, птиц, дремлющих лучей солнца и теней; а вокруг – двести десятин волнующейся ржи!». Картины среднерусской природы оставили глубокий след в душе будущего автора «Записок охотника», но жизнь в родительском доме была для него источником тяжких впечатлений и постоянно вызывала в воспоминания об ужасающем барском произволе.

«Я родился и вырос, – вспоминал писатель, – в атмосфере, где царили подзатыльники, щипки, колотушки, пощечины и пр. Ненависть к крепостному праву уже тогда жила во мне». Многие картины помещичьего гнета, виденные им в Спасском, писатель запечатлел в своих произведениях.

Мать Тургенева, своенравная и жестокая помещица, не терпела малейшего неповиновения даже со стороны самых близких людей. Отношения между домочадцами сложились так, что отец старался держаться в стороне от семьи, а подросшие сыновья вынуждены были впоследствии разорвать с матерью близкие отношения.


В 1833 году Тургенев поступил в Московский университет. Но вскоре обстоятельства жизни семьи переменились. В 1834 году старший брат Ивана Сергеевича, Николай, был определен в Петербургское артиллерийское училище, и летом того же года отец перевез в столицу и младшего своего сына, успевшего закончить в Московском университете первый курс. 18 июля 1834 года Иван Сергеевич подал прошение о приеме его в «число своекоштных студентов С.-Петербургского университета по историко-филологическому факультету». Успешно выдержав экзамены на второй курс, он был принят в число студентов на 1-е отделение философского факультета (так тогда именовался историко-филологический факультет). С этого времени начался продолжительный петербургский период жизни Тургенева.

Во время учебы Тургенев, по его собственному признанию, был демократически настроенным студентом, мечтавшим о республике, об уничтожении крепостного права. Таким он остался до конца своих дней.

После смерти отца, в 1834 году, Тургенев оказался на попечении матери, которая не переставала хлопотать за сына, возобновив старые связи с «нужными людьми». Мать хотела видеть сына на службе, полагая что писательство не дворянское дело. Тургенева же не привлекала чиновная карьера, о которой хлопотала для него Варвара Петровна, что усугубляло антагонизм между матерью и сыном. Он учился, имея перед собой иную цель – стать ученым, быть может, профессором. Будущая деятельность рисовалась ему как служение людям, обществу, как благородный труд во имя России, во имя ее просвещения.

Уже в студенческие годы проявляется горячий интерес Тургенева к литературе. Его первыми опытами были романтические стихи и драматическая поэма «Стено» (1834). Сам Тургенев видел в ней впоследствии «рабское подражание байроновскому Манфреду». Профессор Петербургского университета П.А. Плётнев, симпатизировавший Тургеневу, определил ее как неудачное произведение, заметив, однако, что в юном поэте «что-то есть». Спустя некоторое время Плетнёв напечатал в перешедшем к нему после смерти Пушкина журнале «Современник» два стихотворения Тургенева.

В юношеских литературных исканиях и симпатиях Тургенева заметна явная любовь к Пушкину и увлечение популярным тогда романтизмом. В своих воспоминаниях Тургенев пишет: «Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога. Мы действительно поклонялись ему». С другой стороны, восхищение молодого Тургенева вызывают романтическая проза А.А. Марлинского и стихи В.Г. Бенедиктова. Тургеневу был еще неясен поворот к реализму, совершавшийся в русской литературе.

Весной 1843 года в печати появилась поэма Тургенева «Параша», о которой одобрительно отозвался В.Г. Белинский. С ним Тургенев познакомился в феврале 1843 года, установив вскоре дружеские отношения. В апреле 1843 года Белинский писал В.П. Боткину: «Я несколько сблизился с Тургеневым. Это человек необыкновенно умный, да и вообще хороший человек. …Русь он понимает. Во всех его суждениях виден характер и действительность». Определяя сущность таланта Тургенева, критик замечает, что основой его является «глубокое чувство действительности».

Белинский оказал большое влияние на духовное развитие молодого Тургенева. Впоследствии свое охлаждение к карьере ученого Тургенев объяснял так: «Тогда у меня бродили планы сделаться педагогом, профессором, ученым. Но вскоре я познакомился с Виссарионом Григорьевичем Белинским, с Иваном Ивановичем Панаевым, начал писать стихи, а затем прозу, и вся философия, а также мечты и планы о педагогике оставлены были в стороне: я всецело отдался русской литературе». Не сложилась у Тургенева и карьера чиновника, хотя он некоторое время служил в канцелярии Министерства внутренних дел под начальством В.И. Даля.

***

Писательская деятельность Тургенева началась в новый период истории русской литературы. Пушкин, Лермонтов, Гоголь сблизили искусство с действительностью, положили начало критическому реализму, обличавшему феодально-крепостнический строй. В 40-х годах появляются писатели-реалисты, воспитанные критикой Белинского, – А.И. Герцен, Н.А. Некрасов, И.А. Гончаров, молодой Ф.М. Достоевский, Д.В. Григорович. При всем различии мировоззрений их сближает неприятие крепостничества, интерес к социальным вопросам, стремление к воспроизведению правды жизни. Тургенев примыкает к этой группе писателей. Он прекрасно понимает закономерность нового – гоголевского – периода развития русской литературы. «Время чистой поэзии прошло так же, как и время ложно-величавой фразы: наступило время критики, полемики, сатиры», – говорил он позднее, определяя задачи русской литературы.

Важной вехой в жизни Тургенева стало знакомство с известной французской певицей Полиной Виардо-Гарсиа, которая приехала в Петербург в октябре 1843 года и сразу завоевала горячие симпатии петербургской публики. После первого представления «Севильского цирюльника», где Тургенев впервые услышал Полину Виардо, он был навсегда покорен ею. Любопытно, что она вспоминала с милой улыбкой, как Тургенева ей представили: «Мне его представили со словами: это – молодой русский помещик, славный охотник, интересный собеседник и плохой поэт…»

Летом 1845 года Тургенев впервые посетил Куртавнель, усадьбу супругов Виардо в 50 километрах от Парижа. Поездки за границу теперь особенно привлекают его – семья Виардо (с мужем певицы Луи Виардо, известным переводчиком, писателем, искусствоведом, он познакомился еще раньше на почве страсти к охоте) становится для него вторым домом.

Как писатель Тургенев явился соратником В.Г. Белинского и А.И. Герцена в их борьбе с лжеромантизмом, мешавшим прогрессивному развитию русской литературы. В статье о «Фаусте» И.В. Гёте в переводе Вронченко (1845) Тургенев осуждает романтиков за их равнодушие к социальным вопросам, высмеивает людей, занятых исключительно своими радостями и горестями, с философским спокойствием проходящих мимо «ремесленников, умирающих с голода».

Широкую известность и литературную славу Тургеневу принесли «Записки охотника» (1852), ставшие новой яркой страницей в истории русской литературы. Основной идеей «Записок охотника» был протест против крепостного права: «Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решил бороться до конца – с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя Аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда», – писал Тургенев в своих воспоминаниях. Уничтожение крепостного права Белинский считал самой насущной национальной задачей русской жизни. В ту пору, «когда писали наши просветители от 40-х до 60-х годов, – подчеркивает В.И. Ленин, – все общественные вопросы сводились к борьбе с крепостным правом и его остатками».

Белинский не раз отмечал, что помещичье-чиновничье общество не есть вся русская нация (как это актуально сейчас!); что, обличая крепостничество, писатель должен видеть «плодовитое зерно русской жизни», богатырские силы, таящиеся в русском народе. Как раз в «Записках охотника» Тургенев показывает крепостных крестьян талантливыми людьми с пытливым умом и высокими духовными и нравственными качествами. «С каким участием и добродушием автор описывает нам своих героев, как умеет заставить их полюбить от всей души», – пишет Белинский. Любовь к русскому народу, к родной русской земле пронизывает все произведения великого писателя-гуманиста.

В 1847 году в одной из своих рецензий Тургенев писал, что «в русском человеке таится и зреет зародыш будущих великих дел, великого народного развития». По сути, это прозорливое предсказание мощных освободительных процессов, закончившихся Великим Октябрем 1917 года. А в рассказе «Хорь и Калиныч» Тургенев пишет: «Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед». В этом писатель видел залог богатого будущего русской нации.

Примечателен один эпизод, происшедший с ехавшим из своего имения Тургеневым. «По дороге из деревни в Москву на одной маленькой станции вышел я на платформу, – рассказывал он. – Вдруг подходят ко мне двое молодых людей; по костюму и по манерам вроде мещан или мастеровых. «Позвольте узнать, – спрашивает один из них, – вы будете Иван Сергеевич Тургенев?» – «Я». – «Тот самый, что написал «Записки охотника»?» – «Тот самый». Оба они сняли шапки и поклонились мне в пояс. «Кланяемся вам, – сказал один из них, – в знак уважения и благодарности от лица всего русского народа». Другой только молча поклонился». Это уже было истинно народное признание.

Прозорливый Белинский написал после выхода «Записок охотника»: «Тургенев зашел к народу с такой стороны, с какой до него к нему никто не заходил». В очерке «Лес и степь», которым заканчиваются «Записки охотника», Тургенев рисует картины бескрайней русской степи, густого леса как выражения могучих, непочатых сил своей родины, русского народа. Глубоко национальное содержание «Записок охотника» тонко почувствовал великолепный знаток русского мира Иван Александрович Гончаров.

И хотя у Тургенева впереди было еще много замечательных произведений о жизни и быте разных слоев общества, именно с «Записок охотника» его можно определить как печальника русской земли и ее трудового люда.

Тургенев принял деятельное участие в создании некрасовского «Современника», о чем определенно писал 8 ноября 1846 года супругам Виардо: «Скажу Вам (если это может Вас заинтересовать), что нам удалось основать свой журнал, который появится с нового года и начинается при весьма благоприятных предвидениях». Свидетельством большой заинтересованности писателя в издании «Современника» могут служить воспоминания П.В. Анненкова, который писал: «Менее известно, что Тургенев был душой всего плана, устроителем его… Некрасов совещался с ним каждодневно; журнал наполнялся его трудами».

Заметными событиями в творчестве Тургенева стали его драматические произведения. Первой пьесой стала «Неосторожность» (1843), которую Белинский определил как «вещь необыкновенно умную». В то время на сценах драматических театров шли в основном водевили, романтические мелодрамы. Тургенев с Белинским страстно говорили о необходимости создания реалистической драматургии, отображающей русскую действительность. Первым на этом пути был Н.В. Гоголь с гениальными «Ревизором» и «Женитьбой». Тургенев продолжил реалистические традиции Гоголя своими пьесами «Безденежье» (1846), «Нахлебник.» (1848), комедиями «Холостяк» (1849), «Завтрак у предводителя» (1849). В «Нахлебнике» и «Холостяке» Тургенев повторил гоголевскую тему маленького человека, жертвы социального неравенства и «подчиненного существования», людей типа Акакия Акакиевича.

Наиболее значительной стала пьеса Тургенева «Месяц в деревне» (1850), раскрывающая социальную и духовную рознь между разночинцем Беляевым и обитателями дворянской усадьбы Ислаевых. В конфликте, изображенном в пьесе, нравственную победу одерживает разночинец-демократ Беляев. Эту тему Тургенев впоследствии развил в романе «Отцы и дети».

***

21 февраля 1852 года скончался Николай Васильевич Гоголь. Потрясенный утратой, Тургенев написал и напечатал в «Московских ведомостях» небольшую статью, где называл Гоголя великим человеком, «который своим именем означил эпоху в истории нашей литературы, которым мы гордимся как одной из слав наших». Царское правительство со времени смерти Пушкина преследовало выступления в защиту передовой русской литературы, поэтому Николай I приказал за эту статью о Гоголе посадить Тургенева под арест, а затем «выслать на жительство на родину, под присмотр». Но, конечно, главной причиной такого решения были антикрепостнические «Записки охотника».

В конце 1853 года писателю было разрешено выехать из деревни, но он еще долго оставался под полицейским присмотром. Тургенев возвратился в Петербург, где принял активное участие в работе редакции журнала «Современник».

В 1850-е годы Тургенев пишет романы «Рудин» и «Дворянское гнездо», в которых решаются вопросы идейной эволюции дворянской интеллигенции 30–40-х годов. В это время в русском общественном движении определились так называемые западники и славянофилы. Тургеневу были ясны все, как он говорил, «комические и пошлые стороны западничества». В «Дворянском гнезде» писатель раскрывает их в образе преуспевающего, внешне культурного, но пустого, холодного, хитрого чиновника Паншина, этого представителя дворянского космополитизма, из которого впоследствии выйдет «культурный» крепостник. Противопоставленный ему Лаврецкий в конечном счете не смог решительно порвать с воспитавшей его средой, он не стал бороться с дворянским крепостничеством и покорился своей судьбе.

Будучи непримиримым противником крепостного строя и николаевского режима, Тургенев говорил, что талант не космополит, он принадлежит своему народу и своему времени (не забыли ли мы об этом, читатель?). Русского писателя должно занимать «воспроизведение развития нашего родного народа, его физиономии, его сердечного, его духовного быта, его судеб, его великих дел». Вслед за Белинским он видел мастерство художника в том, чтобы явления жизни представить в художественных образах. «Поэт мыслит образами; это изречение совершенно неоспоримо и верно», – говорил он. Сочинения Тургенева выполняют ту великую задачу быть учебником жизни, которую ставили перед литературой Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов.

Чутко уловив приближение революционной ситуации в стране, Тургенев пишет роман «Накануне» (1859). Раскрывая идею «Накануне», он сообщал И.С. Аксакову в ноябре 1859 года: «В основание моей повести положена мысль о необходимости сознательно героических натур… для того, чтобы дело продвинулось вперед». Под «делом» писатель понимал прогрессивное развитие России и ликвидацию феодально-крепостнического строя.

***

Особое место в творчестве Тургенева занимает роман «Отцы и дети» (1861). В центре романа демократ-разночинец Базаров, начинающий ученый-естествоиспытатель. Такая тяга к естествознанию, к наукам, к материалистическим идеям была характерна для демократической молодежи 60-х годов. В этом романе, как отмечает С. Петров, Тургенев отобразил политическое размежевание двух лагерей в русской общественной мысли 60-х годов. Он показал, что либералы и демократы в момент борьбы вокруг вопроса о крепостнической реформе выступили как непримиримые враги и что общественная борьба в России вступила в новую историческую фазу.

Тургенев горячо приветствовал отмену в 1861 году крепостного права. Не поняв, что правительство Александра II и помещики-крепостники ограбили крестьян, Тургенев в своем отношении к правительственным реформам 60-х годов стоял на позициях дворянского либерализма, хотя на многое, происходившее в деревне после реформы 1861 года, смотрел критически.

Как предсказание и отражение новых перемен в общественном настроении России явились романы Тургенева «Дым» (1867) и «Новь» (1877). А впереди еще были «Вешние воды», изумительные «Стихотворения в прозе»…

Последние пятнадцать лет жизни Тургенев провел главным образом в Париже, с семейством Виардо.

Буржуазно-либеральной критикой по поводу Тургенева настойчиво утверждалось, что великому русскому писателю всегда и во всем было свойственно восторженное отношение к Западной Европе, ее нравам и порядкам. (В годы перестройки либералы и христопродавцы всех мастей об этом постоянно кричали.) Тургенев считал необходимым установление в России буржуазно-демократического строя с конституционной монархией вместо реакционного самодержавно-полицейского режима, мечтал о развитии культуры, просвещения, о свободе печати. В беседе с американским литератором Х. Бойзеном в 1873 году Тургенев сказал: «Европа… часто представляется мне в форме большого, слабо освещенного храма, богато и великолепно украшенного, но под сводами которого царит мрак».

В январе 1857 года Тургенев пишет И.С. Аксакову из Парижа: «…Общий уровень нравственности понижается с каждым днем, и жажда золота томит всех и каждого – вот вам Франция». Вспомните, читатель, примерно такую же оценку Западу давал семьдесят лет спустя Сергей Есенин. Примерно так же отзывался о «райском» Западе великий Владимир Маяковский. А нас до сих пор насильно тянут к их «ценностям»!

А как был прав Тургенев в своих опасениях относительно юнкерско-милитаристской Германии! «Я не скрываю от самого себя, что не все впереди – розового цвета – и завоевательная алчность, овладевшая всей Германией, – не представляет особенно утешительного зрелища», – писал он поэту Я.П. Полонскому в октябре 1870 года, прозорливо видя во франко-прусской войне «зародыш новых, еще более ужасных войн».

Гении видят вперед. Но мы, к сожалению, живем по пословице «Нет пророка в своем отечестве».

***

Еще в 50-е годы Тургенев становится известным во Франции. Видный французский писатель П. Мериме свидетельствует, что западноевропейские литературные круги видели в Тургеневе «одного из вождей реалистической школы», в таланте которого «выдающейся чертой» была любовь к правде. «Ни один из русских писателей не читался так усердно по всей Европе, как Тургенев», – писал известный датский критик Г. Брандес. В

70-е годы в Париже Тургенев сближается с группой французских писателей-реалистов – Г. Флобером, А. Доде, Э. Золя, Эд. Гонкуром. Наибольшим авторитетом в этом «кружке пяти» пользовались Тургенев и Флобер.

Одним из первых Тургенев заметил появление декадентства и формалистического эстетизма в западноевропейской буржуазной литературе конца ХIХ века. В конце 70-х годов он говорил: «Обратите внимание на современное французское искусство, театр, роман, даже поэзию: везде преобладает форма и голый материальный предмет, все представлено в высшей степени тщательно, детально и красиво, но ничего не говорит ни мысли, ни чувству…» Здесь надо вспомнить другого нашего гения, композитора Н.А. Римского-Корсакова, решительно отвергавшего декадентство в музыкальном мире. А выдающийся критик В.В. Стасов вообще называл декадентов паралитиками, больными людьми. Вот откуда пошел развиваться раковой опухолью искусственный авангард, ничего не дающий ни сердцу, ни уму.

Вместе с Герценом Тургенев был в то время подлинным представителем русского народа в Западной Европе. Европа знала в основном официальную, крепостническую Россию, да еще богатых русских дворян, прожигавших жизнь за границей (знакомая картина, не правда ли, читатель?). О трудовом народе России на Западе распространялись клеветнические бредни. Заслуга Тургенева и других прогрессивных русских писателей состояла в распространении правды о талантливом и работящем русском народе.

Один из величайших стилистов в мировой литературе, Тургенев заботился о художественной отделке своих произведений, завершенности их формы. Он настойчиво работал над языком своих произведений, добиваясь точности, простоты и выразительности слова. Тургеневский язык составил эпоху в развитии русского литературного языка, обогатил его: «…язык Тургенева, Толстого, Добролюбова, Чернышевского – велик и могуч», – писал Ленин.

Когда в начале 80-х годов XIX века в России свирепствовала реакция, смертельно больной Тургенев писал: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах своей родины – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя не верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» И Тургенев призывал писателей: «Берегите наш язык, наш прекрасный русский язык – это клад, это достояние, переданное нам нашими предшественниками, в челе которых блистает… Пушкин! Обращайтесь почтительно с этим могущественным орудием; в руках умелых оно в состоянии совершать чудеса».

Тургенев очень тосковал по России. Приезжал в Спасское, в Петербург, последний раз в котором был в 1881 году. Хотел навсегда переселиться в Россию. Но этому желанию не дано было осуществиться. В начале 1882 года он тяжело заболел (врачи диагностировали рак спинного мозга). Его почти двухлетние страдания были мучительны. Сознавая, что умирает, он в мае 1882 года пишет из Буживаля поэту и другу Полонскому: «…когда вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу – родине поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не увижу».

Тургенев скончался 22 августа (3 сентября по н. ст.) 1883 года в Буживале, близ Парижа. Гроб с телом писателя перевезли в Россию. Царское правительство, верное своей ненависти к передовым русским писателям, чинило препятствия воздаянию почестей умершему писателю. Тем не менее 27 сентября в Петербурге при огромном стечении народа Тургенев был похоронен на Волковом кладбище, как он завещал, недалеко от могилы Белинского. «Таких похорон еще не бывало в России, да и едва ли будет, – записал В.П. Гаевский. – Замечательно отсутствие всякой официальности: ни одного военного мундира, ни одного не только министра, но сколько-нибудь высокопоставленного лица. Администрация, видимо, была напугана. На кладбище послано было, независимо от полиции, 500 казаков, а на дворах домов и в казармах по пути шествия находились войска в походной форме. Думал ли бедный Тургенев, самый миролюбивый из людей, что он будет так страшен по смерти!»

Печальник русской земли, он правдиво ознакомил весь мир с русским народом, его жизнью, мужественным характером, его свободолюбивыми стремлениями, справедливым сердцем, доброй и открытой душой и тем заслужил признание и любовь миллионов людей как в России, так и за рубежом. В этом огромная патриотическая заслуга великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева, в течение долгих лет поддерживавшего в обществе (по словам Салтыкова-Щедрина) «глубокую веру в торжество света, добра и нравственной красоты».

В очерке использованы воспоминания и письма самого Тургенева, а также работы С. Петрова, Г. Бялого и А. Муратова.

Юрий СИДОРОВ, Санкт-Петербург

Читай ещё:

Русский человек из Буживаля.


ertata

---

Ракетное топливо революции.

2013-11-14 18:44:03 (читать в оригинале)



Русская деревня, которую мы потеряли...

Надоели ура-патриоты, до сих пор рыдающие о том, какую Россию мы потеряли в 1917 г., Россию якобы кормилицу Европы. И рыдают они о кулаке, который составлял в разных районах России от 2 до 3% крестьянского населения. Надоели либералы, тоже рыдающие: ах, какую Россию в 1917 г. мы потеряли, кормилицу Европы.

Разговаривала на митинге с молодым человеком из группы обманутых дольщиков. Поговорили и на общеэкономические темы, и вдруг от него слышу фразу: «Россия до революции была житницей Европы». Да, подумала, второе поколение оболванивают оранжевые писаки. Третье десятилетие оранжевые оппозиционеры, демократические журналисты, так называемые национал-патриоты и лукавые политики озвучивают мифы о сельском хозяйстве царской России: мол, Россия была житницей Европы до революции и производила такой избыток зерна, что была главным экспортером хлеба за границу. А потому даешь фермерское хозяйство!


Лукавых политиков нет смысла убеждать, и потому моя дореволюционная цифирь предназначена в большей степени для второго (с 1989 г.) поколения ура-патриотов, которые продолжают твердить: Россия – житница Европы.

Великий знаток человеческих душ мой любимый Чехов! Вспоминаю его «Попрыгунью». Как наглядно Чехов показал, что в погоне за мифами мы не замечаем то хорошее, что было рядом с нами. Вот гоняются (мода нынче такая) за значительными юбилеями, а настоящий юбилей и прозевали. В Ярославской губернии прозевали настоящий 100-летний юбилей – 26 января 2013 г. исполнялось ровно 100 лет со дня первого съезда кооперативных учреждений Ярославской губернии. Но кто ж из нынешних ярославских властей знал, что такой юбилей надо отмечать с помпой! Ветры в паруса кооперации задули тремя месяцами позднее, когда президент высказался о пользе кооперации в сельском хозяйстве, а наши местные промахнулись.

Миф о крепком хозяине

В Ярославской областной библиотеке им. Некрасова хранится 39 выпусков земской статистики, которая наглядно характеризует состояние производительных сил в сельском хозяйстве Ярославской губернии в конце XIX и начале XX века. Перед началом реформ Столыпина надворная перепись 1902 г. свидетельствует, что безлошадных крестьянских хозяйств в Ярославской губернии было 35,2%, а без наделов земли было уже 7,3% хозяйств. Последняя цифра говорит о полном разорении крестьянского двора. В 1902 г. на отхожие промыслы ушло 202 тыс. крестьян, в основном это было мужское население – именно такое количество паспортов было выдано. Такая цифра говорит о том, что фактически 25 крестьянских хозяйств не справлялись с нуждой, не могли прокормиться на земле. Общая доходность десятины (1,09 га) составляла всего 4 рубля.

Какой образ рисовала вся демократическая пресса в отношении бедняка – лентяй, пропойца, не хотел и не умел работать. Не забыли еще эти демократические побасенки? Получается, что в Ярославской губернии среди крестьян таковых было – каждый третий! Но в кого превращался любой справный хозяин, если у него градом побило посевы, заморозило ранними заморозками лен, снесло наводнением заготовленное сено? А градобития, ранние заморозки, наводнения в Ярославской губернии (до строительства Рыбинского водохранилища) были ежегодными. Об этом тоже есть сведения в земских справочниках-опросниках. Еще более тяжелые условия по подворной переписи 1902 г. были в Рыбинском уезде. Безлошадных крестьянских хозяйств – 5073 двора (41%), с одной лошадью – 6691 двор (54%), с двумя – 374 двора (3,1%), с тремя и более – 68 дворов.

А вот далее я стану называть цифры, от которых должно стать стыдно тем, кто посмел называть крестьян-бедняков лентяями. Стыдно было и мне, потому что целых два года, пока не стала учиться в ВЗФЭИ и не освоила статистику, я тоже пребывала с промытыми демократической прессой мозгами. Вдумайся, читатель, в эти цифры! Без земельных наделов в Рыбинском уезде в 1902 г. было 10% хозяйств, а не сеяли хлеб всего 7% хозяйств. Это же получается, что и безлошадные, и даже безнадельные крестьяне старались посеять хлеб?! Следовательно, как минимум 3% крестьян арендовали чужую землю и работали на чужой лошади, чтоб только посеять хлеб. А 38% крестьян арендовали чужую лошадку, чтоб посеять хлеб на своих десятинах земли! И как после этого какая-то оранжево-белоленточная либеральная публика смеет поганить трудягу-крестьянина, обвиняя его в лени?!

А дальнейшие цифры еще более укрепят вас, читатель, в мысли, что наше крестьянство вгрызалось в земельку до последнего и работало до седьмого пота. В том же Рыбинском уезде сделали перепись о размерах засеваемых наделов. Засевали: до одной десятины – 24% хозяйств; от 1 до 2 десятин – 33%; от 2 до 3 десятин – 19%; от 3 до 6 десятин – 12%.

А теперь попытаемся представить себе положение крестьянина без надела. За аренду земли он отдавал иногда половину урожая. А за аренду чужой лошади что он мог отдать? Только свой труд! И потому за чужую лошадку приходилось потрудиться в хозяйстве «крепкого хозяина».

Чтобы выявить уровень обеспеченности хлебом, в том же Рыбинском уезде было обследовано 3339 хозяйств. Большинству крестьянских хозяйств выращенного на собственном наделе хлеба хватало на 7 месяцев, то есть до Пасхи. Получается, что у крестьянина и с наделом, и с собственной лошадкой хлеба тоже не хватало. И только 10% крестьян обходились без покупного хлеба. Вот те самые «крепкие хозяева». Но вот только ли своим трудом они пахали, сеяли, убирали? Не за просто так отдавались внаем наделы и лошади. И не за просто так потом, после Пасхи, они ссужали односельчан хлебом до нового урожая. Больше половины крестьян покупали хлеб, но покупали хлеб не за деньги, а за свой труд. Получается, что у «крепкого хозяина» батрачило как минимум полдеревни.

Демократическая пресса никогда еще не называла цифру налогов крестьянина за надел. А царские налоги были поистине царскими. Как писал Михаил Павлович Чехов – инспектор Ярославской казенной палаты в течение 6 лет, брат великого Антона Павловича, крестьянин за десятину земли уплачивал налог 1 рубль 97 копеек. Это притом что доходность десятины (при благоприятных условиях) была вычислена в 4 рубля. Кто там орет про огромные налоги при Советской власти? Фактически уже половину урожая вынь да положь в царскую казну в виде налогов. Вот потому и не хватало хлеба своего даже у тех хозяйств, у которых и надел свой, и своя лошадка были. И к кому же опять-таки пойдет на поклон тот крестьянин-труженик, у которого хоть и лошадка есть, но и хлебца не хватает, да и налоги заплатить надо (подати, как тогда они именовались)? Правильно, он на поклон пойдет всё к тому же «крепкому хозяину». Так что про семь шкур с русского мужика не зря говорилось в дореволюционной прогрессивной свободолюбивой прессе, каковой она была до революции, в отличие от нынешних демократических времен.

С мужика драли именно семь шкур. А дворянин платил в царскую казну с десятины земли податей 2 копейки. Да-да, две копейки.

Так что те 3,1% крестьянских хозяйств, коим и хлеба хватало, и лошадок было больше чем надо, были каплей в крестьянском море. Но они были очень устойчивы в экономическом отношении. Зададимся вопросом: почему? А потому что фактически это были коллективные хозяйства, но только батрацкого типа. В таких «крепких» хозяйствах трудилась за малым исключением почти вся деревня. За каждую арендованную десятину, за лошадку на пашню, за лошадку на уборку урожая, на перевозку дров, за хлеб от Пасхи до сентября, за ссуду на выплату податей… Так что товарными крестьянскими хозяйствами (что производили хлеб не только для самообеспечения, но и на продажу) и до революции были не фермерские, где трудится только семья крестьянина, а именно коллективные хозяйства батрацкого типа, а проще – кулацкие хозяйства.

И 90% крестьянских хозяйств Ярославской губернии хлеб не продавали, а наоборот покупали у «крепких мужиков» или у крупных землевладельцев, что переводили свои бывшие помещичьи усадьбы на капиталистический лад – применяли наемный труд батраков.

Предвижу возражения, что Ярославская губерния не показатель, так как находится в зоне рискованного земледелия. Но дело в том, что в зоне рискованного земледелия находилось 80% посевных площадей Российской империи. Обратимся к свидетельству смоленского помещика А.Н. Энгельгардта. Смоленская губерния, где находилось имение Энгельгардта, имела более благоприятные условия для земледелия, но там уже с Рождества крестьяне начинали покупать степной (привозной) хлеб или покупали хлеб у местных помещиков. К концу весны хлеб покупали все крестьяне, у кого же денег не было, а по состоянию здоровья не могли идти в батраки (сильная конкуренция на найм), шли в «кусочки» – так называлась сложившаяся практика взаимопомощи в крестьянском мире. И об этом Энгельгардт пишет в первом письме из деревни. Вот как там было «прекрасно» до революции: крестьянин, имевший свой надел и хозяйство, вынужден был идти побираться, чтоб не умереть с голоду. А.Н. Энгельгардт в журнале «Отечественные записки» напечатал 11 писем «Из деревни», которые затем в течение 100 лет неоднократно переиздавались отдельным изданием. В Ярославской областной библиотеке есть также отдельное издание «Письма из деревни».

О кооперации

«Письма из деревни» А.Н. Энгельгардт писал на рубеже XIX и XX веков. Но в своих взглядах он был не одинок. Начало XX в. ознаменовалось началом кооперативного движения в России вопреки намерению царского правительства во главе со Столыпиным вырастить в деревни новый класс – кулаков, чтоб опираться именно на них, кровососов, чтобы они стали социальной опорой тогдашних реформаторов.

А теперь поговорим насчет второго мифа, который раздувают оранжевые белоленточники, – насчет якобы чужеродности кооперации в крестьянской среде. Вопрос о дореволюционной кооперации в крестьянской среде неудобен всем – и красным пропагандистам, и белым. Красным, потому что доказывает, что кооперацию придумали сами крестьяне, а большевики лишь использовали дореволюционный опыт крестьян. Белым эта правда о кооперативном движении снизу неудобна потому, что им кооперация вообще не нужна – им более по душе кулацкое или помещичье крупное хозяйство, использующее труд полностью бесправных батраков.

22–26 января 1913 г. в Ярославле состоялся первый съезд кооперативных учреждений Ярославской губернии. Перед съездом был подготовлен ряд справочных материалов.

Чем же занимались сельскохозяйственные общества крестьян до революции? Имеются печатные издания, которые анализировали деятельность таких объединений крестьян.

– Снабжение своих членов орудиями и материалами производства: создавались склады для продажи машин, орудий, удобрений, создавались зерноочистительные пункты – их было 29.

– Улучшение техники сельскохозяйственного полеводства, луговодства – в 21 обществе были заложены опытно-показательные участки.

– Улучшение скотоводческого хозяйства своих членов: устройство случных и племенных пунктов, создавались контрольные союзы по ветеринарному обслуживанию и наблюдению за скотом.

– Сбыт и переработка произведенной в крестьянских хозяйствах продукции, устройство маслоделательных артелей, льноотделочных пунктов, картофелетерочных заводов.

И агрономическое губернское совещание, признавая работу кооперативов делом огромной важности в экономическом благосостоянии, решило созвать первый съезд кооперативных учреждений в нашей губернии. От этого знаменательного события нам, потомкам, остались «Труды первого съезда». Прочитайте в библиотеке, может, встретите знакомые фамилии. Мы в реформаторское время всё более дворянскими фамилиями увлеклись – об их жизни рассказывают и исторические журналы, и газетные статьи. Но при этом забываем, что дворян в царской России было всего 5% населения. А настоящими делами в сельском хозяйстве были заняты первопроходцы земств, кооперативного движения.

Есть интересное издание, рассказывающее о потребительском обществе села Макарова. В нем автор писал: «Тревожные времена переживало общество на первых порах своего существования. Все были против новой организации и почти ничего за нее. Равнодушное отношение к новому делу, бессознательность большинства, насмешки и издевательства ревнителей старого уклада, кичливые похвальбы местных богатеев: «Разотрем в порошок…» И, заметьте, всё это происходило до революции, когда местные богатеи чувствовали поддержку царского правительства в своем стремлении обобрать крестьянский мир и самим нажиться. Стать новым русским помещиком, скупая наделы у обедневшей части крестьян.

А о том, как действительно поступали кулаки с первыми кооперативными лавками, рассказал М. Горький в повести «Мои университеты». Припомните, как кооперативную лавку сожгли кулаки, да еще пытались взвалить вину на пострадавших от пожара кооператоров. Наш будущий знаменитый писатель чудом уцелел на том пожаре – ему удалось выпрыгнуть со второго этажа горящего дома.

Так что кооперация снизу была крестьянским движением, пусть и осуществлялась под руководством активных земских деятелей. И эта деятельность повсеместно сопровождалась сопротивлением кулачества и, заметьте, в царское время. В Ярославской губернии объединение шло и между кооперативами. Например, Первое Ярославское товарищество кооперативов состояло из трех кредитных товариществ и четырех сельскохозяйственных обществ. Только в период 1915–1916 гг. оно собрало у крестьян 11 600 пудов льняного семени и продало его на сумму 177 648 рублей. Огромная сумма по тем временам, а прибыль шла на общественные интересы членов-пайщиков. Вот отсюда, из прибылей первых кооперативов, и строились новые здания, где были библиотеки.

О продразверстке

Во время Первой мировой войны уже к 1916 г. в Ярославской губернии разразился продовольственный кризис. Что вовсе было неудивительно. Для примера скажем, что к 1916 г. безлошадными уже были 50% крестьянского мира. В нашей губернии, в зоне рискованного земледелия, даже в хорошие годы урожайность была такова: 58 пудов на десятину ржи. Переводим в центнеры, как считается сейчас, – это означает 9,28 ц. с 1,09 га. А в обычные годы средняя урожайность единоличных крестьянских полей была 45 пудов с десятины, а это – 7,2 ц. с 1,09 га земли. В крупных помещичьих усадьбах, где работали батраки, урожайность была выше в среднем на 10–14 пудов, то есть 60–65 пудов с десятины земли. Опять переводим в центнеры: 9,6 ц. зерна с 1,09 га.

Этот показатель уже явствует, что крупное хозяйство дает и более высокую урожайность, но следует иметь в виду, что в помещичьем, в кулацком крупном хозяйстве в дореволюционное время работали бесправные наемные работники – батраки.

А вот показатели урожайности зерновых уже при советском коллективном хозяйствовании в Ярославской области, которая высокой урожайностью, понятно, из-за погодных условий не отличалась, но тем не менее: 1975 г. – 15 ц. с гектара, 1985-й – 12,2 ц., 1986-й – 17,4 ц., 1987-й – кстати, неурожайный – 12,8 ц. с 1 га. Даже в неурожайные годы в коллективных хозяйствах урожайность была гораздо выше, чем у крепких мужичков. Так что результаты коллективизации были налицо – общий рост урожайности в два раза даже в таких несельскохозяйственных губерниях, как Ярославская. Но потом, с началом перестройки, показатели пошли вниз и в урожайные, благоприятные годы… Цифры сами отвечают на вопрос, какой вид собственности на землю и все средства производства предпочтительнее: кулацко-помещичье хозяйство – с трудом бесправного батрака или хозяйство коллективное – с государственной и кооперативной собственностью.

Столыпинские переселенцы в Сибири возле своего временного жилища

Но вернемся к продразверстке. Столыпинская реформа – прообраз нынешней приватизации – не могла решить аграрного кризиса. Частная собственность, дробление общинной земли не улучшили положения в деревне: посевные площади сокращались, товарными оставались всё те же 10% крестьянских хозяйств. Мало кто знает, а если даже историки и знают, но без экономическо-юридической привязки к нынешним политическим баталиям до конца не осознают следующее: во время войны (Первой мировой) царское правительство, безуспешно пытаясь обуздать спекулянтские наклонности частной торговли и крупных землевладельцев, ввело продразверстку. В 1915 г. по каждой губернии был назначен уполномоченный по продовольствию. Работу по централизованным закупкам по твердым ценам в Ярославской губернии начали после 17 октября 1915 г., когда Ярославское земское управление созвало совещание о закупочных операциях по приобретению предметов первой необходимости и семян для населения. К январю 1916-го закупок было сделано уже на 1,5 млн рублей, но предпринимаемых мер было явно недостаточно в условиях продолжающейся войны. 25 января 1916 г. было созвано Особое совещание по продовольственному делу, о чем имеется специальное издание в фондах областной библиотеки им. Некрасова.

Очень интересно читать стенограммы выступлений, в которых отражаются интересы, принадлежность докладчиков к тем или иным классам. Докладчик Казнер высказался весьма откровенно по ситуации с продовольствием во время Первой мировой войны: «…В отношении будущих закупок следует признать, что закупить большие запасы на рынке невозможно. Можно получить только принудительным путем…»

В материалах того совещания мы находим итоговое решение: учитывая, что Ярославская губерния, нуждаясь обычно в привозном хлебе, в переживаемое время не может рассчитывать на обеспечение населения торговцами, она должна иметь особую общественную организацию. Было принято решение и о создании такой организации, и об общественных заготовках 13 наименований предметов первой необходимости. И ввиду малой надежности на частную торговлю совещание решило до навигации закупить 1 млн пудов ржаной муки и столько же во время навигации.

Самые интересные пункты постановления Особого совещания:

«п. 23. В переживаемое время кредитные кооперативы должны взять на себя задачу снабжения предметами продовольствия не только своих членов, но и всего населения района.

п. 24. Необходимо, чтобы кооперативы посредством скупки залоговых операций удерживали на месте предметы, необходимые для продовольствия скота, населения и для обсеменения, организуя размол зерна и заготовку местного доброкачественного посевного материала».

Так что факты истории – упрямая вещь: кооперация до революции была, и объединение крестьян шло снизу. В кооперативном движении общественные деятели видели спасение от алчности торговцев, перекупщиков, оптовиков. Народная кооперация сыграла роль открытого противостояния нарождающемуся кулаку, который стремился экономическими способами подчинить крестьянство и превратить его в бесправную рабочую силу – батрака.

А после революции кооперация шла сверху. Согласимся, что в наиболее хлебородных районах страны сопротивление кооперации было. Апологеты капитализма объясняют данный факт тем, что кооперация чужеродна для крестьян. В действительности это сопротивление имело иные корни. Если до революции крестьяне объединялись, съезды проводили, – это неоспоримый факт: кооперация – крестьянское явление. Но после революции кулаков прижали, помещиков выгнали, цены на промышленные товары были твердыми, торговая кооперация расправила крылья. Крестьянам стали давать кредиты, а кулаку не позволяли взвинчивать цены. У кулака была отнята сама экономическая возможность эксплуатации середняка и бедняка. И наш крестьянин наивно подумал: коль нет эксплуатации, нет кулацкого давления, то теперь можно, не опасаясь никого, вести единоличное хозяйствование. Но товарность единоличного хозяйства была мала – если вспомним, только 10% крестьян продавали хлеб, при этом себестоимость, трудозатраты на сельскохозяйственную продукцию в единоличном хозяйстве были большими, чем в крупных хозяйствах. Много земли пустовало, «гуляло» в бороздах между крестьянскими единоличными наделами. А страна проводила индустриализацию, был нужен хлеб, нужны рабочие руки из деревни. И они должны были высвободиться благодаря применению машин. А применять машины можно было только в крупных хозяйствах. Так что коллективизация нужна была стране, чтобы построить основу индустриальную и для города, и для села.

А теперь самый главный вопрос – о революции

Попался мне как-то в руки интересный сборник – о рабочем движении против войны 1914–1918 гг. в странах Европы. В главах сборника по каждой стране – ссылки на газеты того времени, что рассказывали об антивоенных манифестациях рабочих, требовавших прекратить мировую бойню. И во Франции, и в Англии, и в Италии буржуазные газеты утверждали, что левые бунтуют «на деньги кайзера Германии». А газеты в Германии, наоборот, подстрекателей антивоенных выступлений – германских рабочих… объявляли агентами Антанты.

Но разве буржуазия была иной в России, когда рабочие тоже принялись бастовать? Поэтому обвинения были такими же, как в Англии и Франции: русские рабочие, все левые партии бунтуют на деньги кайзера, германского генштаба.

О клевете на французских, английских левых уже давно забыли. А про русских большевиков до сих пор талдычат.

Для того чтобы понять, насколько тяжела была Первая мировая война для народа, обратимся вначале к царскому бюджету 1914 года. В расходной части его к началу войны 13% направлялось на обслуживание государственного долга перед французскими и своими банкирами. О материальной помощи республиканской Франции на подавление первой русской революции 1905 г. рассказывал в своих мемуарах посол Франции в России Морис Палеолог. Так что не надо песен насчет того, что Россия вступила в войну из собственных интересов. Она вступила в войну в интересах Франции.

Читала автобиографию де Голля – он был сторонником военного конфликта с Германией. Как следует из исследований жизни де Голля, Франция уже в 1912 г. начала готовиться к военному конфликту. Кстати, интересные цифры: Франция, имея армию в 300 тыс. резервистов, собралась воевать с Германией, у которой армия была в том же 1912 г. 850 тыс., из них большая часть – кадровые военные. Понятно, имея союз с Россией, Франция и воевать собиралась в основном руками русских солдат. Как никак Франция, ее банки были крупными кредиторами России. Французские банкиры прекрасно знали, что в случае развязывания войны здорово наживутся на кредитах для российского правительства.

И вот представьте себе ситуацию в дореволюционной деревне Ярославской губернии, где к 1902 г. уже было 37–41% безлошадных крестьян, где 25% семей вынуждены были в город отправлять своих кормильцев на заработки, чтобы было чем платить подати. А кормильца на войну? А жена с детками, без лошадки-трудяги! Думаете, когда гнали на войну, учитывали положение крестьянина? Как бы не так! В мемуарах Вершинина, командующего 4-й воздушной армией (уже во время Отечественной войны), рассказывается, как из семьи, где было шестеро детей и не было лошади, на фронт забрали кормильца восьми душ. Мать, оставшаяся с шестью детьми, отправила старшего из сыновей на заработки. А заработка первенца не хватало даже на хлеб для семи человек… В армию за весь период войны было призвано 20 млн солдат. Значит, вместо этих 20 млн на пахоту, за станок, на зыбкие плоты во время сплава, где трудился Вершинин, встали подростки. Но им по той, дореволюционной, практике платили вдвое меньше. Значит, денег в семью подросток приносил меньше своего отца. Разорение простого народа продолжилось не только из-за налогов и обирания кулаков, но и вследствие войны. Крестьянство разорялось быстрее, чем в мирное время. Неудивительно, что к 1916 г. ярославская деревня уже была на 50% безлошадной.

Вид русской деревни средней полосы империи

Отец Вершинина через два года вернулся с подорванным здоровьем, но живой. Не всем семьям так везло. 2,3 млн погибших, столько же инвалидов – таков итог войны. А еще полнейшее разорение страны. Основной плательщик налогов, крестьянин, еще более разорен. А на общий долг бюджета России уже в размере примерно 6 годовых бюджетов – это сколько процентов приходится? Только фабриканты да купцы с крупными землевладельцами, да спекулянты-перекупщики радовались войне, вызванной ею дороговизне продуктов. Оттуда, с тех давних времен, и пошла поговорка: для кого-то война мачеха, а для кого-то мать родная.

За всё время войны через действующую армию прошло около 20 млн человек, из них большая часть – крестьяне. А это означало, что деревня осталась без рабочей силы. Да, Российская империя была велика, но не забывайте, что основным пушечным мясом были русак, хохол, белорус. Народности Севера на войну не брались, народы Азии тоже. Горские народы тоже с опаской призывались в действующую армию. Так что основную тяжесть войны на свои плечи приняло крестьянство.

И русские деревни, где на 80% забрали основную рабочую силу на фронт, действительно обезлюдели. Потому что вдвое больше пришлось посылать на дополнительные заработки молодежи непризывного возраста. Но если под ружье было поставлено 80% русских мужчин в возрасте от 18 до 45 лет, то разорение у страны было полнейшее. По той простой причине, что лишались рабочей силы промышленные центры и русская деревня – всё то, чем держались экономика страны и ее бюджет.

Теперь представим себе мироощущение крестьянских семей. Вот крестьянин на фронте. Он видит бардак, потерю управления, а еще вооружения не хватает, на каждый выстрел русского немец отвечает пятью, да еще газами травит, а вместо вооружения обалдуи из императорской семейки иконки на фронт шлют. Вот семья солдата в тылу перебивается с воды на квас, последние жилы из себя тянет, надрывается на работе. Кланяются в ножки кулаку, униженно просятся на заработки. Каждая богатая тварь старается воспользоваться моментом и чуть ли не задарма, только за похлебку, норовит нанять бедняка на работу. А кругом разгул казнокрадства. И кто-то с жиру бесится. Кто-то на тыловых должностях еще и оклады получает, и ордена, числясь якобы на военной службе, при этом не месит окопную грязь и не кормит вшей, как простой рабочий и крестьянин. И это продолжается год, два, три... И всё голоднее, дела на фронте всё хуже. А кругом воровство, даже бывший восторженный гимназист прозревает, а уж тем более быстрее прозревают из крестьянских и рабочих семей. И все солдатские семьи начинают понимать, что война эта им не нужна.

Сейчас, в XXI веке, мы не голодаем – «эффективные собственники» научились делать соевую колбасу и ускорять рост кур разными добавками, разбавлять молоко, а соусы и сметану наполовину делать из крахмала. Но, видя повсеместное казнокрадство, что испытывает рядовой русский в наше время по отношению к власти? Что сказал пенсионер с пенсией 8 тыс., когда узнал о том, что до 200–300 тыс. рублей в месяц повышены оклады чиновникам из правительства и администрации президента? Что подумали студенты со стипендией 2 тыс. рублей, когда прочитали в интернете о миллионных «золотых парашютах» для управленцев в государственных компаниях?

Не голодая, не умирая на фронте под немецкими снарядами, не умирая на госпитальной койке, не побираясь и не посылая за подаянием своих детей, мы тем не менее тихо ненавидим сегодняшнюю власть. Мы не голодные, но ненавидим.

А население Российской империи уже к 1915 г. столкнулось с угрозой голода, а солдатский народ погибал на войне. И у солдаток всё меньше оставалось сил на борьбу с нуждой и надежд «вот вернется муж, всё поправим…»

Голодный народ в 1916–1917 гг. всё больше ненавидел. А уж после разочарований правительством Керенского, который выдвинул лозунг «Война до победного конца», стал ненавидеть еще больше, и не только царскую власть, но и всё богатое жулье.

Так что никаких денег большевикам на революцию не надо было. Ни денег кайзера, ни английских денег, ни американских. Достаточно было ненависти разоренного войной народа. Вот оно, ракетное топливо революции.

Мы сейчас не голодаем, но ненавидим.

А каковы чувства были у того, кого травили газами, кого гнали на войну, чтоб убивать и калечить, над семьей которого глумились богатеи в тылу, кто возвращался (если возвращался) в разоренное село и голодал вместе с семьей? Он ненавидел. И во много раз сильнее, чем мы ненавидим сегодняшнюю власть.

Так что революцию делал сам народ.

Текст: Нелли ЦАПУРИНА, Ярославская обл.

ertata

---

Школа гастронома.

2013-11-14 03:33:07 (читать в оригинале)




































ertata

---

Изысканная выпечка.

2013-11-14 03:13:42 (читать в оригинале)






























ertata

---

«Бунташная» Англия.

2013-11-14 02:48:58 (читать в оригинале)



Эрнест Крофтс. Короля Карла I ведут на казнь.
Англичане в 1640-х гг. вообще выбыли из европейской политики, погрязнув в собственных разборках. Их государственное устройство имело свои особенности, отличавшие Англию от других европейских стран. В многовековых междоусобицах здесь погибло почти все родовое дворянство, вместо него появились джентри — «новые дворяне». Купцы и ростовщики покупали землю и в зависимости от ее количества получали титулы. А в ходе компромиссных примирений в тех же междоусобицах выработался порядок, что бюджетом и законодательством ведает парламент из палат пэров и общин. Постоянной армии в Англии не было. В случае вторжения врага предполагался созыв милиционного ополчения, а для внешних войн набирали наёмников. В графствах же основную роль играли мировые судьи. Выборные, но не получающие жалованья — то есть ими могли быть лишь очень богатые люди. Впрочем, такие же подобрались и в палате общин, её депутаты были в среднем втрое богаче лордов.


В XVII в. возникла «Великобритания», объединившая под одной короной Англию, Шотландию и Ирландию, но это объединение оставалось ещё весьма условным. В Шотландии победил кальвинизм, и власть, согласно учению Кальвина, захватил совет пресвитеров, королю не подчинявшийся. А Ирландия была колонией Англии в прямом смысле. С ирландцами обращались не лучше, чем с индейцами, сгоняли с земель, обращали в рабов. Даже убийство англичанином ирландца наказывалось лишь небольшим штрафом.

Но в самой Англии людям жилось намного лучше, чем в соседней Франции. Налоги были небольшими, уж за этим парламент следил четко, ведь большинство депутатов были крупными собственниками, и налогообложение напрямую касалось их карманов. Англия была единственным государством Западной Европы, которого не коснулось разорение Тридцатилетней войны. Но здесь стали проявляться те же процессы, что и в Голландии. Разъевшиеся под эгидой монархии торговцы, банкиры, землевладельцы рвались к власти. Парламентских полномочий им было уже мало. Королю Якову I удавалось железной рукой сдерживать их своевольство. Он жестко пресекал политический и религиозный разброд. Кстати, именно его гонения на протестантов способствовали быстрому заселению британских колоний в Америке — многие кальвинисты и анабаптисты бежали за океан. Но, с другой стороны, конфликт между королем и парламентом принял постоянный характер. И при слабом и нерешительном сыне Якова Карле I все пошло наперекосяк.

Идейным знаменем оппозиции, как и в Голландии, стал кальвинизм с его теорией «богоизбранности» богачей. В Англии его сторонники называли себя «пуританами» — «чистыми». Выступали против англиканской церкви, сохранившей институт епископов, священства и католические атрибуты богослужения — ратовали за ее «удешевление», против икон, алтарей, крестного знамения, коленопреклонения. Епископов требовали заменить синодами пресвитеров, избираемых паствой — естественно, из числа «избранных». А от французских гугенотов пуритане переняли теории «общественного договора» между властью и «народом». Те самые теории, которые считаются догмой у нынешних либералов. Изначально они выводились из того, что первые «цари Израилевы» избирались народом по воле Бога. Стало быть, и последующие монархи обязаны править в рамках этого «договора», охраняя «народные свободы». Иначе властитель превращается в «тирана», идет против самого Бога. И народ не только вправе, но и обязан его свергнуть. Но надо учесть, что под «народом» понималась отнюдь не вся нация, а лишь «избранные». И именно они должны были диктовать решения королю и решать, не «тиран» ли он. «Чернь» из такого «договора» заведомо исключалась. Как писал британский мыслитель У. Гаррисон, «они не имеют ни голоса, ни власти в государстве, ими управляют, и не им управлять другими». Подобные теории разрабатывали Покет, Спенсер, Бьюкенен, Паркер, Мильтон.

Впрочем, единства среди оппозиции не было. Ведь там, где начинается домысливание религии человеческой логикой, и результаты зависят от этой логики. Тех, кто победнее, узурпация власти олигархами, конечно, не устраивала. И появлялись более радикальные религиозно-политические течения. «Индепенденты» (независимые) задавались вопросом — если отменять власть епископов в церкви, зачем сохранять то же самое в государстве? И требовали заменить монархию республикой. Дальше шли «левеллеры» («уравнители») — анархисты, вообще отрицавшие необходимость центральной власти. Пусть, мол, каждая община живет и управляется сама по себе. А еще дальше шли разные секты — анабаптисты, браунисты, квакеры, считавшие «спасенными» только себя, а весь прочий мир погрязшим во грехах и уже погибшим, так что с ним можно и не считаться.

Палата общин всячески давила на Карла, навязывая ему свою волю. Отказывала в финансировании, разрабатывала законопроекты, урезающие его власть. Король неоднократно распускал парламенты, но следующий состав оказывался еще хуже прежнего. А попытки компромиссов ничего не давали — оппозиция считала их признаками слабости монарха и наглела. Опираясь на своего фаворита Стаффорда и архиепископа Кентерберийского Лода, Карл пробовал применить и силовые меры, но они оказывались половинчатыми или саботировались на местах. Король пробовал править и без парламента, изыскивая средства окольными путями. В частности, усилив давление на Ирландию, где он имел право собирать налоги без парламента. Но в результате терпение ирландцев, и без того униженных и обираемых, лопнуло. Они восстали. А вдобавок архиепископ Лод в рамках реформ по укреплению англиканской церкви выпустил унифицированный молитвенник и имел неосторожность послать его в Шотландию. Здешние пресвитеры отказались его принять, заключили между собой «ковентат» — договор о борьбе за торжество пуританства. И объявили Англии войну, вторгшись в северные графства.

Королевские армии, набранные в условиях безденежья из бродяг и всякой швали, разбегались без боя. И Карл в 1640 г. вынужден был созвать парламент, получивший название Долгого. Который принялся стращать народ «шотландской угрозой», но субсидии на войско обещал дать лишь после того, как король удовлетворит политические требования. Депутаты раздули в Лондоне смуту, пригрозили штурмом дворца, и Карл струсил. Выдал на расправу своих советников. Стаффорда по сфальсифицированному обвинению в измене обезглавили, Лода посадили (и впоследствии тоже казнили). А монарха заставили подписать билль о том, что выборы в парламент должны проводиться каждые три года, и он никем не может быть распущен, кроме как по своему собственному решению. Короля лишили права на любые экстраординарные финансовые сборы и расходы. Но денег на армию так и не дали — вместо этого заплатили шотландцам и купили мир.

Оставалась еще восставшая Ирландия. Однако парламент снова стал увязывать финансирование экспедиции с политическими уступками, принялся копать под англиканскую церковь. А Карл, готовясь к походу в Ирландию, поехал в Шотландию договориться о поддержке. И там вдруг узнал, что его... водили за нос. Потому что парламентская оппозиция с самого начала действовала заодно с шотландцами и сама регулировала, когда им наступать и создавать «угрозу», а когда притормозить. Взбешенный король решил разогнать изменнический парламент, но оппозиция узнала и опередила его. Снова взбунтовала чернь, толпы ворвались в палату общин и изгнали депутатов, верных королю.

Король потребовал ареста смутьянов, сам явился в парламент с мушкетерами. А пятеро главных виновников удрали через другой выход и помчались по предместьям поднимать народ «на защиту парламента». Карлу такое положение надоело, и он уехал в Оксфорд собирать войска. Обе стороны, кстати, тупо следовали британским законам. Парламент принялся формировать отряды милиции «на защиту короля» — другого варианта законы не предусматривали. А Карл объявил войну не парламенту, а персонально графу Эссексу, главнокомандующему лондонской милицией. Под тем предлогом, что мобилизовывать её имел право только король, и Эссекс нарушил прерогативы монарха.

Три года бои шли с переменным успехом. Чаще более дисциплинированные «кавалеры» (роялисты) одолевали «круглоголовых» (сторонников парламента). Но британские дворяне не были военными, действовали неумело и нерешительно, плоды своих побед не использовали. В этих неурядицах выделился Оливер Кромвель. Его предки разбогатели при Генрихе VIII на скупке конфискованных церковных земель. Сам же он в 1630-х гг. испытал сильное потрясение в результате болезни. Как свидетельствовали его врачи Мэйерн и Симкоттс, он страдал депрессией и «устойчивой боязнью приближающейся смерти». В результате стал религиозным фанатиком и примкнул к пуританам. Он 11 лет избирался мировым судьей, потом стал депутатом Долгого парламента. А в войну превратился в одного из «полевых командиров» и действовал в Восточной Англии с отрядом в 800 человек.

Но этот отряд был особенным. Кромвель сформировал его из радикальных сектантов: анабаптистов, квакеров, левеллеров. Ввел общую молитву, институт проповедников-пропагандистов — что-то вроде политкомиссаров. За подчиненных стоял горой, жалованье платил четко, но сурово карал нарушителей дисциплины. И в отличие от других частей, его полк стал идейным. Тут не было пьянства, грабежей, баб, ссор. Хотя по отношению к церквям и священникам сектанты вели себя жутко, громили и оскверняли святыни, казнили служителей. Кромвель репрессировал не только «роялистов» и «папистов», но и тех, кто желал остаться в стороне от усобицы — для него они были «все равно что паписты». Отряд выиграл несколько стычек, и на фоне общих неудач парламентские газеты безудержно раздували его успехи, объявляя «славными победами». А эта шумиха подействовала и на самого Кромвеля. Он стал считать себя «избранником Божьим» для спасения страны, а то и всего мира.

Наложилась и склока в парламенте. Там победили умеренные пресвитериане, но тут же возникла и новая оппозиция. Из индепендентов. Которые обвиняли во всех бедах пресвитериан, а в качестве «своей» лошадки сделали ставку на Кромвеля. Он был назначен заместителем командующего Восточной армией Манчестера. Конница Кромвеля отличилась в первой серьезной победе над «кавалерами», при Марстон-Муре, и пропаганда индепендентов не преминула раструбить об этом, приписав успех одному лишь ему. Газета «Пефект Дьюриел» даже писала о Кромвеле, как «об одном из Спасителей (как ему было предназначено Богом) этого Израиля». Но после Марстон Мура опять покатились поражения. Причем по вине Кромвеля — в Беркшире его кавалерия в нужный момент не выполнила приказ и не поддержала другие части.

Манчестер уже раскусил своего помощничка и предупреждал, что в будущем он может натворить немало зла. Разразился скандал. Тут Кромвель проявил себя не только военным, но и хитрым и беспринципным политиком. При поддержке индепендентов он вдруг скромно предложил «билль о самоотречении». Согласно коему никто из членов парламента не мог занимать военных и гражданских руководящих постов. Под билль попадали и Эссекс, и Манчестер, и Кромвель. Он был принят. Главнокомандующим стал Ферфакс с задачей создать «армию нового образца» — по той же схеме, как формировал ее Кромвель. А потом индепенденты сделали второй ход — а кто, дескать, является главным специалистом по формированию таких войск? И Кромвелю было предоставлено «временное освобождение» от требований билля. Он стал заместителем Ферфакса. И объявил себя персональным покровителем «свободы совести», то бишь всех сектантов, чтобы их не прижали пресвитериане.

Создание «армии нового образца» в 22 тыс. человек принесло перелом в войне. В июне 1645 г. роялистов разгромили при Нэйзби, потом последовали победы в Лэнгпорте, Бристоле. Другие европейские монархи, занятые Тридцатилетней войной, помощи Карлу не оказали. Он ушел на север и предпочел сдаться шотландцам. Однако шотландские ковентаторы продолжали поддерживать связи с Лондоном — парламент заключил с ними соглашение, обязавшись за помощь в войне ввести в Англии пресвитерианство. Относительно короля начались переговоры, и шотландцы выдали его. Точнее, продали за 400 тыс. фунтов стерлингов.

Война унесла 100 тыс. жизней. При ничтожной численности армий, в основном — из мирного населения. Но и победа над королем не принесла Англии ни благополучия, ни гражданского согласия. Пошла вакханалия «приватизации» парламентариями конфискованных владений роялистов, церкви, короны. И развернулась борьба между победителями — пресвитерианами, индепендентами, левеллерами. Лидирующие пресвитериане поместили короля в Хэмптон- Корт и повели с ним переговоры: на каких условиях можно вернуть ему трон? Но при этом парламентарии увязли в споре о «гарантиях». То есть о гарантиях того, чтобы Карл не смог нарушить выработанных условий. Никто не мог решить, какими же должны быть подобные гарантии, и переговоры толклись на месте — пуритане назавтра отказывались от условий, которые сами же предложили вчера.

Индепенденты называли пресвитериан «новыми тиранами», а о себе говорили не иначе как о «святых». Выдвигали идею республики, требовали «свободы совести», свободы книгопечатания, права разводов, расширения избирательного права. Еще дальше шли левеллеры во главе с Лилберном, они рассуждали о народовластии. Появились и крайние анархисты — диггеры (копатели). Они вообще не признавали никакой власти и собственности, занимали самозахватом пустоши, вскапывали их и основывали свои коммуны. Правда, они исповедовали идею непротивления насилию, и их легко разгоняли.

Пресвитерианский парламент отвергал идеи индепендентов и левеллеров, стал сажать их лидеров. Но теперь самостоятельной политической силой являлась и армия! Парламент осознавал эту угрозу. И постановил часть войск отправить на усмирение Ирландии, а часть расформировать — в связи с окончанием гражданской войны. Не тут-то было. Кромвелевская организация проповедников сорвала демобилизацию, и армия разоружиться отказалась. Формально придралась к недоплаченному жалованию, потребовала обеспечения вдов. А на деле армейские радикалы готовились к борьбе за власть. Пресвитериане попробовали перекупить командиров. Кромвелю выплатили 1976 фунтов, крупную сумму выдали его зятю Айртону, офицерам раздавали поместья, должности.

Кромвель взять денежки не отказался. Но не отказался и от политической игры. Армия в это время чуть не вышла у него из-под контроля, ее усиленно разлагали левеллеры. Кромвель своим авторитетом успокоил войска и сумел левеллеров тоже сделать своей опорой. Он создал «Общеармейский совет» — противовес парламенту. И таким образом выдвинулся на первое место в военном руководстве, оттеснив уже и Ферфакса. А «Общеармейский совет» принялся издавать свои политическое документы. То «Торжественное обязательство» (защищать «свободы»), то «Ремонстрацию армии» — где совет брал на себя «регулирование работы парламента» и выдвинул обвинения против и активных пресвитериан, добившись их удаления из палаты общин. Была опубликована захваченная в числе трофеев переписка Карла, где он взывал о помощи к французскому королю и лотарингскому герцогу. За что монарха обвинили в «измене».

А положение ухудшалось. Налоги за войну непомерно увеличились. Страна была разорена, предприятия не работали, сельское хозяйство еле теплилось. Цены росли. Даже хлеб стал уже роскошью, люди умирали от голода. Простому народу политические дрязги встали поперек горла. Лондонцы требовали распустить армию как «рассадник сектантства», дестабилизирующий государство. И 26 июля 1647 г. в столице произошел бунт — толпы ворвались в палату общин, требуя вернуть на престол короля — мол, при нем жилось лучше.

Но Кромвель объявил мятеж «контрреволюцией», обвинив во всем... пресвитериан. Что затеяли все это они, дабы реставрировать монархию. И армия оккупировала Лондон — городская милиция сопротивляться даже не посмела. После чего началась уже полная буза. Левеллеры выступали против переговоров с «вельможами», за углубление революции — за что Лилберна упрятали в Тауэр. Перессорившийся парламент бодался, вырабатывая «четыре билля» — пакет условий, при которых можно было бы вернуть власть королю. Но и армия, захлебывающаяся в политических дебатах и конференциях, вступила в отдельные переговоры с Карлом...

А он посмотрел на раздрай среди противников, счел, что число его сторонников снова растет, и сбежал в ноябре на остров Уайт. Откуда установил связи с Шотландией. А шотландцы уже поняли, что соглашение с парламентом о введении пресвитерианства выполнено не будет. И пришли к выводу, что власть индепендентов и сектантов — это хуже, чем монархия. Поэтому шотландские пресвитериане объединились с роялистами и объявили о выходе из состава Великобритании. Король договорился с ними о вооруженной помощи в обмен на религиозные уступки и отверг парламентские «четыре билля».

Ну а армия под влиянием левеллеров дошла уже до открытых мятежей. Взбунтовались полки в Конкбаш-Филде, в Вэре, в Хергсе, Гертфордшире. Однако Кромвель сумел их усмирить.

Предал военно-полевому суду 14 руководителей бунта, но раздражать солдат не хотел, и расстреляли только одного, избранного по жребию. После чего Кромвель устроил в войсках чистку, изгнал и пересажал левеллерских активистов. Хотя и продолжал при этом оказывать демонстративное покровительство сектантам — то бишь веруй как угодно, но не выступай против командования. Восстановив повиновение, Кромвель созвал в апреле 1648 г. совещание руководителей армии и военных проповедников-«святых», на котором было принято секретное решение — убить короля.

Но в это время против революционеров начала подниматься уже вся страна. Восстания ширились в Норфолке, Суффолке, Эссексе, Кенте, Уэльсе. Флот поднял королевский флаг. Шотландцы перешли границу и вступили в Ланкашир. Причем далеко не везде восстания были роялистскими. На юго-востоке их возглавили пресвитериане, выступавшие за «парламентское дело», против своевольства армии. На западе джентри поднялись под лозунгом примирения парламента и короля во имя спасения государства. А кое-где просто бунтовали голодные крестьяне и чернь. Тем не менее армейская верхушка объявила эти разрозненные очаги «второй гражданской войной» и двинула войска на подавление. Ферфакс усмирял недовольных в окрестностях Лондона, Кромвель отправился в Уэльс.

Плохо организованных и не умеющих воевать повстанцев раздавили мгновенно. И обращались с побежденными куда более жестоко, чем в первую гражданскую. Фанатичная гордыня Кромвеля начинала зашкаливать, он стал отождествлять свою позицию с волей самого Господа. Объявил, что главная причина возобновления борьбы — это «снисходительность» после прошлых побед. И писал: «Вина тех, кто проявил себя в летнем деле, определенно удваивается по сравнению с виной тех, кто участвовал в первом, так как это повторное преступление, что и засвидетельствовал Бог, содействуя нашей победе во второй войне». Получалось, что повстанцы совершили преступление против Бога, противясь Его предначертаниям. Кромвель требовал «мстить» и прошелся по Уэльсу, оставляя за собой только развалины. Борьба здесь закончилась в июле 1648 г. капитуляцией в Пембруке пресвитерианских лидеров Лафарна и Пойера.

В Эссексе и Кенте мятежников тоже разбили, многих казнили. А шотландцы прервали наступление, остановились в Нортгемтоне и Ковентри, чтобы собрать припасы для войска. Но Кромвель, покончив с Уэльсом, быстро повернул против них, соединился с Северной армией Ламберта и 17 августа разгромил шотландцев при Престоне, вынудив их заключить мир. Сношения Карла с Шотландией снова были квалифицированы как «измена». И после ликвидации всех очагов сопротивления совет армейских «святых» грохнул кулаком по столу: в ноябре принял очередную «ремонстрацию», требующую «чистки» парламента и суда над королем.

Палата общин в панике шатнулась к восстановлению монархии. 140 голосами против 104 наконец-то постановила, что есть все основания договориться с Карлом. И тогда Кромвель пошел на такой шаг, на который не отваживался ни один из британских королей. 2 декабря армия вошла в Лондон. Коварно захватила Карла, приехавшего по приглашению парламентариев. А капитан Прайд с солдатами ворвался в палату общин и выгнал из нее 150 депутатов, отправив часть из них в тюрьму. Оставили только тех, кто готов был безоговорочно поддерживать Кромвеля. «Чистку» провели и в городе, изгнав из Лондона всех «злонамеренных» — по одному лишь подозрению в симпатиях к роялистам или пресвитерианам. Выдворили на все четыре стороны и множество «черни», возмущенной действиями военных.

Власть фактически перешла к «совету армии». То бишь к узкой клике Кромвеля. Моральные оправдания своим действиям он находил железные — объяснял все «неизбежностью». Дескать, вот так сложилась «неизбежность», что пришлось разогнать парламент, за права коего началась революция — ну и что ж теперь поделать? Значит, Бог так рассудил. По указке «совета армии» палата общин (точнее, ее остатки) 23 декабря постановила привлечь короля к суду. Палата лордов единогласно проголосовала против. Что ж — тогда разогнали палату лордов. И через сохранившийся огрызок палаты общин провели закон, что можно обойтись без верхней палаты. «Неизбежность» вынудила!

Но и ни один суд не хотел принять к рассмотрению дело короля. Тогда собрали специальный трибунал из армейских «святых». Словом, отмахнулись от последних законных формальностей, от всякой «демократии». К чему какие-то «демократические» условности, если они сами — «святые»? Карла признали «тираном», изменником, убийцей, общественным врагом и приговорили к смерти. Даже городской палач, и тот отказался участвовать в подобном безобразии. Его обязанности добровольно взял на себя фанатик-офицер Томас Ферфакс. 30 января 1649 г. Карл I был обезглавлен. Что Кромвель опять объяснил «неизбежностью» — дескать, грешник был, вот и допрыгался.

Кромвель у гроба Карла I
А 17 февраля нижняя палата постановила вообще отменить королевскую власть. 1649 год переименовывался в «Первый год свободы», Англия объявлялась республикой, где вся власть передавалась... палате общин. Хотя и многие из депутатов, которых из нее еще не выгнали, после казни короля сами покинули парламент. И осталось в палате всего 50-60 человек. В народе их презрительно прозвали «охвостьем». А реальная власть досталась офицерской верхушке во главе с Кромвелем. Он переехал в Уайт-Холл, ничуть не стеснялся пользоваться вещами убитого монарха, и, по свидетельствам современников, «спал в одной из роскошнейших кроватей короля». Вот так в Англии произошел переворот, который историки по непонятным причинам окрестили «буржуазной революцией».

В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. VIII «Бунташная» Англия

В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. I Эпоха авантюристов
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. II На границах тревожно.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. III Государь Алексей Михайлович
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. IV Москва Златоглавая.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл V Дела церковные и мирские.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл VI Богдан Хмельницкий.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл VII Европа в огне.


ertata