Ермоловская_Татьяна Голосов: 1 Адрес блога: http://ertata.ru/ Добавлен:

Ах, эти женщины!

2013-11-22 20:09:15 (читать в оригинале)


Сборный спектакль

В. Карпова, С. Карпинская, Л. Лупиан, Н. Ольхина, Н. Данилова,
Е. Попова, Т. Тарасова, Н. Трофимов, Н. Гуров, Г. Богачёв, И. Дмитриев,
В. Кузнецов, Б. Рыжухин, В. Никитенко, В. Труханов, Н. Курочкин,
А. Романцов, Г. Штиль, Б. Тетерин.



Скачать с Яндекса


ertata

---

Посол Советского Союза.

2013-11-22 16:58:46 (читать в оригинале)



Жизнь нашего героя — это эпоха в жизни нашей страны. Журналистский штамп, скажете? А вот и нет. Более того, Валентин Фалин был непосредственным участником главных событий, определивших судьбу не только СССР и России, но всего ХХ века. Это холодная война со всеми её подковёрными интригами, это карибский кризис, поставивший мир на грань ядерной войны, это возведение Берлинской стены, почти на тридцать лет разделившей Европу, И Пражская весна, и падение стены 9 ноября 1989 года... Фалин успел поработать и с Хрущевым, и с Брежневым, и с Андроповым, и с Горбачевым... Словом, история получилась долгая.

— Валентин Михайлович, в 1945 году, отпраздновав победу, вы поступили в МГИМО. А по завершении учебы — опять Берлин?

— Да, меня определили работать в Советской контрольной комиссии, курировать отношения между ГДР и ФРГ.

— Высокое доверие, если учитывать, что в партии вы не состояли...

— В 1944 году товарищи на заводе выражали готовность дать мне рекомендацию. Поблагодарив за доверие, я взял паузу. К тому имелись причины. Сестра матери — Александра, ее дочки и муж, начальник оборонной стройки под Хабаровском, попали под репрессии. Родители обходили эту историю глухим молчанием. Александра Васильевна с детьми оказалась в беспросветной нужде где-то неподалеку от Москвы, а ее супруг канул в Лету. Что мне было говорить бдительным партийцам? Лгать не был приучен, отрекаться не в моем характере.

В Берлине подстерегало еще одно испытание. Сотрудник Института современной истории, который я опекал, сидел в одном концлагере с Яковом Джугашвили и являлся свидетелем его гибели. Сын Сталина бросился на колючую проволоку, а эсэсовский охранник прошил беглеца автоматной очередью. Этот сотрудник готов был показать точное место расстрела, поведать прочие детали. Послали телеграмму в Центр. Ответа нет. Повторили информацию. Нам дали понять, что тема закрыта.

Вскоре мне предстояло познать и другие откровения...

— Оказались «французским шпионом»?

— ...В 1951 году я отправился из Берлина в отпуск, решил навестить в Тбилиси своего друга. Это недельное пребывание в столице Грузии противники его отца, министра внутренних дел республики, использовали для того, чтобы пристегнуть меня к «мегрельскому делу», а именно к сговору «грузинских изменников» с турками на предмет засылки диверсантов на советскую территорию. В этой инсценировке я фигурировал в качестве резидента французской разведки.

Командировка в Германию прервалась из-за моей болезни, и в 1952 году я был зачислен в комитет информации при МИД СССР. И что примечательно: меня разрабатывали как французского шпиона, а я работал в комитете информации. Только после смерти Сталина это дело было прекращено, когда Берия посадили.

— Самое подходящее место для агента!

— В действительности комитет подчинялся не МИДу, а секретариату Сталина и занимался подготовкой аналитических записок для генерального секретаря, копии которых по согласованию с Поскребышевым могли отправляться отдельным членам Политбюро.

— Комитетом руководил Молотов?

— Молотов председательствовал в «большом» комитете информации, созданном после войны и вобравшем в себя все разведслужбы. Вскоре, однако, обнаружилась нежизнеспособность подобного конгломерата. Спецслужбы вернулись на круги своя. От комитета информации отпочковался аналитический центр. Его де-факто повел Иван Иванович Тугаринов. Человек эрудированный, вдумчивый и, что особо ценно, умевший отстаивать свое мнение. После кончины Сталина комитет обслуживал новое советское руководство. В апреле — мае 1953 года нам было поручено спрогнозировать расклад сил в контексте предстоявших выборов в бундестаг ФРГ. Прогноз был такой: ждать принципиальных перемен не приходится, шансы социал-демократов одолеть ХДС/ХСС минимальны, и если даже они бы взяли верх, то выскользнуть западным немцам из-под американского каблука все равно не удалось бы. Тугаринову звонит Берия. Зная, о чем речь, Иван Иванович пригласил меня в кабинет.

«Мои сотрудники, — говорит Берия, — докладывают, что шансы социал-демократов предпочтительны. А ты утверждаешь другое». Тугаринов шепотом спрашивает: твердо ли мы стоим на своем. Я киваю: мол, твердо. Берия раздражается: «Почему не умеете понятно обосновать свою позицию, заставляете членов Политбюро гадать?!» Бросаю реплику: «Может, не стоит беспокоить членов политбюро нашими бумагами, раз им трудно разобраться». Тугаринов делает мне знак, чтобы я прикусил язык. Из трубки слышится гневный голос: «Кто тебе, Иван, суфлирует?»

Если бы Берия узнал, что суфлирует «резидент французской разведки», то, наверное, раздробили бы меня на атомы...

Подоплека бериевской реакции сводилась к следующему. После смерти Сталина он решил, не извещая коллег по Политбюро, интерпретировать на свой лад некоторые из инициатив усопшего вождя на германском направлении. А именно: прикидывал, какую плату можно выбить у Вашингтона и Лондона за объединение Германии на их условиях. Через Судоплатова Берия задействовал «личных агентов». В ФРГ это были Ольга Чехова, князь Радзивилл и другие. Хрущев использовал самоуправство своего соперника, замыслившего сдать «социалистического друга» — Германскую Демократическую Республику, для того, чтобы разделаться с ним.

Для ясности: идея объединения или, точнее, неразделения Германии изначально принадлежала Сталину. Он находил, что раскол этого государства противоречит стратегическим интересам Советского Союза, и собирался даже отстранить Вальтера Ульбрихта от фактического руководства СЕПГ за чрезмерный догматизм.

Нынешнее поколение немцев подзабыло, кому нация обязана почти полувековым расколом. Напомню. На Потсдамскую конференцию президент США Гарри Трумэн приехал с набором сценариев расчленения Германии. Но они так и не были извлечены из портфеля его главного советника адмирала Леги, ибо Сталин застолбил: СССР — за сохранение единства Германии, причем не только экономического (с этим американцы формально согласились), но и политического. Идею политического единства Вашингтон отверг под одобрение британцев и особенно французов. Реализовывалась установка: если не удастся вовлечь всю Германию во враждебные Советскому Союзу ухищрения, то на обозримую перспективу можно будет удовлетвориться хотя бы ее частью.

Кончина Франклина Рузвельта в апреле 1945 года обозначила агонию антигитлеровской коалиции. На первом же совещании новой администрации Трумэн изрек: Россия отыграла отводившуюся ей роль, США понудят Японию к капитуляции без русских и единолично определят мировой порядок. Хозяина Белого дома осадили адмиралы и генералы: без вклада России разгром японского милитаризма обойдется американцам в дополнительные 1–1,5 миллиона жертв, что неприемлемо. Трумэн подытожил: эту последнюю услугу от русских принять, а дальше… Его настрой отразил и. о. госсекретаря Джозеф Грю: если есть на свете что-то неизбежное, то таким неизбежным является военный конфликт между США и СССР. Нужно приступать к сведению счетов так скоро, как это только возможно, пока Советский Союз не восстановит разрушенную войной экономику и не обратит в силу свои материальные и людские резервы.

— То есть холодная война похоронила разделение Германии, а Хрущев не принял идеи Сталина.

— На протяжении всей моей службы я придерживался античного завета: о живых и мертвых — ни хорошо, ни плохо. Только правду.

Комитет информации регулярно направлял Хрущеву ориентировки по актуальным вопросам. В канун встречи министров иностранных дел четырех держав в январе 1954 года мы дали прогноз, что июньские (1953 года) антиправительственные волнения в ГДР пробудят у США, Англии и Франции вкус к разыгрыванию карты «свободных выборов». До этого все советские предложения, выдвигавшиеся с 1946 по 1952 год, Запад категорически отвергал. Оценки комитета информации не нашли понимания ни у Молотова, ни у Хрущева. С тех пор мы оказались в обороне по ключевому для большинства немцев вопросу о единстве нации. Ситуации не изменила к лучшему и поддержка «идеи германской конфедерации и германского плана» СДПГ. Эти и сходные с ними инициативы под корень подсекались Аденауэром при ассистентстве Ульбрихта.

— А кто стал «крестным отцом» Берлинской стены? Вы какое-то отношение имели к этому?

— Имел, но совсем другое. Я был введён в узкий круг экспертов, готовивших в мае 1961 года венскую встречу Хрущёва с Кеннеди. Но отгребём, согласно связи времён и явлений, чуточку вспять.

В 1958—1959 годах мне выпало работать в отделе информации ЦК КПСС. Он унаследовал функции упраздненного комитета. Нам удалось убедить руководство в необходимости иметь аналитический центр, который бы наблюдал без шор, свойственных отдельным ведомствам, происходящее в мире.

Осенью 1958 года Хрущев выдвинул идею превращения Западного Берлина в «вольный город». Каюсь, не без моей подсказки, наш завотделом доложил первому секретарю: ничего путного из данного начинания не получится, а если палку перегнуть, возможен конфликт. Хрущев оборвал докладчика: «Ерунда. Если даже мы введем войска в Западный Берлин, войны не будет». Он тут же распорядился: материалы информационного отдела ему более не рассылать. А через полгода и вовсе распорядился отдел закрыть. Тогда и откомандировали меня в МИД СССР.

Мое личное знакомство с Хрущевым состоялось в Вене, куда он отправился на встречу с Кеннеди. Поскольку там не было переводчика с немецкого, а Хрущев хотел по телевизору наблюдать, как прилетел американский президент, меня пригласили перевести, как подается это прибытие. Там такой курьез произошел. Хрущев приехал на поезде, была прекрасная погода. И хотел этот погодный фактор как-то использовать: мол, погода — это знак того, что на совещании будет хороший климат. А Кеннеди прилетел в ливень. И я об этом Никите Сергеевичу напомнил. «Да, — говорит. — Любопытно». Так я накрепко попал в обойму — сочинял для первого секретаря речи, касавшиеся Германии. И не только ее...

К вечеру 20 июня 1961 года срочный вызов в Кремль: есть поручение шефа подготовить текст доклада по случаю 20-летия нападения Германии на Советский Союз. Проект должен быть готов к утру. Скрипели перьями всю ночь. Плоды нашего бдения пришлись заказчику по нраву.

Я прошу доложить, что есть несколько вопросов, которые требуют дополнительного разговора. «Какой вопрос?» — спрашивает Хрущев. Я говорю: «Почему мы оперируем данными, которые ввел в оборот Сталин? У нас семь миллионов погибших советских граждан. Прекрасно известно, что это неверно». — «А сколько?» — спрашивает Никита. Я говорю, что, по моим данным, не менее 23 миллионов. Это же наш капитал, говорю, моральный капитал. Он говорит: «Так, поскольку точной цифры неизвестно, давайте мы комиссию назначим, пусть она определит сколько. А будем говорить «больше 20 миллионов». Вот с этих пор и говорим.

— Вернемся к Берлинской стене.

— Под занавес венского саммита Хрущев предостерег Кеннеди: если нам с США не удастся договориться, Москва заключит мирный договор с ГДР и с ним к восточным немцам перейдут все контрольные права на коммуникации Западного Берлина с внешним миром. Президент бросил реплику: «Нас ждет холодная зима».

С лета 1961 года мой рабочий день выглядел примерно так. До 5 вечера — дела в МИДе, затем до полуночи в кремлевском бюро предсовмина. Естественно, бросались в глаза частые хождения военных с папками и картами. Назревало что-то важное. Позднее мне стало известно, что Хрущева интересовали материалы о диверсионной и разведывательной деятельности резидентуры ЦРУ в Западном Берлине — самой крупной из его зарубежных штаб-квартир.

Западные СМИ неустанно пугали общественность ГДР: ввиду тщетности попыток договориться по Берлину скоро сбудется угроза Хрущева о заключении мирного договора с Восточной Германией. Вольное пересечение зональных границ будет прекращено. Пошел массовый исход. До трех тысяч и более человек в сутки покидали республику. Ульбрихт поставил перед Хрущевым вопрос ребром: надо что-то решать, неопределенность дестабилизирует ситуацию.

Как решать? Соединенные Штаты рассекли атомным поясом территорию ФРГ от Дании до Швейцарии. Были заминированы мосты, заложены заряды под скалы — на случай наступления советских танковых армад...

Руководство Варшавского договора приняло решение об обустройстве регулярной границы между двумя военными блоками и о введении контрольно-пропускного режима в сообщении между Западным и Восточным Берлином. В ночь на 13 августа германскую столицу рассекли заграждения из колючей проволоки. Границу между ГДР и ФРГ перекрыли месяц спустя.

В октябре 1961 года на КПП «Чарли» американцы выдвинули бульдозеры на танковых шасси. Экипажи получили приказ смести временные заградительные сооружения и де-факто восстановить «свободное общение жителей города». Звонок Громыко заведующему третьим европейским отделом Ильичеву: «Все дела в сторону, вы и Фалин вместе со мной едете в Кремль». В хрущевском кабинете уже находятся министр обороны Малиновский, маршал Конев и первый замначальника Генштаба Иванов. Без церемоний Хрущев переходит к сути: «Военные знакомы с ситуацией, теперь вы, дипломаты, слушайте, о чем речь. Передо мной перехват приказа Кеннеди смести временные погранзаграждения. Я распорядился назначить Конева командующим советской группировкой в ГДР, выдвинуть танки с полным боекомплектом на прямую наводку и, если американцы двинут свои бульдозеры, стрелять на поражение».

«По спецканалам, — продолжал Хрущев, — мы предупреждаем Вашингтон, какую заваруху он устраивает. Всем понятно? Если вопросов нет, вы, дипломаты, свободны, готовьтесь осведомить общественность о происходящем». Я единственный долгожитель, кто не понаслышке может воспроизвести эту диспозицию. Не образумься Белый дом, случиться могло всякое. Народы от края пропасти отделяло меньше 50 саженей!

Благо, что полковник Большаков, сотрудник советского посольства в Вашингтоне, наладил контакт с Робертом Кеннеди. Брат президента попросил время на размышление. Сутки спустя американцы предложили развести танки и бульдозеры подальше друг от друга, а затем вернуть их в места постоянного базирования. Так и разошлись. Не переборщили ли Москва и ГДР в обустройстве линии размежевания с НАТО? Несомненно. Принятые меры больно ударяли по простым людям. Однако истинными архитекторами стены являлись политики, которые не стеснялись говорить: «Западный Берлин — самая дешевая атомная бомба в сердце советской зоны».

В конце ноября 1961 года Джон Кеннеди направил Хрущеву послание с предложением вступить в переговоры по Западному Берлину и германской проблеме в целом. Первый секретарь вызвал меня в Кремль и поручил подготовить ответ, присовокупив: «Чувствуется, молодец Кеннеди, сам писал. Не то что этот (хлопает себя по ушам) его предшественник Эйзенхауэр. Наше ответное послание не должно уступать по солидности и аргументированности американскому». Замечу в скобках, что переписка двух лидеров продолжалась до августа следующего года. Как соавтор свидетельствую: обмен мнениями был весьма содержательным.

— Карибский кризис не прошел мимо вас?

— Карибскому кризису надо бы еще не одну книгу посвятить. Полагаю уместным отметить следующее.

Обещание Кеннеди, данное Хрущеву в Вене, на поверку оказалось уловкой. Не позже июня 1961 года в Штатах был сформирован штаб для подготовки операции «Мангуст» — широкомасштабной агрессии против Кубы с воздуха, моря и на суше. Дата удара намечалась на октябрь 1962 года.

Американские ядерные ракеты «Юпитер» разместили в Италии и Турции. Подлетное время с турецкой территории до Москвы составляло не более 10—12 минут. На этом фоне принималось решение (насколько взвешенное — отдельный вопрос) о размещении советских ракет на Острове свободы. С учетом различия в потенциалах сторон акция, признаем, крайне рискованная, политически и информационно скупо подготовленная.

Ультиматум Кеннеди немедленно вывести советские ракеты с Кубы привел Хрущева в замешательство.

Микоян выходит из зала заседаний Политбюро и знакомит нас, экспертов, с наброском ответного послания Хрущева. Мое внимание привлекло, что в тексте давалось согласие на облет Кубы американскими разведывательными самолетами U-2. Спрашиваю: «А с Фиделем эта концепция согласована?» Анастас Иванович доложил Никите, что Фалин задает лишние вопросы. Меня из рабочей группы удалили.

Июнь 1963 года. Хрущев на юге в отпуске. Оттуда он поручает подготовить записку в Политбюро, разъясняющую причины размещения советских ракет на Кубе. Получалось, что Политбюро ранее не было об этом осведомлено, и, очевидно, решения как такового не существовало. Характерный для Хрущева волюнтаристский метод! Келейная проработка первостепенных по важности проблем едва не довела до планетарной катастрофы.

Не лучше обстояло в делах внутренних. Никита Сергеевич не особо заботился об увязывании концов с концами. Вспомним, во что обошлись его художества, например, нашему Военно-морскому флоту, авиаконструкторским бюро, а также истории с совнархозами, отделением Крыма, целиной. Вместе с Георгием Арбатовым и Николаем Иноземцевым мы предлагали не покупать зерно у американцев, канадцев и австралийцев, а платить нашему крестьянину за центнер пшеницы столько же, сколько платим закордонным фермерам. Реакция Никиты — нельзя поощрять частнособственнические настроения в деревне. Когда видишь и слышишь подобное, уважения к лидеру не прибавляется.

— При Брежневе вздохнули с облегчением?

— Леонид Ильич антипод Никите Сергеевичу. Не самый авторитетный на тогдашнем нашем олимпе политик стал генсеком во многом потому, что в отличие от предшественника не сталкивал своих коллег друг с другом, не выказывал вождистских вывертов.

Лично я познакомился с Брежневым в октябре 1964 года во время его поездки, тогда еще председателя президиума ВС СССР, в ГДР на празднование 15-летия республики. Первое впечатление подчас самое верное: рассудительный, готовый слушать, уважительный к экспертному мнению. В самолете на обратном пути он вышел из своего отсека к нам и бросил загадочную фразу: «Скоро все изменится». Отгадка не заставила себя ждать: через пару недель Хрущева отправили на непочетную пенсию.

Забот и поручений с приходом Брежнева добавилось. Я сопровождал его в большинстве поездок за рубеж, заседал в различных кризисных штабах, созывавшихся, в частности, в связи с китайско-советскими осложнениями, израильской агрессией 1967 года против арабских стран, с событиями 1968 года в Чехословакии.

Задержусь на Пражской весне. Он поручил помощникам Александрову-Агентову, Блатову, а также мне обобщать все поступавшие материалы, равно как и отклики в прессе на развитие ситуации в ЧССР и дважды в день докладывать ему наши оценки. Нередко Леонид Ильич заходил к нам в небольшую комнату вблизи его кабинета и иронически спрашивал: «Все колдуете?» Мы настойчиво повторяли, что издержек от силового вмешательства будет больше, чем прибыли. В ответ обычно слышалось: «Вы не все знаете». Действительно, нам не было известно, например, что 16 августа, то есть за четверо суток до нашего вторжения в ЧССР, Брежневу звонил Дубчек и просил ввести советские войска. Как бы чехи ни старались замолчать данный факт, запись телефонного разговора хранится в архиве.

С именем Брежнева связан конструктивный поворот в отношениях с ФРГ. Сигналы о готовности видных западногерманских политиков поразмыслить над оздоровлением отношений с Советским Союзом поступали многократно. Но официальный курс Бонна подобных настроений не отражал. В ходе сессии Генассамблеи ООН в 1968 году Громыко встретился с вице-канцлером Брандтом и внес предложение заменить переписку, что бесплодно тянулась годами между МИДами двух стран, встречей делегаций за столом переговоров. Это был и мой первый контакт с Вилли Брандтом. Тогда же Громыко переместил меня с британского направления на германско-австрийские дела. И первое поручение министр сформулировал неординарно: не присягайте шаблонам, выудите из прежнего опыта жемчужные зерна, если таковые имелись, но были упущены, прикиньте возможные подвижки в наших подходах на обозримое будущее.

Развернутые предложения МИДа поддержал Андропов. Твердо высказался за Леонид Ильич, что заставило скептиков прикусить язык. Предстояло тонко и деликатно довести до сознания немцев, что есть альтернатива конфронтационному курсу Бонна. Шаг за шагом поддерживалась атмосфера, благоприятствовавшая успеху на выборах в бундестаг 1969 года оппонентов блока ХДС/ХСС.

— Имелся ли у Брежнева и Брандта какой-то неформальный канал связи?

— Да. Вячеслав Кеворков и Валерий Леднев, а с западногерманской стороны Эгон Бар сумели установить продуктивный контакт, помогавший разбирать завалы на пути к взаимопониманию. Этот канал дополнял и подчас подправлял работу МИДа. Нестандартная ситуация требовала нестандартных приемов. Брежнев уполномочил меня обращаться к нему, минуя министра, ставить его в известность о содержании моих встреч с ведущими западногерманскими деятелями, прежде чем информация, просеянная через фильтры МИДа, попадет к нему на стол. Генсек рассеял сомнения Громыко, откликаясь на мое предложение вступить с Брандтом и Баром в переговоры по Западному Берлину. Он уловил, что без нахождения здесь прагматического урегулирования Московский договор 1970 года не будет ратифицирован. От Брежнева я получил следующую инструкцию: «Ты знаешь советские интересы, и я жду от тебя взвешенного соглашения».

Секретные разборки берлинского узла вместе с Баром и позднее с послом США Рашем протекали весьма интенсивно. Утром ранним самолетом я отправлялся в Берлин и, если имелся вечерний рейс, в тот же день возвращался домой. Когда беседы с Баром затягивались до утра, то в ночь по спецсвязи сообщал детали помощнику генсека Александрову для доклада напрямую Леониду Ильичу, упреждая, таким образом, встречу с Громыко.

Легко себе представить, что подобные процедуры, повторявшиеся многократно, не благоприятствовали моим отношениям с Громыко. Он исходил из того, и этого не скрывал, что у дипломатов любого уровня может быть только один шеф. Чем бы ни вызывалась ревность сия, делу она вредила. За семь лет четыре месяца три дня, что дано мне было выполнять обязанности посла в Бонне, Центр удостоил меня лишь двумя информациями о развитии ситуации в ГДР. Одну прислал посол Абрасимов из Берлина в виде копии своего годового отчета в ответ на мою копию. Вторая, малосодержательная, поступила из третьего европейского отдела. Хуже того. Громыко встречается с послом ФРГ в Москве. Узнаю об этом из газет. Содержание разговора остается неизвестным. В ответ на законный запрос мне сообщают: ничего существенного сказано не было. В июне 1973 года я официально уведомил Громыко о намерении оставить дипломатическую работу. Заявление об отставке возобновлялось регулярно. Решение заняло пять лет.

— А с Андроповым возникали трения?

— Зимянин, секретарь ЦК, однажды в разговоре со мной заметил: Андропов знает о каждом из нас больше, чем мы сами знаем о себе. По опыту замечу, что, внимая фактам, Юрий Владимирович вместе с тем неадекватно реагировал на сплетни.

— Правда, что он направил вам как послу запрос по поводу откликов в ФРГ на преследование Солженицына и Сахарова?

— Через свою резидентуру председатель КГБ поинтересовался моими оценками. Я доложил, что, по данным посольства, Сахаров не поделился с противниками никакими секретами, связанными с его научной деятельностью в атомной сфере, и высказался за учреждение специального института, где академик мог бы плодотворно реализовывать свои идеи. В 50-х годах Андрей Дмитриевич выступал за размещение вдоль Атлантического и Тихоокеанского побережий США 100-мегатонных зарядов, дабы отбить у американцев тягу к авантюрам и пресечь разорительную для СССР гонку вооружений. А в 60—70-х нашел себя в диссидентстве.

— Вернемся к Андропову...

— ...Аллергия Юрия Владимировича на инакомыслие любых оттенков в моем представлении как-то не вязалась с его незаурядным интеллектом. Судя по всему, венгерский опыт 1956—1957 годов глубоко засел в его подсознании. В несколько заходов я пытался пробудить интерес Андропова к правовому опыту Швейцарии, Англии, США и ФРГ в защите ими государственных устоев. Там закон проводит грань между инакомыслием и инакодействием. Такого рода рассуждения не пришлись ко двору. И, похоже, не случайно микрофоны подслушивания были моими спутниками.

В 1978 году Брежнев наконец удовлетворил мое желание расстаться с дипслужбой и позвал на должность помощника. Андропов подкинул генсеку сомнений: «Вариант неплохой. Но Александров — из третьего европейского отдела МИДа. Блатов оттуда же. И Фалин опять-таки германист. Может создаться впечатление, что складывается немецкая мафия». В качестве альтернативы было предложено либо возглавить ТАСС, либо податься в первые замы завотделом внешнеполитической информации ЦК КПСС. Хотя коллеги меня и отговаривали, я пошел заместителем к Леониду Митрофановичу Замятину.

Главным в нашей конфронтации с Андроповым стал Афганистан. Председатель КГБ звонит мне по прямому проводу: «Как будем реагировать на размещение американских «першингов» в Европе?» Отвечаю: «Будем Богу молиться». — «Ладно, перезвоню, когда улучшится твое настроение». Прошу Андропова не вешать трубку, ибо у меня есть вопрос: «Все ли взвешено при принятии решения ввести советские войска в Афганистан? Почти четыре десятилетия англичане в XIX веке тщились надеть хомут на Афганистан и ушли не солоно хлебавши. Оружие изменилось. Но менталитет населения там прежний». Андропов: «Откуда тебе известно об этом решении?» — «Не важно, откуда, важно, что это так». — «То есть как не важно? Найдись болтун — операция осложнится. Засеки: если кто-либо, помимо меня, от тебя это услышит, пеняй на себя».

Курьез. О предстоявшей операции я узнал от самого Андропова. Находясь в кабинете Черненко, который давал мне внеочередное задание, явился невольным слушателем его телефонного разговора с Андроповым.

Дальше — больше. В октябре 1982 года Андропов, незадолго до этого сменивший Лубянку на Старую площадь, пригласил меня поразмыслить о внешних и внутренних вызовах, подстерегавших Советский Союз. Воздержусь от пересказа обмена мнениями. Остановлюсь на проблеме, приведшей вскорости к конфликту.

Приближалась годовщина трагических событий в Катыни. Я обращаю внимание Андропова на несуразность того, что наша сторона в этом контексте позволяет Варшаве обходить молчанием судьбу 120 тысяч красноармейцев, попавших в 1920—1921 годах в концлагеря Пилсудского. Андропов поручает немедля связаться с КГБ, Генштабом и МИДом и запросить у них необходимую документацию. Что я и сделал. Вышел также на нового шефа КГБ Федорчука. Наряду с катынским сюжетом взялся прозондировать его позицию по Афганистану, полагая, что мои озабоченности могут побудить человека, недавно принявшего дела, бросить свежий взгляд на ситуацию. Изложил мотивы, по которым, на мой взгляд, следовало смещать Бабрака Кармаля, явно не способного умиротворить страну. В качестве возможных преемников назвал генерала Кадыра и Ахмада Шаха Масуда. Последний проявлял готовность к сотрудничеству.

В ЦК нашелся «доброхот», донесший Андропову о моих чрезмерно активных контактах с КГБ. Юрий Владимирович, понятно, позвонил Федорчуку, и тот, естественно, поведал о моих инициативах по запретной теме Афганистана. Наказание не заставило себя ждать. Андропов, в это время уже генеральный секретарь, решил переместить меня в Гостелерадио первым заместителем Лапина. Никто из коллег по Политбюро не был посвящен в подноготную этого акта. Звоню Андропову: «Ваше право определить, гожусь ли я для работы в ЦК. Но где мне трудиться дальше, буду решать сам». На этом мое общение с Андроповым завершилось.

— А как вы вернулись в ЦК?

— С 1983 по 1986 год я осел в «Известиях» и параллельно — в качестве старшего научного сотрудника — в Институте США и Канады. В декабре 1985 года, передав объемистую папку с докторской диссертацией на рассмотрение ученого совета, отправился с женой передохнуть в «Сосны». Вдруг телефонный звонок из МИДа: «С вами хочет встретиться Шеварднадзе». — «У меня к министру вопросов нет». Кладу трубку. Жена поправляет меня: «Зачем так резко? Он же тебе ничего плохого не сделал». Повторный звонок: «Вы, наверное, не поняли. Шеварднадзе приглашает вас побеседовать».

Министр предложил вернуться на работу в МИД, назвал должность — руководитель управления планирования. Услышал в ответ: меня удовлетворяет нынешняя работа. Месяц спустя звонит Александр Яковлев: «Не надоело тебе отдыхать? Готовится доклад Горбачева на XXVII cъезде, и я попросил бы тебя поделиться соображениями о нашей внешней политике». Совместный с Яковлевым опус, названный «новым политическим мышлением», Горбачев одобрил с одной поправкой: пригладить стиль. Под занавес работы над докладом мне делается предложение возглавить АПН, чтобы «придать гласности крылья». Принял это предложение с оговоркой, что получаю добро на обращение непосредственно к генсеку по вопросам, которые сочту важными для интересов СССР. Всего Горбачеву я направил около 50 меморандумов.

— Скажите, вы предчувствовали, что произойдет объединение Германии?

— Объединение Германии, по моему убеждению, было не только возможным, но и необходимым. Хрущев грубо ошибся, отдав идею немецкого единства на откуп западным державам. Открытым оставалось лишь, какая модель воссоединения будет избрана и насколько она будет учитывать стратегические интересы СССР. Нелишне напомнить, что Миттеран и Тэтчер допускали создание германской конфедерации, и не более того. Причем в таком ее прочтении, при котором ФРГ оставалась бы в НАТО, а ГДР могла бы не покидать Варшавский договор. Процесс сближения двух германских государств виделся им многоступенчатым и не поспешным.

— Почему же он оказался лавинообразным?

— Спрашивать надо Михаила Горбачева и Эдуарда Шеварднадзе. Министр иностранных дел втихую ставил американскую сторону в известность о наших вторых, третьих и прочих резервных позициях, причем не только по германскому вопросу. Дошло до того, что на встрече с госсекретарем США, когда Вашингтон готовил агрессию против Ирака, он, не имея на то полномочий, допускал, по достоверным сведениям, участие в этой войне Советского Союза.

Не имея директивы, он сменил саму конструкцию переговоров о воссоединении Германии. Начальная гласила: четыре плюс два, то есть СССР, США, Англия и Франция расставляют вехи, а ФРГ и ГДР дают им немецкую окраску. Геншер видоизменил модель на два плюс четыре, то есть немцы сами обо всем договариваются, а четыре державы одобряют результаты сделки. Шеварднадзе солидаризовался с Бонном и заставил поднять руки вверх министра иностранных дел ГДР.

Перед злополучной встречей Горбачева с Колем в Архызе до канцлера довели просьбу генсека: «Мне нечем завтра кормить народ. Дайте нам 4,5 миллиарда марок, и вы получите все». В Архызе немцы добавили 14 миллиардов на постройку казарм для советских военных, выводимых с территории ГДР. Половина из этих денег была разворована. Сошлюсь на Николая Ивановича Рыжкова. Имущество нашей военной группировки, которое оставлялось на территории Восточной Германии, измерялось несколькими триллионами марок.

— По какой причине учинили обыск в вашей квартире?

— Ну как же! ГКЧП. Заговорщики арестованы, одновременно решили придавить тех, кто стоял за сохранение Советского Союза. Я присутствовал на заседании Верховного Совета. В перерыве позвонил жене. Она сообщает оглушительную новость: к нам домой нагрянули с обыском. Пять человек перевернули все вверх дном, потом отправились на дачу. Там продолжили. На следующий день я созвал западных корреспондентов и прямым текстом поведал о совершавшемся беззаконии. Тогда же распотрошили мой служебный сейф в здании ЦК. Бог с ними, золотыми часами — подарком отца, деньгами. Но пропали письма Генриха Белля, Вилли Брандта, Марион Денхофф, Тура Хейердала, личные документы.

— Кстати, о личных знакомствах. С Лидией Руслановой познакомились в Берлине?

— Наши пути со знаменитой певицей пересеклись в 1963 году. Мне дали ордер на однокомнатную квартиру в мидовском доме. Нужно было ее обставлять. Русланова как раз расставалась с кое-каким антиквариатом.

— Трофеи?

— Никаких трофейных вещей у нее я не видел. Понадобился предлог для ее ареста, точнее, для ареста ее мужа, генерала Крюкова. Заслуженного генерала били смертным боем, вынуждая дать показания против маршала Жукова. Сломать не смогли. Издевательствам подвергалась в тюрьме, позже в лагере и Лидия Андреевна. После ее кончины вскрытие обнаружило рубцы пяти инфарктов, перенесенных на ногах. Добавлю, при аресте у Руслановой конфисковали великолепное собрание русской живописи, никаких трофейных вещей не отыскали. Сталин на списке конфиската начертал резолюцию: «В Третьяковскую галерею». Остальное: коллекцию мебели, фарфора, драгоценности — распродали. Когда в 1953 году Крюкова и Русланову реабилитировали, из Третьяковки по тому же списку картины вернули. Остальное списали на форс-мажор.

Судьба подарила мне много встреч с деятелями искусства и науки. Назову несколько имен: Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Георгий Свиридов, Григорий Александров, Любовь Орлова, Михаил Ульянов, Ирина Антонова, Борис Пиотровский. На квартире у Сергея Кореня, знаменитого танцовщика, регулярно встречались с Ираклием Андрониковым, Вано Мурадели.

— После ухода из политики вы несколько лет с женой жили в Германии. Почему там не остались?

— Мне было тесно с Борисом Ельциным под одним небом, и я принял приглашение заняться в Германии научно-исследовательской работой. Там же опубликовал ряд книг. Заманчивых и лестных предложений бросить якорь в этой стране было немало, но моя родина зовется Россией, ведь я не немец, хотя и германист.

Беседовал Олег Пересин

Досье

Валентин Михайлович Фалин

Родился 3 апреля 1926 года в Ленинграде.

В 1942—1945 годах — токарь на заводе «Красный пролетарий» (Москва). В 1950 году окончил МГИМО. Распределен в Советскую контрольную комиссию в Германии (Берлин).

В 1952—1958 годах работал в комитете информации при МИД СССР. В 1958—1959 годах — в отделе информации ЦК КПСС. В 1959 году переведен в МИД СССР. Работал советником, заведующим 2-м, затем 3-м европейским отделом. Член коллегии министерства.

В 1971—1978 годах — посол СССР в ФРГ.

С 1978 по 1982 год — первый заместитель заведующего отделом международной информации ЦК КПСС.

В 1983—-1986 годах — обозреватель «Известий», старший научный сотрудник Института США и Канад

---

Междометия.

2013-11-22 14:15:10 (читать в оригинале)



«Заседание комитета по вопросу о Российской академии наук было похоже на репризу Оганезова и Винокура: здесь читаем, здесь не читаем, здесь жирное пятно».

Николай Коломейцев, депутат Госдумы.

«Ельцин хоть, когда проспался, вспомнил, что зря он запретил пионерию и комсомол. Эти — изголодавшаяся публика, которая будет рвать на части».

Геннадий Зюганов, лидер КПРФ.

«Молоко стоит. Все. И пусть, что хотят, говорят».

Геннадий Онищенко, помощник председателя правительства России.

«Стюардесса возмущалась тем, что мой сотрудник пьян, и в это время разносила шампанское — мне эта система непонятна».

Андрей Исаев, депутат Госдумы.

«Приглашаю в Москву. К сожалению, я сам не смогу с вами посетить (гей-клуб), но я обязательно о вас позабочусь».

Сергей Нарышкин, спикер Госдумы.

«Я первый поднял руку, чтобы выступить... Потому что замерз».

Владимир Жириновский, лидер ЛДПР.

«У нас, в ЛДПР, никто не курит и не пьет, и даже такое отчетливое воздержание от всякой эротики».

Владимир Жириновский, лидер ЛДПР

«Бытует устойчивое мнение, что за украденный мешок картошки можно получить реальный тюремный срок, а за миллиарды разворованных бюджетных денег — максимум, наверное, домашний арест, и будут еще приезжать делать маникюр, педикюр, массаж».

Ярослав Нилов, депутат Госдумы.

«Денег нет, сразу могу сказать. Если еще вопросы какие-то есть — давайте. Нет? Я желаю вам успехов!»

Владимир Путин, президент России.

«Пусть представители Голландии приезжают, посмотрят наши гомосексуальные клубы — как уже предлагал наш спикер, пусть пообщаются в свободном режиме».

Леонид Калашников, депутат Госдумы.

«В некоторых регионах «тарифы» на взятки... даже меняются с учетом инфляции»

Владимир Путин, президент России.

«Мое личное отношение к Борису Николаевичу (Ельцину) хорошее, уважительное… И в общем-то, как выразиться попроще, родителей не выбирают»

Владимир Ресин, депутат Госдумы.

«Человек создал себя в процессе эволюции… Физическая активность дала ему разум, которым мы кичимся перед остальными млекопитающими».

Геннадий Онищенко, помощник председателя правительства России.

«Не надо, конечно, никакой пропаганды того, что нарушает общий ритм жизни».

Владимир Жириновский, лидер ЛДПР.

«Некоторые наши законопроекты, которые мы тут принимаем, так написаны, что черт голову сломит, я не знаю, даже язык не поворачивается их читать».

Сергей Решульский, депутат Госдумы.

«Ставрополье — регион далеко не бедный, наоборот, можно сказать, что богатый».

Владимир Путин, президент России.

«Предлагаемый закон не имеет все-таки характера какого-то строгого, страшного и тем более карающего закона, это из серии «хотим напугать бобика буханкой», извините за такой грубый пример».

Олег Нилов, депутат Госдумы.

«Не буду отрицать, сам иногда бываю коварен».

Сергей Иванов

«Имея за плечами несколько лет работы в комсомольском оперативном отряде, должен сказать, какой это был могучий механизм».

Анатолий Локоть, депутат Госдумы.

«Выход из этого кризиса будет долгим и нудным».

Владимир Путин, президент России.

«Моей первой реакцией было: «О, Боже!» Вторая реакция была такой же».

Рэнди Шекман, нобелевский лауреат 2013 года по физиологии и медицине.

«Вижу свою задачу в том, чтобы больше слушать».

Владимир Мединский, министр культуры.

«Мнение классика о России, выраженное одним словом — «воруют», остается пока актуальным».

Виктор Коломейцев, депутат Госдумы.

«У нас национальная политика… состоит из двух действий — танцы и тушение пожара»

Владимир Зорин, экс-министр РФ по национальной политике.

«То, что хулиганят не меньше, у меня никаких сомнений нет, потому что хулиганят все».

Дмитрий Медведев, председатель правительства.

«Морально-этические нормы, особенно для тех, кто находится на руководящих постах, стоят на первом месте. И каждому нужно иметь мужество неукоснительно следовать им».

Сергей Неверов, секретарь генерального совета партии «Единая Россия».

«Статистика такая сложная вещь, специфичная, но она и тогда (в СССР) была специфичной, и сейчас специфичная, и всю жизнь будет специфичной».

Алексей Гордеев, губернатор Воронежской области.

«В целом мы, крестьяне, разделяем оптимизм, хотя очень непросто и каждый день усложняется».

Николай Федоров, министр сельского хозяйства .

«Дело в том, что я думаю так, как я думаю».

Сергей Миронов, председатель «Справедливой России».

«Депутатская деятельность — это не всегда то, что публично, то, что это самое».

Алексей Митрофанов, депутат Госдумы.

«Мы признаем независимость Абхазии и Южной Осетии — сразу возбудится Грузия, возбудятся страны, где есть территориальные претензии, сразу Запад вспушится».

Александр Лукашенко, президент Белоруссии.

«Это не просто «хотелки», так как образованность общества определяет экономическое развитие государства».

Валентина Матвиенко, председатель Совета Федерации.

«Прежде всего мы должны строить Европу у себя, на Украине».

Виктор Янукович, президент Украины.

«По поводу переезда (высших судов) — с удовольствием, и уполномоченного туда направить, и Минкультуры... Когда Госдума переедет в новое здание в Москве, давайте тоже в Петербург сделаем переезд».

Владимир Жириновский, лидер ЛДПР.

«Я категорически заявляю, что я и премьер-министр Иванишвили являемся представителями разных планет»

Михаил Саакашвили, бывший президент Грузии.

«Митрохину надо в школу пойти, пусть поучится. Он скучает, его забыли, и на моем имени ему хочется, чтобы о нем вспомнили. Пусть позабавится, ради бога».

Владимир Жириновский, лидер ЛДПР.

«В ходе проверки были выявлены устранимые нарушения, которые необходимо было устранить. А сейчас получается, что срок, данный для устранения, еще не истек».

Сергей Худяков, адвокат.

«У вас опыт, который основан на китайских традициях, это интересный опыт (опыт борьбы с коррупцией, предусматривающий в том числе смертную казнь). Надо признаться, что целый ряд мер, которые вы принимаете, очень жесткий... но я думаю, что такого рода меры... достигают цели».

Дмитрий Медведев, председатель правительства.

«Не могут две головы отвечать за единую систему здравоохранения».

Сергей Калашников, глава думского комитета по охране здоровья.

«Некоторым одно нравится, некоторым другое, но на этом электрическом стуле долго просидеть очень сложно. По крайней мере, он сидел уверенно и надежно».

Геннадий Зюганов, лидер КПРФ.

«Я, не боясь, с Россией продвинулся дальше. А это же монстр: если обнимет — кости треснут».

Александр Лукашенко, президент Белоруссии.

«Я готов работать, ну а если совсем по-простому — я готов пахать».

Сергей Миронов, председатель «Справедливой России».

«Журналисту нужна острая передача, хорошо, а потом — кровь, насилие и возбуждение у людей плохого самочувствия».

Владимир Жириновский, лидер ЛДПР.

«Сербия — это первый круг защиты нашей безопасности на дальних подступах к России».

Павел Дорохин, депутат Госдумы.

«Хорошо, если у нас будет такой стих: «Крошка сын в День отца в семью пришел, традиционная семья — это хорошо, а все остальное — плохо!»

Александр Сидякин, депутат Госдумы.

«Замедление экономического роста в нашей стране выглядит более или менее естественным, что, конечно, нас не радует».

Дмитрий Медведев, председатель правительства.

«Доходило до того, что мои собеседники в первую очередь приветствовали тех, кто подслушивает, и лишь потом мы приступали к разговору».

Гельмут Шмидт, бывший канцлер ФРГ.

«Мы с вами встретились не ради того, чтобы просто что-то прозвучало вслух».

Дмитрий Медведев, председатель правительства.

«Мы все рождаемся даже не кухарками, а безграмотными, и Ленин имел в виду, что надо научить кухарку управлять».

Николай Рябов, депутат Госдумы.

«Без политики, без этой, так сказать, шапки, которая находится на государстве, мы не поднимем никакую экономику».

Сергей Каргинов, депутат Госдумы.

«Сейчас повышают зарплату в два раза, так кто же уйдет? Сиди, ничего не делай — 300 тысяч рублей, весной уже будет 400 тысяч, полмиллиона — и балдей».

Владимир Жириновский, лидер ЛДПР.

«Считаю, что абсолютно неправильно идти в Государственную думу с целью получать зарплату».

Сергей Железняк, вице-спикер Госдумы.

© Журнал "Итоги"

Междометия.
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия
Междометия


ertata

Тэги: афоризмы, афоризмы., высказывания, высказывания., геополитика., новости., перлы, политика, политика,, приколы, события., цитаты, цитаты., юмор, юмор-жизнь, юмор-жизнь,
Комментарии | Постоянная ссылка

---

Черные мифы о Руси. От Ивана Грозного до наших дней

2013-11-22 12:47:09 (читать в оригинале)


Немытая Россия, которая научила мыться европейцев. Царь-кровопийца, который казнил в сотни раз меньше людей, чем его английский современник. Сумасшедший тиран, при котором русская армия заняла Рим, Корфу и Мальту.

Диссиденты-перебежчики, которые знали, что будет дальше, лучше дьяков посольского приказа.

Это Россия и окутавшие ее мифы. 400 лет информационных войн. Знаем ли мы свою страну, и почему русскому просвещенному человеку легче поверить иностранному агенту? Попробуем разобраться на примере событий, о которых, как нам кажется, мы все знаем. Но все ли? И с чьих слов?

Почему информационная война против России началась именно во времена Ивана Грозного?

Информационные источники с запада порой попадали в цель и в самой России. Жители начинали верить, что именно так беспросветно и выглядят их прошлое и настоящее. И мало кого волновало, что не сходится называемое иностранными компиляторами число жертв новгородской резни – 300 тысяч, как передают некоторые авторы. А во всем Новгороде в то время жило от силы 10 тысяч человек.

Отечественная история загромождена мифами западного происхождения, созданными специально, чтобы принизить русскую историю. Этот фильм – одна из реальных попыток развенчать нагромождение лжи.

В фильме участвуют: президент Фонда исторической перспективы Наталия Нарочницкая, главный редактор газеты "Культура" Елена Ямпольская, писатель, автор книг "Мифы о России" Владимир Мединский, историки Вячеслав Манягин, Олег Матвейчев и другие.

Автор: Владимир Краснов
Режиссер: Андрей Куренков
Продюсер: Ирина Щербина









ertata

Тэги: бытие., видео, война, грозного, дней, документальное, запад, ивана, интересное., информационная, история, история., кино, культура, мифы, непознанное., оболганная, разное., россии, россии., россия, руси, русь, черные
Комментарии | Постоянная ссылка

---

Мятеж и закон.

2013-11-21 21:42:07 (читать в оригинале)



«Соляной бунт на Красной площади» Лисснер Э. Э.
Царь Алексей Михайлович продолжал усердно заниматься делами Церкви. Так, узнав, что от явленной Царево-кокшайской-Мироносицкой иконы Богородицы совершаются чудеса, он повелел принести её в Москву, торжественно встретил с патриархом Иосифом, а потом отпустил обратно, распорядившись устроить на месте ее явления монастырь. По прошению горожан Нижнего Ломова дал разрешение построить церковь в честь чудотворной Казанской иконы Божьей Матери, отправил для неё ризы, богослужебные книги и утварь. Рассмотрел и утвердил вопрос о строительстве Глинского монастыря под Путивлем. По указу государя состоялось перенесение в Москву Страстной иконы Богородицы Одигитрии, на месте её встречи у Тверских ворот был заложен храм, а позже был устроен девичий Страстной монастырь.


По-прежнему собирался кружок «ревнителей благочестия». Однако «благочестие» его члены понимали по-разному. Федор Ртищев активно занялся благотворительностью. Создал на свои деньги богадельню, странноприимный дом, тратил большие средства на выкуп пленных у татар. Привечал он и учёных монахов, приезжающих с Украины и из Греции. И находил в данном плане единомышленника в лице горячего и увлекающегося архимандрита Никона. Другое же крыло кружка относилось к украинцам и грекам настороженно, подозревая «ересь». Но в чем окружавшие царя духовные лица были едины, так это в убеждении, что народ погряз во грехах и требуется кардинальное «исправление нравов».

И результатом стал печально известный указ о запрете скоморошества, музыки, народных обрядов, которые свалили в одну кучу с гаданиями, приметами и объявили «бесовщиной». Писалось: «...B воскресные Господние праздники и Великих Святых приходить в церковь и стоять смирно, скоморохов и ворожей в дома к себе не призывать, в первый день луны не смотреть, в гром на реках и озерах не купаться, с серебра не умываться, олову и воску не лить, зернью, картами, шахматами и лодыгами не играть, медведей не водить и не плясать, на браках песен бесовских не петь и никаких срамных слов не говорить, кулачных боев не делать, на качелях не качаться, на досках не скакать, личин на себя не надевать, кобылок бесовских не наряжать. Если не послушаются, бить батоги; домры, сурны, гудки, гусли и хари сыскать и сжечь...» За повторное нарушение указа полагалась ссылка.

Впрочем, исполнялся он далеко не везде. В Москве и впрямь собрали и пожгли музыкальные инструменты, личины, а выловленных скоморохов отправили в Поморье и поселили в качестве крестьян. Но на Руси приходские священники были выборными. Их избирали прихожане, составляя «ряд» о статьях дохода, правах и обязанностях сторон. И батюшкам было никак не с руки конфликтовать с паствой. Например, в Поволжье, когда в село пришли скоморохи с медведями, будущий расколоучитель Аввакум бросился на них с оглоблей, одного мишку искалечил, а другого прогнал в лес. И крестьяне возмутились. Причем их поддержал и боярин Василий Шереметев, ехавший мимо в Казань на воеводство. Село выгнало Аввакума вон. Он отправился в Москву искать защиты, был обласкан, принят в кружок «ревнителей благочестия». Его послали обратно в свой приход. И, несмотря на покровительство самого царя и патриарха, крестьяне его не пустили! Раз «мир» решил — все. Москва была в этом вопросе не властна. Поэтому стоит ли удивляться, что по всей Руси древние обряды благополучно дожили до XIX—XX вв.? По-прежнему и гадали на Святки, и хороводы водили, и на качелях качались, и «в гром» купались...

Но и царю вскоре стало не до таких мелочей. Как не трудно увидеть, боярин Морозов для своих реформ во многом пытался перенять французские порядки. Тут и копирование соляной «габели», и перевод крупных предпринимателей с положения государственных чинов в податное «третье сословие», и урезание жалованья чиновникам и военным. Но когда соляная реформа провалилась, возникла огромная дыра в бюджете. А в связи с прижиманием купцов стал падать объем торговли, что также ударило по казне. Тогда вместо наценки на соль правительство вернуло прежние налоги, «стрелецкие» и «ямские деньги», а чтобы покрыть убытки, потребовало внести их за два года, объявив год, когда они не взимались, недоимками. Вдобавок (возможно, опять на примере Франции) было введено силовое выколачивание налоговых недоимок, чего Россия прежде не знала. Все это вызвало дальнейшее нарастание недовольства в народе.

А на все ключевые посты Морозов принялся расставлять своих людей. После женитьбы на сестре царицы он сделал ставку на Милославских, которые возвысились благодаря фавориту, а значит, должны были стать верными лично ему. И многочисленная родня Милославских полезла наверх из всех щелей. Разумеется, в первую очередь, стремясь обогатиться под столь могучим покровительством. Покатились злоупотребления. Пошла «приватизация» того, что плохо лежит. Приближенные Морозова, от бояр до слуг, начали самое натуральное «огораживание» в окрестностях Москвы, захватывая «ничью» землю. Ту, что использовалась под общественные выгоны для скота, сады и огороды. Даже дороги в ближайшие леса перепахали под частные владения, и посадским стало невозможно проехать за дровами.

Сориентировались и английские купцы, урывая за взятки дополнительные привилегии. А русские ремесленники и мелкие торговцы в условиях усилившегося гнёта нашли отдушину. Начали записываться в холопы к приближенным фаворита. И стали разрастаться «белые» слободы, которые считались частными вотчинами, а их жители числились «захребетниками» и платили подати не государству, а хозяину. Владельцы этих «белых» слобод и сами переманивали к себе посадских, обещая им различные льготы. А в итоге ремесленники «чёрных» слобод не могли конкурировать с «белыми» — те имели возможность продавать продукцию дешевле. Да и «тягло», наложенное на посадских, после ухода части из них к «белослободчикам», раскидывалось уже на меньшее число хозяйств, что вело к их разорению. Или подталкивало тоже переходить в «захребетники».

Образовавшаяся вокруг Морозова клика быстро наглела. Особенно «прославились» родственник Милославских Леонтий Плещеев и его шурин, окольничий Петр Траханиотов. Плещеев был назначен руководить Земским приказом — ведал полицейскими делами в Москве, был верховным судьей Земского двора, разбирая дела о нарушениях в торговле, имущественные и финансовые тяжбы. Словом, «золотое дно»! Взятки он сделал не просто нормой, а вообще обирал до нитки обе тяжущиеся стороны. Мало того, завел целый штат лжесвидетелей, которые оговаривали невиновных состоятельных людей. Их арестовывали и освобождали только после основательного «выжимания». А Траханиотов стал начальником Пушкарского приказа. В его ведении находились Пушечный двор, арсеналы, артиллеристы-пушкари. Он бесцеремонно запустил лапу в финансирование заводов, в подряды на поставки артиллерии, а жалованье мастерам, рабочим и пушкарям задерживал. Прокручивал деньги через английские купеческие компании, через «деловых» подручных, наваривая прибыль. И если с опозданием или хотя бы частично служилые все же получали своё жалованье, это было везением. Мог и совсем не заплатить, поскольку принялся скупать землю, дорогие вещи, устраивать кутежи.

Кстати, во многих зарубежных странах подобные явления были в порядке вещей. Искать через суды управу на сильных мира сего было себе дороже. Но в России существовал ещё один путь поиска «правды» — возможность подать челобитную царю. Олеарий описывал, как при ежедневных выходах Михаила Фёдоровича в собор приходили люди, державшие над головой свои жалобы, и специальные чиновники собирали их. Можно было их переслать и по почте. И принимались решения по восстановлению справедливости. Например, в Якутске в 1640 г. у казака Дежнева власти незаконно отобрали добытую им лично для себя пушнину. Он отправил челобитную царю, и ему вернули все до последней шкурки.

Однако в данном отношении «реформаторы» тоже ввели западные порядки. Царя от народа ограждали, и жалобы до него не доходили. А то и вызывали гонения на тех, кто их подал. Но народ с подобным положением не смирился. Московские земские власти на своих сходах выработали от «всего мира» общую челобитную. Выждали подходящий момент, и 1 июня 1648 г., когда царь возвращался из Троице-Сергиева монастыря, его в Кремле уже ждала толпа выборных делегатов от «мира», чтобы подать жалобу лично в руки. Оттеснив свиту, они перегородили дорогу. Почтительно, но твёрдо взяли под уздцы царскую лошадь и потребовали, чтобы государь их выслушал. Излили все, что наболело, назвали главных обидчиков, вручили челобитную. Алексей был ошарашен, узнав о безобразиях, творящихся его именем. Просил народ успокоиться и обещал во всем разобраться. Люди благодарили, целовали ему руки и стремя, проводили до крыльца. Но едва царь скрылся во дворце, как клевреты Плещеева, желающие угодить ему, ринулись на толпу с нагайками, топча конями и силясь разогнать.

И вот тут-то терпение у москвичей лопнуло. Появились колья, булыжники. Под градом камней «усмирители» ретировались в покои царя. А Москва восстала. К посадским присоединились стрельцы, недовольные снижениями и невыплатами жалованья. На следующий день народ подступил ко дворцу, требуя выдачи притеснителей. На крыльцо вышел Морозов, пробовал говорить с людьми. Но раздались крики: «Да ведь и тебя нам надо!» — и ему пришлось прятаться. Правда, на дворец мятежники не лезли, он оставался как бы «запретной территорией» — толпы пошли ловить своих врагов и грабить их дома. Ворвались к Морозову. Холопа, пытавшегося защищать дом, убили. Жену из уважения к её сестре-царице пощадили, но отобрали все украшения, выгнали на улицу, а дом разграбили. Думный дьяк Чистый, один из главных авторов соляных и прочих «реформ», лежал больной. При появлении бунтовщиков он спрятался на чердаке, но мальчик-слуга выдал его. Чистого прикончили. Разорили дворы Плещеева, Траханиотова, бояр Львова и Одоевского.

Дворец фактически пребывал в осаде. Правительство вызвало служилых иноземцев, явившихся строем, с барабанами и развёрнутыми знамёнами. Многие повстанцы тоже были вооружены, но иностранцев пропустили и говорили им: «Вы честные немцы, не делаете нам зла». К народу для переговоров выслали двоюродного брата царя, Никиту Романова — его москвичи любили и уважали. Он и сам повёл себя дипломатично, снял перед людьми шапку, хотя имел право не снимать её даже перед государем, поклонился «миру». Сказал, что Алексей Михайлович скорбит о случившемся, просит успокоиться и разойтись. Народ, в свою очередь, заверил, что царским величеством все довольны и бунта против него даже и не замышляли. Но требуют справедливости и казни преступников — Морозова, Плещеева и Траханиотова. Посовещавшись, Алексей и бояре решили частично удовлетворить требование и приговорили Плещеева к смерти. Его вывели с палачом, который не понадобился — толпа схватила Плещеева и растерзала.

Относительно других обидчиков людей заверили, что их нет в Кремле, но как только найдут, их непременно казнят. Посадские не успокоились — пустили разъезды по дорогам. Траханиотова настигли у Троице-Сергиева монастыря, где он надеялся укрыться, привезли в Москву, он был приговорён к смерти и обезглавлен. Тем не менее (в отличие от Карла I, легко пожертвовавшего своим любимцем Стаффордом) Морозова Алексей все же спас. Позволил пересидеть опасность во дворце и тайком отправил в дальний Кириллово-Белозерский монастырь. А народное буйство стало принимать неуправляемые формы, в нескольких местах вспыхнули пожары. В пламя разгромленного кабака бросили тело «безбожного Плещеева». Но большинству москвичей такой разгул не понравился. Стрелецкие части, посадские сотни и слободы стали присылать делегации в Кремль. Царь и бояре вели с ними переговоры, угощали, записывали все претензии, вырабатывали примирительные условия. Служилым восстановили прежнее жалованье, оговорили сроки выдачи. Начальники, допускавшие злоупотребления, были сняты. Патриарх и царь мобилизовали священников, посылая их в город для увещевания. И ситуация стала входить в стабильное русло.

Наконец, к народу вышел сам Алексей Михайлович. На встречу с ним собралась вся Москва. Он заверил, что назначит теперь справедливых судей и чиновников, подтвердил отмену соляных пошлин, простил накопившиеся налоговые недоимки. И... со слезами на глазах обратился к «миру» с просьбой насчёт Морозова. Дескать, не хочет обелять его и оправдывать, но и карать не хочет, поскольку воспитатель для него, как второй отец. Поэтому он, царь, ещё никогда ни о чем не просил у народа, а теперь просит — помиловать боярина, обещая отставить его от государственных дел. Растроганные москвичи согласились: «Бог да сохранит на многия лета во здравие его царского величества. Да будет то, чего требует Бог да его царское величество». А Алексей Михайлович поблагодарил всех и пообещал, что отныне лично будет следить за порядком и справедливостью в стране.

Вот в это самое время в Москву прибыли письма Хмельницкого с просьбами о помощи и подданстве. Доклады о желаниях «черкас» войти в состав России поступили также через хотмыжского воеводу Семена Волховского, через вернувшегося с Украины торговца Тимофея Милкова. Как не трудно понять, пришли эти известия в совершенно неподходящий момент. Глава Посольского приказа Чистый погиб, администрация была парализована, в правительстве шли перестановки. А эхо «соляного бунта» катилось и по провинции. Если в Москве расправились с притеснителями и добились правды, то чем другие уезды хуже? Там свои обидчики находились. Волнения были в Чердыни, Сольвычегодске, Козлове. По разным причинам и поводам. В Курске и Воронеже взбунтовались стрельцы из-за задолженностей по жалованью. В Томске, Кузнецке и Нарыме люди возмутились из-за спекуляций с хлебом, в коих подозревали представителей власти.

«Бунташные» настроения подогревались и устными версиями случившегося. Пошёл слух, что бояре обманывали царя, а теперь он стал на сторону народа и велел «выводить сильных». Порой этим пользовались проходимцы. В Устюге дьячок Яхлаков демонстрировал всем «бумагу согнутую» и уверял, что «пришла государева грамота» разграбить 17 дворов. Добровольцы сыскались, разграбили не 17, а 50, и устюжан пришлось усмирять. Был прислан стольник Ромодановский с отрядом. Яхлаков сбежал, а Ромодановский провёл следствие, взыскав с участников беспорядков 600 руб. Олеарий, рассказывая о «соляном бунте», заключает: «И вот, следовательно, каков при всем рабстве нрав русский». Что ж, добавить нечего. Разве что навязчиво повторяемый европейцами тезис о «рабстве» остаётся на совести автора. Где ж оно, рабство, если люди отказывались терпеть «неправду», а допустивший её царь не считал зазорным просить прощения у простонародья?

А горький урок он усвоил и слово, данное «миру», сдержал. Лично взялся за управление страной. Главой нового правительства стал боярин Никита Одоевский. Новые люди заняли ведущие места в Посольском приказе — князь Львов, Волошанинов, Алмаз Иванов. Выдвигая тех, на кого он мог положиться, царь вспомнил путивльского воеводу Юрия Долгорукова. Во время нескольких встреч он понравился Алексею Михайловичу, даже стал его другом. Теперь он вызвал Долгорукова в Москву и пожаловал в боярский чин. Возвысился и другой его друг, Никон. Умер митрополит Новгородский, и государь добился его поставления на освободившийся пост.

Надо сказать, что в этой сложной ситуации юный Алексей впервые проявил себя мудрым и дальновидным политиком. Он не удовлетворился успокоением в стране и персональными перестановками, а решил «зреть в корень». Проанализировал со своими советниками причины злоупотреблений и пришёл к выводу о необходимости срочной правовой реформы. «Судебник» Ивана Грозного был принят сто лет назад, в дополнение к нему накопилось множество частных законов, указов, распоряжений по разным поводам, иногда противоречивших друг другу и дававших широкую возможность для махинаций со стороны судейских и чиновников. И Алексей постановил произвести полную кодификацию русского права, поручив предварительную работу комиссии во главе с Одоевским.

Составление соборного уложения при царе Алексее Михайловиче 1649. Н.Ф.Некрасов
Царь по-прежнему не упускал из внимания духовные дела. И 13 октября вместе с патриархом организовал пышный праздник встречи списка с чудотворной Иверской иконы Пресвятой Богородицы, привезённого с Афона греческими монахами. Сам по себе этот праздник и икона как бы должны были освятить выход из кризиса. Афонским инокам Алексей отдал монастырь «Никола — Большая Глина», который стал называться Никольским Греческим. Там же была помещена икона. Но государь знал, что она по греческой традиции считается «Вратарницей» — охранительницей ворот от недругов. И повелел построить для неё особую часовню у Воскресенских ворот Китай-города. В октябре случилось важное событие и в семье царя. Родился первенец Дмитрий — наследник! И в ознаменование этой радости Алексей Михайлович повелел, чтобы праздник Казанской иконы Божьей Матери отмечался отныне по всей России — ранее его праздновали только в Казани и Москве.

Дошла очередь и до украинских проблем. К ним сперва отнеслись осторожно — в России уже привыкли, что «черкасы» постоянно восстают против панов, каждый раз просят о подданстве, но в случае войны неизменно поддерживают поляков. Поэтому для начала дипломатам и воеводам окраинных городов было поручено усилить разведку и разузнать поподробнее о ситуации в Речи Посполитой. Но главным оставалась правовая реформа. В общем-то, в мировой истории одной лишь кодификации права обычно хватает, чтобы прославить имя монарха. Но если византийскому императору Юстиниану понадобились для такого труда долгие годы, то Алексей Михайлович сумел осуществить огромное дело в предельно сжатые сроки. И притом на высочайшем уровне! Потому что действовал со «всей землей». Бояре и чиновники занимались выработкой проектов. Через 4 месяца царь вернул из ссылки и Морозова. Государственных постов больше ему не давал, но в качестве советника использовал. И как умного и опытного специалиста тоже подключил к законотворчеству.

А для окончательного составления свода законов был созван Земский Собор. В уезды рассылались инструкции не только выбирать делегатов, но и подготовить свои предложения. Кампания по выборам и выработке этих предложений прошла осенью в 121 городе. И в Москву съехались с наказами своих избирателей депутаты от духовенства, от служилых, от посадских людей. Принятие нового российского кодекса проводилось постатейно. Каждая статья зачитывалась, обсуждалась Собором, в неё вносились возникшие правки, и лишь после этого она утверждалась царём. Но 60 статей было добавлено непосредственно делегатами, по инициативе «снизу» — и характерно, что все они были приняты. В целом же Соборное Уложение охватывало области уголовного, государственного, гражданского и долгового права. И состояло из 25 глав (967 статей).

Правда, некоторые из них последующие историки критиковали как «реакционные». Но подобные выводы в большей степени выдают лишь ограниченность их авторов, не умеющих понять реалии прошлого и пытающихся оценивать их узкими мерками собственной психологии и собственного времени. Ведь народ (между прочим, только на Руси) сам принимал свои законы! Думая вовсе не о том, что взбредёт в башку «просвещённому» потомку, а о собственном благе. Так неужто люди не понимали, что для них хорошо, а что плохо (разумеется, в исторической ситуации XVII в.)? Законы однозначно утверждали незыблемую власть и авторитет царя. В Уложение была введена особая глава «О государевой чести и как его государское здоровье оберегати». Но еще более важными признавались устои веры — богохульство, осквернение святынь и церковный мятеж считались более страшным преступлением и карались даже строже, чем покушение на царя.

Оговаривались судебные процедуры, права должностных лиц. В частности, подтверждался прежний порядок, всегда поражавший иностранцев, что ни один начальник не имел права применять смертную казнь — все дела, где речь шла о жизни и смерти самого распоследнего «холопа», решались только в Москве, с санкции царя и Боярской Думы. Уложение обращало внимание и на ликвидацию недавних злоупотреблений. Упразднялись «белые» слободы, их переводили на положение обычных посадских. Для свободных людей отныне запрещалось вступать в холопы к кому бы то ни было. Ограничивалось число вотчин — право иметь их сохранялось лишь за служилыми и гостями. Были «взяты в тягло» (налогообложение) церковные земли. Что касается крепостных крестьян, то по настоянию дворянства были отменены «урочные лета» сыска беглых, их теперь требовалось возвращать независимо от срока давности. Но при этом защищались их имущественные и семейные права. Если беглый успел нажить хозяйство, вступить в брак, то категорически запрещалось лишать его имущества и разлучать с семьёй.

Либеральные критики обрушивались и на статью о «самозакрепощении» посадских — по новому закону горожане прикреплялись к своему городу, и им запрещалось переходить в другой посад. Но эту статью предложили сами торговцы и ремесленники! Потому что они никуда и не собирались переходить. А вот переселение более легкомысленных сограждан, уходящих от уплаты податей, перелагало их «тягло» на остающихся членов общины. И к тому же надо помнить, что к посадам прикреплялись не «физические» люди, а «налоговые единицы». Хозяева дворов, лавок, мастерских. Но не жившие с ними братья, племянники, работники. Если же такая «единица» сменила хозяина, то и прежнего владельца ничего больше не удерживало.

Соборное Уложение было окончательно принято в январе 1649 г., распечатано огромным для того времени тиражом 2000 экз. и разослано по разным городам и учреждениям. И не лишне подчеркнуть, оно оказалось настолько всеобъемлющим и проработанным, что стало основным законодательным кодексом России почти на два столетия — в него лишь вносились поправки, а само Уложение действовало! Пока в 1832 г. его не сменил 15-томный Полный Свод законов Российской Империи. Мало того, специалисты приходят к выводу, что по полноте и юридическому качеству, по проработанности законодательства, Соборное Уложение превосходило этот Свод!

Царь Алексей Михайлович. Портрет. Акварель. В рукописи "Соборное Уложение" 1649 г.
Но любые законы хороши только тогда, когда они исполняются. Это Алексей Михайлович тоже учёл. Верного ему боярина Долгорукова он поставил во главе приказа Сыскных дел — специально созданного ещё патриархом Филаретом для борьбы со злоупотреблениями. А в своём дворце царь велел устроить специальное «челобитное окно». Каждый день из него на верёвках спускался ящик, и любой россиянин мог прийти и, минуя чиновников, положить туда челобитную. Вечером ящик поднимался и содержимое разбиралось доверенными лицами государя. Руководил этим честнейший «евангельский человек» Ртищев. Поэтому жалобы попадали в собственные руки Алексея или его полномочных помощников. Как писал Олеарий, «кто бы ни подавал прошения его величеству, никому не было отказа, если хоть что- нибудь могло быть сделано».

Таким образом, почти одновременные «революции» в Англии и России привели к диаметрально противоположным результатам. В одном случае — кровь, хищничество и диктатура, в другом — торжество закона и социальной справедливости. Кстати, на Земском Соборе был снова поднят вопрос о засилье британских купцов. Но он решился сам собой. Казнью Карла I Алексей был глубоко потрясён. Просто шокирован тем, что люди подняли руку на своего монарха. Повелел выслать вон всех англичан, запретил им проживание в России и сохранил лишь право приходить в Архангельск. Этому чрезвычайно обрадовались голландцы и попытались занять место британцев в российской торговле.

Однако правительство удовлетворило их притязания лишь частично. В наших городах торговать разрешило — но не беспошлинно. И вожделенного транзитного пути в Персию им не открыло.

В целом же Россия отнюдь не оставалась в стороне от европейской политики. В той же английской сваре и Кромвель, и наследник престола Карл II, бежавший в Шотландию, прилагали значительные усилия, чтобы заручиться поддержкой Москвы. Но когда прибыл посол от Кромвеля, его приняли очень холодно. Лишили элементарных почестей и оставили «без места» за царским столом. То есть во время обеда не предложили даже присесть. На все претензии давали один ответ: «Тебе в чужом государстве выговаривать не годится». И спровадили, не удостоив ответа на кромвелевское послание. А вот с Карлом II установились регулярные отношения, Алексей Михайлович взял на себя его материальную поддержку, высылал деньги. И не забывал при этом передавать наилучшие пожелания королеве Генриетте-Марии, «безутешной вдове достославного мученика короля Карла».

В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. IX Мятеж и закон.

В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. I Эпоха авантюристов
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. II На границах тревожно.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. III Государь Алексей Михайлович
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. IV Москва Златоглавая.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл V Дела церковные и мирские.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл VI Богдан Хмельницкий.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл VII Европа в огне.
В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл VIII «Бунташная» Англия.


ertata

Тэги: алексей, бунт, в.шамбаров, варварской, история, история., книги, книги,, культура, михайлович, московия, московская, правда, проза,, россии, россии., руси, русь, соборное, соляной, стихи, уложение, царь
Комментарии | Постоянная ссылка

Страницы: ... 321 322 323 324 325 326 327 328 329 330 331 332 333 334 335 336 337 338 339 340 ...