Ермоловская_Татьяна Голосов: 1 Адрес блога: http://ertata.ru/ Добавлен:

Андрей Карамзин. Достойно, грустно, нелепо...

2013-07-26 19:20:10 (читать в оригинале)

Нам, землякам знаменитого историографа, дорого и интересно все, что связано с именем Карамзина. Сегодня мы расскажем о старшем сыне писателя Андрее Николаевиче Карамзине (1814-1854). С отеческой любовью Николай Михайлович Карамзин в одном из писем за полгода до кончины писал: «Андрей удивляет нас своим понятием: география Света у него на ладони, арифметика и грамматика в голове, история в памяти и уме. улыбнитесь на счет родительского энтузиазма: мне кажется, что я никогда еще не видывал таких учеников не только десятилетних, но и пятнадцатилетних!»

В свою очередь, Андрей пронес через всю жизнь любовь и уважение к отцу. 22-23 августа 1845 года Андрей Николаевич побывал в Симбирске по случаю открытия памятника Н.М. Карамзину.

На торжествах он произнес тост: «Милостивые государи, ежели каждому русскому останется памятным торжество, соединяющее нас, то какими словами мне, сыну Карамзина, выразить все, чем исполнена душа моя? Гений и талант не наследственные, но наследственно с малолетства питаемое чувство любви к родине, пламенное, святое, – преданность престолу и государю. Мое русское сердце трепещет радостью, видя, как милое мое отечество ценит великие труды, понесенные бессмертным покойником в пользу русского дела и русского слова. Как сын его, исполненный благодарности, с умилением и восторгом возношу заздравный кубок в честь первых виновников торжества, в честь благородного, просвещенного симбирского
дворянства. Ура!»

А спустя еще десять лет, в 1855 году, вдова Андрея Николаевича Карамзина –Аврора Карловна пожертвовала деньги на сооружение металлической решетки вокруг памятника историографу Н.М. Карамзину в Симбирске. Решетка эта была изготовлена на нижнетагильском заводе Демидовых.

К.П. Брюллов. Аврора Карловна Демидова-Карамзина. Андрей Николаевич Карамзин
(1814-1854 гг.). Неизвестный художник. 1854 г
Очерк о судьбе Андрея Карамзина. Его автор Борис Телков, член Союза писателей России, лауреат Всероссийской литературной премии имени П.П. Бажова.

Достойно, грустно, нелепо...
I. «Бенкендорф боится кошек...»

Убийца Лермонтова Николай Мартынов в своей неоконченной «Исповеди» посетовал на то, что Мишель был от природы добрый малый, жаль только, что его испортил свет. Автор другой публикации второй половины XIX века, повести «Две маски», Болеслав Маркевич отозвался о Лермонтове как о типичном «представителе тогдашнего поколения гвардейской молодежи». Дескать, парады, балы, карты, кутежи, салонные волокитства за дамами - что от гвардейцев хорошего ждать? А эти дурацкие шутки, эпиграммы и розыгрыши, порой оканчивающиеся дуэлью?!


Шутить друг над другом, остроумно, а чаще всего плоско было вполне в духе развлечений высшего света. Характерный пример. Будучи на отдыхе, так сказать, в краткосрочном отпуске император Николай I писал своей жене: «Погода стояла великолепной, и мы могли обедать на верхней палубе. Бенкендорф ужасно боится кошек, и мы с Орловым мучим его - у нас есть одна на борту. Это наше главное времяпровождение на досуге...»
На защиту Лермонтова от суждений Маркевича поднялись двое из оставшихся в живых его сотоварищей - князь Васильчиков (секундант поэта) и декабрист, ссыльный Назимов. Дрожащими от старости и возмущения голосами они заявили, что если судить человека по его мундиру, то и Пушкин - придворный поэт. Они «требовали занести в протокол», что Лермонтов - вовсе не человек, живший по законам высшего света, а наоборот, боровшийся с ним, выявлявший его пороки. Васильчиков писал: «Он печально глядел «на толпу этой угрюмой» молодежи, которая действительно прошла бесследно, как и предсказывал поэт, и нынче, достигнув зрелого возраста, дала отечеству так мало полезных деятелей...»

Из тех, кому Лермонтов мог подать руку «в минуту душевной невзгоды», был Андрей Карамзин.

Андрей Николаевич - на первый взгляд тоже типичный представитель золотой молодежи Петербурга. Отец - известный писатель, историограф, был вхож к государю. С пеленок Андрея окружают князья, писатели (чаще всего и то, и другое), те, кого еще при жизни назовут классиками, а спустя полвека будут изучать в школе...

Юный Пушкин в их доме пылко спорит с его отцом о судьбе России ...Десять лет спустя после смерти Николая Михайловича его сын станет посредником в дурацком недоразумении, опять же из - за Натальи Николаевны, чуть ли не закончившимся дуэлью между двумя писателями - Пушкиным и Владимиром Соллогубом, кстати говоря, однокашником Андрея по престижному Дерптскому университету. Карамзин - младший поручился перед поэтом за своего товарища, что тот не откажется от поединка.

Андрей получает юридическое образование за границей, служит в гвардии, вращается в свете. Дружит с гвардейцами Жоржем Дантесом и Мишелем Лермонтовым, с которым вообще одногодки. Стремительный карьерный рост - в тридцать с небольшим Андрей Николаевич уже адъютант шефа жандармов графа А.Ф. Орлова.

О салоне семейства Карамзиных Анна Федоровна Тютчева в своей книге «При дворе двух императоров» писала: «...в этой скромной гостиной, с патриархальной обстановкой, с мебелью, оббитой красным шерстяным штофом, сильно выцветшим от времени, можно было видеть самых хорошеньких и самых нарядных петербургских женщин в элегантных бальных платьях прямо с придворного бала или пышного праздничества, расположившимися на красной оттоманке за затянувшейся до четырех утра беседой. Вельможи, дипломаты, писатели, светские львы, художники - все дружески встречались на этой общей почве: здесь всегда можно было узнать самые последние политические новости, услышать интересное обсуждение вопроса дня или только что появившейся книги; отсюда уходили освеженные, отдохнувшие и оживленные».

«Красивая жизнь» кого угодно может испортить, развратить, но не таков Андрей. Вернее, не таков его отец, «сухой француз». Детей он воспитывал в духе христианского благочестия. Именно для десятилетнего старшенького, Андрея, отец написал наставление, по которому сын должен был начинать каждый день «молитвой к Богу о родителях, сестрах, братьях... прося, чтобы он даровал... силу исполнить свои должности... Начав, кончи день сердечною молитвою, благодари Бога, если ты хорошо провел день, кайся, если худо...»

Николай Михайлович дал Андрею установку достойной жизни: «Служить Отечеству любезному, быть нежным сыном, супругом, отцом, хранить, приумножать стараниями и трудами наследие родительское - есть священный долг моего сердца, есть слава моя и добродетель».

По большому счету, Андрей Николаевич исполнил завет отца...

II. Жизнь в сиянии

Их отношения развивались в лучших традициях русской литературы, да и сама влюбленная парочка напоминала ее персонажей. Он - боевой офицер, воевал на Кавказе. В карих глазах меланхолия, на голове романтическая марлевая повязка. Она - дочь выборгского губернатора, придворная дама императрицы, красавица, слегка подуставшая от светских развлечений. Женщина бальзаковского возраста томно вздыхала по ночам о большой любви. Ну, чем не лермонтовский сюжет?

22 июля 1846 года гвардейский капитан Андрей Николаевич Карамзин стал обладателем одной из самых роскошных женщин в России и несметных уральских богатств. В свете многие считали этот союз браком по расчету. По большому счету, так оно и было, вот только деньги тут не при чем. Главным богатством была жена, Аврора Карловна Демидова-Шернваль, великосветская львица. Ее красота покорила таких известных поклонников всего чувственного и прекрасного, как Баратынский, Жуковский, Пушкин, Вяземский, Тютчев... Из стихов, посвященных этой красавице, можно составить отдельный сборник.

Князь Петр Вяземский совместно с высоким государственным чиновником и музыкантом-самоучкой графом Михаилом Виельгорским сочинили в честь нее мазурку «Нам сияет Аврора...». Об этом факте поэт княжеского роду упоминает в одном из своих писем: «...Здесь проезжала финляндская красавица Аврора, воспетая и Боратынским. Дурная погода и хорошенькое лицо, а к тому же имя, которое ей по шерсти, так в рот и влагали стихи...».

Когда поэт узнал, что Аврора Карловна готова соединить свою судьбу с Карамзиным, он, колюче посверкивая стеклышками очков, настрочил Жуковскому: «...весь город восстает против этой свадьбы и удивляется, как Демидова может решиться сойти с какого-то своего класса при дворе и, бывши тайною советницею, идти в поручицы?» От этих строк веет ревностью и злобным бессилием.

При таких достоинствах невесты Андрея Николаевича ничуть не смутило то, что Аврора на шесть лет старше его и имеет малолетнего сына от первого брака.

Павлуше Андрей Николаевич тоже пришелся по душе: он не зануда, весел, ловко скачет на лошади, и на нем ладно сидит военная форма. О своих чувствах добрый мальчик нацарапал тетушке на французском языке: «Я очень люблю своего нового папу, он так добр ко мне и очень меня любит. Он очень любит также и мою дорогую маму».

Красавица уровня Авроры - уже не просто человек, а какое- то существо, живущее по своим неведомым законам. Государство должно брать таких людей под охрану как памятник природы.

А что может чувствовать влюбленный мужчина, обладатель красивейшей женщины? Отныне вся его жизнь на пределе. Сплетни, взгляды, шепотки, эпиграммы... Их семейные отношения могли развиваться и по трагическому пушкинскому варианту. У Пушкина не выдержали нервы, а ведь и Андрей Николаевич тоже был самолюбив и горяч, знал светские правила чести.

Карамзин в одном из писем посетовал: «... желание нравиться, по-видимому, не имеет никаких пределов».

Он встречал ее восторженно - тревожным взглядом, а она отвечала туманной улыбкой: «Ах, милый Андре...» И Андрей Николаевич прощал ей невольное кокетство...

После свадьбы Карамзины уезжают за границу - от пересудов, развлечься, поправить здоровье Андрея Николаевича, который страдал сильнейшими головными болями после ранения на Кавказе. Зиму и весну они проводят в Париже.

Карамзины охотно посещают салоны и балы, но при этом Аврора в своих письмах сестре жалуется на суету и о том, что она мечтает о покое души и тела. Дескать, я - настоящая финская девушка, а все остальное - наговоры завистников.

Порой она по - девчоночьи хвастает Алине, горячо шепчет ей в розовое ушко: «Ты не можешь себе представить тот удивительный эффект, который производит мой «Санси» и мое жемчужное колье».

Украшения, действительно, знатные! Один из крупнейших в мире бриллиантов и четырехрядное ожерелье из жемчужин размером с лесной орех каждая. Их подарил ей утром в день свадьбы первый муж Павел Николаевич Демидов, уральский заводчик, человек необузданных страстей. Только он мог подарить такое несусветное, кричащее богатство. Карамзин, даже если бы у него и были такие деньги, не стал бы покупать такие невероятные драгоценности. Зато он любовался их сиянием на прелестной шейке жены.

«Андре уверял меня, что вчера на балу он все время знал, где я нахожусь, благодаря толпе, образовавшейся вокруг меня и следовавшей за мной повсюду», - писала Аврора сестре.

Все были довольны, и Аврора, и даже Андре...

Об этом бриллианте вспоминает в своих мемуарах и Владимир Соллогуб. В его доме тоже образовался салон, в самое короткое время ставший знаменитым на весь Петербург. Попасть туда было непросто: «...C утра до вечера я получал раздушенные записки. Но женщинам самым милым и высокопоставленным мне приходилось наотрез отказывать. Только четыре женщины, разумеется, исключая родных и Карамзиных, допускались на мои скромные сборища, а именно: графиня Ростопчина, известная писательница, графиня Александра Кирилловна Воронцова- Дашкова, графиня Мусина-Пушкина и Аврора Карловна Демидова. Надо сказать, что все они держались так просто и мило, что нисколько не смущали моих гостей. Между нами было условлено, что туалеты на них будут самые скромные; они этому, правда нехотя, подчинились, и раз только Аврора Карловна Демидова, которой, едучи на какой-то бал, вздумалось завернуть к нам по дороге, вошла в гостиную в бальном платье. Правда, платье было темное, бархотное, одноцветное, но на обнаженной шее сиял баснословный демидовский бриллиант, стоивший, кажется, миллион рублей ассигнациями.

- Аврора Карловна, что вы это надели, помилуйте! Да они все разбегутся при виде вас! - идя ей навстречу, смеясь, закричал я, указывая на ее бриллиант.

- Ах, это правда! - с таким же смехом ответила мне Демидова и, поспешно отстегнув с шеи свое ожерелье, положила его в карман».

Свадебное путешествие для супружеской четы едва не закончилось трагически - в Париже их застала революция. В городе стало находиться опасно, и все путешественники врассыпную кинулись прочь. Карамзины вернулись в Петербург.

III. Едут, едут!

Если бы не женитьба на госпоже Демидовой, Карамзин, возможно, никогда бы не узнал о существовании такого заводского поселка, как Нижнетагильск.

Что же представляло собой это затерянное меж уральских гор хозяйство господ Демидовых? К середине XIX века это целая сеть больших и малых заводов, медных и железных рудников, золотых и платиновых приисков. Более двух десятков тысяч населения. Среди служащих много иностранцев.

Штаб-лекарь Ильинский в 1855 году писал: «Многие из здешних природных жителей женаты на иностранках, и как по этой причине и по всегдашнему нахождению здесь иностранцев в Нижнем Тагиле можно услышать почти все европейские наречия: французское, немецкое, английское, итальянское, шведское, польское...».

Демидовы собрали на своих заводах столько иностранных специалистов, что были вынуждены учредить при заводском управлении специальную должность «французского секретаря», то бишь переводчика.

На первых порах Карамзин помогает супруге, как опекуну малолетнего наследника, разобраться с заводским хозяйством. Потом это занятие его увлекает, и он вместе с женой решает посетить заводы, тем более, что их хозяева не бывали там не один десяток лет.
Летом 1849 года звездная пара, на время отойдя от светских развлечений, отправилась на Нижнетагильские заводы.

После того, как на заводах узнали, что к ним едут хозяева, начался переполох. Все очень по-русски. Выражаясь образно, кинулись красить траву и навешивать на яблони арбузы.
В течение двух месяцев был приведен в порядок заброшенный господский дом и заменены сгнившие доски на мостках. Чтобы придать природе итальянский колорит, были заказаны горшки с виноградными лозами, резедой, гелиотропами и камелиями. Местные власти не знали, что ожидать от неведомых хозяев, поэтому позаботились о развлечениях: купили дрессированных лошадей, роскошную коляску, наняли кучеров и форейторов. Но и этого им показалось мало: к Петрову дню они пригласили театральных музыкантов из Екатеринбурга.

Окрестные артисты почувствовали едкий запах денег, исходящий из заводской конторы. Так, дрессировщик Р.Гуерра, обладавший хорошим обонянием, предложил свои услуги: за определенную плату он готов был приехать в Тагил на три месяца «давать представления и разные другие удовольствия».

И вот наконец настал день, когда верховой наблюдатель, посланный навстречу гостям-хозяевам, вернулся с воплем: «Едут! Едут!»

По тракту тянулся целый поезд, состоящий из карет разного вида и достоинства, телег с провизией и одеждой, всадников. Хозяева со своими людьми встретились в деревне Анатольской, расположенной на границе демидовских владений. Карамзиным были поднесены хлеб-соль. От завода на встречу были посланы люди поприличней - священник, приказчики и рабочие, за отличие награжденные «почетными кафтанами».

В Тагиле хозяев встретили более помпезно, у кафедрального собора под звон колоколов. Вновь хлеб-соль, вокруг приказчики и духовенство. Затем рапорт о том, как процветают демидовские заводы. Простой люд тихо стоял вдоль дороги рядами. Им было приказано не метаться с места на место и не кучковаться посреди улицы. Ну и, конечно, ничего не просить и ни на что не жаловаться. Дескать, у нас всего в достатке, нам и так хорошо в стране демидовской жить.

Вообще прием важных персон в России, особенно в провинции, по подобострастности переходящий порой в легкое безумие, наверное, неизменен за всю историю существования этой страны. Это отдельная песня. Тема для разговора, анекдота, диссертации, чего угодно. Хочется, надев шитый золотом мундир, срочно отправиться в какой-нибудь Урюпинск...

IV. Простокваша для их сиятельств

Супруги Карамзины приехали не одни: с ними были сын Авроры девятилетний Павел, дядя Эмиль, учитель и врач Карл фон Хартман.

Гости расселились по комнатам в двухэтажном особняке. Вокруг него постройки, необходимые для нормальной жизни помещиков - каретный сарай, конюшня, ледник, погреба, кухня. И, конечно же, сад, спускающийся к пруду...

Не исключено, что по такому случаю были привезены за тридевять земель и выпущены в пруд лебеди. Чтобы было красиво.

Карамзины старались выглядеть перед своим народом добрыми и рачительными хозяевами. Они просыпались непозволительно рано для людей из высшего общества, ели простую пищу, лакомились земляникой и черникой, собранной поселковыми ребятишками. Далее каждый занимался своим делом...

Наследник со своим учителем гулял в окрестностях поселка, пешком или в коляске. Они собирали растения для гербария. Павел, играя с мальчишками, пытался перейти с французского языка на уральский говор.

Андрей Николаевич изучал производство, проверял счета, разрешал конфликты.
Аврора Карловна общалась с народом, обходила избы рабочих и крестьян, одаривала пострадавших от различных несчастий деньгами. Барыня всем нравилась, и добротой, и небесной красотой. Для них она была - ангел, сошедший с небес.

29 июня на заводе был устроен праздник в честь именин юного Павла Павловича. Это довольно хитроумный «политический» ход, направленный на то, чтобы заводчиков, почти мифических персонажей для местного населения, запомнили и полюбили, как живых. Аврора Карловна предписала «в постоянной заботливости о благе нижнетагильских жителей, столь близких нашему сердцу... в память личной бытности сына моего Павла Павловича Демидова в Нижнем Тагиле, в день его ангела 29 июня, раздавать каждый год... на его частный счет отличнейшим мастеровым Нижнетагильского и других заводов 1500 руб. сер., обращая из этой суммы треть на почетные награды и две трети на пособие обедневшим и нуждающимся». Вот такая своеобразная премия имени Паши Демидова!
В начале июля хозяева отправились на далекую Усть- Уткинскую пристань на реке Чусовой. Красивейшие места, уральская Швейцария, относительно девственная и даже дикая природа. Конечно, по нынешним меркам. Выехали после обеда и к вечеру преодолели только часть пути, поэтому заночевали на Висимо-Уткинском заводе. Скромный ужин владельцев удивил местных обывателей - только простокваша и чай. Никаких излишеств.

На следующий день, к обеду, они наконец-то добрались до пристани, где наблюдали впечатляющее действо, настоящее водное шоу - отправку каравана с металлами.
Не спеша возвращаясь в Нижний Тагил, господа осмотрели еще три своих завода.
Их пребывание на Урале продлилось до середины осени.

Аврора Карловна отправила письмо своей сестре, где были такие слова о Нижнем Тагиле: «Туда очень хорошо съездить, но только не быть туда сосланным...».

20 октября 1849 года Николай Васильевич Гоголь из Москвы отписал своей доброй знакомой: «Видел вскользь Андрея Карамзина с супругою, возвратившегося из путешествия по заводам и обширным демидовским землям».

Да, да, и Гоголь - друг семьи Карамзиных! О пребывании Николая Васильевича на вечерах у Карамзиных упоминается во многих источниках, например, в дневнике А.В. Никитенко: « 9 февраля 1853 года. Обедал у А Н. Карамзина. После обеда читаны были неизданные главы «Мертвых душ» Гоголя. Продолжалось ровно пять часов, от семи до двенадцати. Эти пять часов были истинным наслаждением».

Осенью 1853 года Андрей Николаевич Карамзин второй и последний раз посетит Нижний Тагил, на этот раз уже в должности главноуполномоченного.

V. «Новая эра в правлении»

Уральское «всё» Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк тридцать лет спустя, после посещения заводов четой Карамзиных, расспросил старожилов о том, что это были за люди. Их воспоминания он включил в один из своих очерков:

«Из поколения в поколение переходят рассказы о необыкновенной доброте, доступности и простоте этой четы, тем более, что мастеровые не были избалованы в этом отношении владельцами-предшественниками».

«Аврора Карловна умела общаться с народом, была необыкновенно ласкова со всеми и входила во всевозможные мелочи заводского быта.- крестила детей у рабочих, была посаженной матерью на свадьбах, дарила приданное бедным невестам и т.д. По ее инициативе... выдавались пособия по совершенно нечаянным несчастьям, как падеж лошади или коровы...»

«На заводах о нем (об А. Карамзине) сохранилась самая лучшая память как о человеке образованном и крайне гуманном, хотя он и являлся здесь случайным. Его пребывание на заводах является, кажется, лучшей страницей в их истории, по крайней мере, старожилы вспоминают о нем с благоговением, что и понятно, если принять во внимание жестокие заводские порядки крепостного времени».

Карамзины получали на все праздники поздравления от нижнетагильской заводской конторы и неизменно благодарили уральцев. Итак, новый 1854 год...

«Милостивый государь, Павел Николаевич! Присланные Вами поздравительные письма, выражающие чувства любимых нами Тагильцев, доставили нам особое удовольствие. Благодарю вас за оные, как за себя, за жену мою Аврору Карловну, так и за пасынка моего Павла Павловича, я поздравляю вас с наступившим новым годом и желаю вам здоровья и успеха во всех ваших предприятиях. Объявите также благодарность нашу служащим и Тагильцам за их к нам преданность. А. Карамзин».

В Нижнем Тагиле встревожились, когда услышали,что Андрей Николаевич решил пойти на войну. И вновь письмо, на этот раз от управляющего заводами в Санкт-Петербург...

«Назад тому с неделю распространились здесь слухи о поступлении Вашем в военную службу, но я не доверял им и старался отогнать всякую мысль о возможности оставить нас в настоящее время; однако ж, к нашему несчастью, подтвердилось... Конечно, отсутствие Ваше из Санкт-Петербурга для нас очень, очень будет чувствительно, потому что лишает нас пользоваться ближайшими Вашими наставлениями и разрешениями, но меня и всех Тагильцев, смею уверить Вас, утешает одна мысль, что на предстоящем поприще, поприще чести и славы Вы будете стоять в рядах тех воинов, коих во всяком случае, благословлять будет отечество и признательное потомство, и это благословение всех громче отзовется в сердцах горячо любящих вас Тагильцев. Я совершенно уверен, что в настоящую минуту чувства всех Тагильцев, и чувства самые искренние истекают из одного источника - желания Вам в будущем опасном пути особенной защиты и покровительства Божия, и чтобы жизнь Ваша сохранена была, хотя для тех, кто в Вашем благодетельном управлении видел верный залог будущего благоденствия Тагильцев, и они все в этом убеждены и будут молиться о Вашем здоровье и скором благополучном возвращении.

Примите, милостивый государь, уверения в чувствах глубочайшего моего уважения и беспредельной преданности к Вашей особе. Марта 9 дня 1854 года».

Такая любовь «тагильцев» не могла родиться на пустом месте.

Для убедительности хочется привести пару примеров, когда Карамзины сделали все, что было в их силах, чтобы помочь людям...

* * *

В 1775 году Никита Акинфиевич Демидов забил тревогу: разрастающимся тагильским заводам стало уже не хватать воды, которая, как известно, была по тем временам основной силой, приводящей механизмы в движение. С этого времени хозяева заводов каждое лето мучались головной болью: пойдут нынче спасительные дожди или нет. Заводские начальники всех рангов тоже «приносили Богу теплые молитвы о ниспослании дождей». Во время засухи заводовладелец посылал в Тагил ироничный упрек: «Должно быть, мало молили...»

Эту проблему с водой пытались решить, конечно, небескорыстно многие ученые головы российского и иностранного происхождения: составитель атласа горных заводов Урала маркшейдер Грубер А.Е., консультант-практик, бывший профессор Политехнической школы в городе Меце Клод Жозеф Ферри и его соотечественники и коллеги Бержье и Алори... На первый взгляд задача казалась простой: найти способ провести речку Черную в Черноисточинский пруд, являвшийся запасным водоемом для производственных нужд демидовских заводов. Гидротехники, оббегав окрестные леса и досыта покормив голодных комаров, все как один разводили искусанными руками: «Сие невозможно» - речка Черная находилась ниже на несколько аршин пруда.

11 ноября 1841 года на стол управляющего Нижнетагильскими заводами легло письмо от крепостного крестьянина Клементия Константиновича Ушкова. В своем «покорнейшем представлении» он писал, что готов повернуть воды речки Черной в Черноисточинский пруд. Французы не смогли, а он - пожалуйста... В успехе дела доморощенный гидротехник не сомневался, а взамен за услуги просил: «...для исправления сей для заводов полезной цели я, не говоря о себе, но только детям моим - двум сыновьям - Михаилу с женой и детьми и холостому Савве прошу дать от заводов вольную...» Да! - и еще пятнадцать тысяч рублей ассигнациями. На последнем Клементий Константинович не шибко настаивал: вроде, не дадите, ну, и Бог с вами, сам найду денежки, не бедный, чай...

Что, правда, то правда - бедным Ушковский клан не назовешь: все сплошь владельцы мельниц, торговцы хлебом, поставщики провианта, кедровых орехов и прочего добра. ІІо одной из версий имели табун в сотню голов лошадей. Все у Ушковых было, кроме свободы. Получение вольной - вот заветная мечта рода! Без нее - «никакой отлучки с заводов с целью торгового промысла», нет простору...

Невозможно объяснить, как этот мужик, имея за плечами лишь «самоохотную выучку», изучив рельеф местности с помощью длинной черемуховой палки и бурачка, наполовину наполненного водой, нашел такое решение сложнейшей гидротехнической задачи, до которого не могла додуматься ни одна ученая голова.

Нынешние висимские золотоискатели утверждают, что «природный гидротехник» учился общению с водой у их предков, старателей, которые славились умением «тянуть реку» на десятки верст, а если надо - поднять ее в гору.

Поражает спокойная уверенность Ушкова в своей правоте. У самого Клементия Константиновича тоже небедный опыт общения с водой: Ушков «сыздавна возымел умение для заведения... крупчатых мельниц проводить воды канавами и имеет способность насчет отвесов и ловкость изыскания мест, где удобнее проводить воду». Вся жизнь рода Ушковых так или иначе связана с водой, порой даже трагически: первый обозримый предок - дед нашего героя, корневище древа, Иван Федорович утонул в 1762 году.

Несмотря на крайнюю нужду завода в дополнительной подпитке водой и практически бесплатное решение этой полувековой проблемы, проект Ушкова пролежал шесть лет в архиве заводской администрации. А что делать? В России и не такое бывало... Из стола его достал в 1847 году «пан Антоний» - новый главноуполномоченный Нижнетагильских заводов Кожуховский Антон Иванович. Он обещал Авроре Карловне Демидовой вдвое увеличить доходы с заводов, поэтому рьяно искал всяческие к тому возможности. Проект Ушкова понравился ему своей убедительностью и грамотным изложением. Клементий Константинович учел все: не просто топографические и инженерно-геологические особенности местности, но и ожидаемый приток воды после таяния снега в лесах и летних затяжных дождей. Не забыл гидротехник о возмещении ущерба тем крестьянам, по чьим покосам будет прорыт канал. В проекте есть упоминание даже о полезных ископаемых, которые вдруг будут обнаружены при земляных работах: Ушков обещал немедля известить о находке администрацию завода.

Канал начали копать поздней осенью 1847 года, закончили - летом 1849 года. Если сбросить со счета то время, когда уральская земля была скована льдом, работа длилась 8-9 месяцев. Ежедневно перелопачивало землю несколько десятков вольнонаемных работников, в основном жителей близлежащих деревень. Во сколько обошлась «свобода» Ушкову и его семье, никто не знает, известно лишь одно: если бы гидротехнику отказали в воле, он не стал бы рыть канаву и за 50 тысяч рублей.

Заводовладельцы осмотрели канал, который к их приезду был пушен в действие, и нашли его «весьма удовлетворительным, за что Ушкову с семейством объявлена свобода...»
Крепостной гидротехник получил вольную из рѵк самой Авроры Карловны.

* * *
Сибирская одиссея польского революционера Адольфа Янушкевича продлилась двадцать лет. Тобольск, Омск, деревня Желябовка Ишимского уезда... Служба в Омском окружном суде, работа мелким чиновником в канцелярии начальника пограничного управления «сибирскими киргизами», военно¬дипломатическая экспедиция в казахские степи... Встреча с декабристами, такими же ссыльными, как и он. Дружба с А.И. Одоевским.

Возможно, поляк Адольф Янушкевич так бы и остался навеки среди сибирских снегов, если б в 1852 году его брат Евстафий, в свое время благополучно ушедший от царского возмездия, отдыхая в Карлсбаде, не встретился там с Анатолием Демидовым и не замолвил за Адама словечко. Князь Сан-Донато и его новые родственники супруги Карамзины затеяли хлопоты по переводу ссыльного революционера из Омска в Нижний Тагил.

«Еду в Нижний Тагил с радостью, но, откровенно говоря, как в темный лес: никого я там не знаю и не представляю себе, чем я там буду заниматься», - писал Янушкевич матушке перед отъездом.

А вот письмо уже из Нижнего Тагила: «Местоположение города мне показалось необычайно прекрасным; люди, которых мне здесь удалось встретить, воспитанные и цивилизованные... Насколько я полагаю, мне уготовано место библиотекаря практикуемой библиотеки. Таким образом, я буду иметь плату, особенно при моих доходах подольских, более чем удовлетворительную, квартиру, роскошную работу, не подвергающую меня опасности со стороны резкого климата...»

В Тагиле Янушкевич был поставлен перед фактом того, что библиотекарем его поставить не могут, так как не существует самой библиотеки. Книги, очень хорошие и редкие, есть, а библиотеки нет.

Чтобы избавиться от тоски и дурных мыслей, у Адольфа Михайловича было испытанное средство - работа.

Вскоре он нашел применение своим творческим силам. Возле «господского дворца» - здания заводоуправления - стояли сад и заброшенная оранжерея, когда-то устроенные по желанию одного их Демидовых. Адольф Михайлович попросил у заводской администрации в помощь немного людей и в мае взялся за восстановление этого запущенного хозяйства.

Вот отрывок из письма Янушкевича. «Здоровье мое несколько улучшилось, может быть, потому, что все время в движении. С пяти утра до семи вечера бегаю я по саду, назначая разные работы и приглядывая за работниками. Едва на минуту прибегаю к себе, чтобы выпить чаю и съесть обед... Множество дам, девиц и детей навещают меня среди кружащихся в разных направлениях тачек с песком и комьями земли. Мой огород будет, как куколка!»

29 июня в Нижний Тагил приехал французский ученый Ле-Пле, профессор Королевской горной школы в Париже, работавший на владельцев завода по контракту. Янушкевич по указанию Карамзина был приставлен к нему в качестве переводчика. Ле-Пле, оценив садоводческие и прочие таланты польского ссыльного, вскоре не предложил, а скорее приказал ему взять на себя обязанности метеоролога.

О новом своем назначении Янушкевич отправил сообщение на родину: «Недостаточно, что я библиотекарь и начальник сада, но пришлось мне еще быть астрономом! ...Хотя эта область наук мне мало знакома, я должен был подучиться и все-таки взять на себя эту обязанность. Во-первых, она не требует так уж много ума, не боги горшки обжигают; во-вторых, наблюдения мною уже ведутся и включаться в начатое дело легче; и третье, ...библиотеку нужно еще создать, а когда осень, а она уже не за горами, прикажет закрыть сад, я останусь без работы. Вот я и сказал: пусть будет так! От сада до дома всего несколько шагов, а обсерватория лежит прямо под боком моей квартиры!»

В Нижнем Тагиле который уж месяц ждали приезда Андрея Николаевича Карамзина. Его здесь искренне любили и, по словам Янушкевича, понимали, что «от его приезда будет зависеть новая эра в правлении Нижнетагильскими заводами». Наконец гонец из Перми сообщил, что карета «единственного и главного представителя семьи Демидовых... стоит у берегов Камы»...

Янушкевич был приглашен на обед к Карамзину. Умным и тонким, много повидавшим людям было о чем поговорить.

Между главноуполномоченным и помощником библиотекаря складываются едва ли не дружеские отношения. В одном из писем Янушкевича есть такие строки: «Недавно происходила свадьба одного из главных чиновников здешней администрации. Г-н Карамзин был так называемым «посаженным отцом», а я имел честь быть «шафером», т. е. ассистентом невесты и должен был целых полчаса держать над ее головой венец. Господин «отец» дал богатый обед для молодых, на котором присутствовало 70 человек. И я там был, мед-пиво пил...»

В ноябре 1853 года, уезжая из Тагила, Андрей Николаевич на прощанье подарил Янушкевичу набор прекрасных английских бритв и пообещал оказать содействие в возвращении его на родину.

В столице Карамзин не забыл о тагильском узнике. Справка от 10 декабря 1853 года, хранящаяся в архиве третьего отделения, гласит: жандармский полковник «АН. Карамзин, лично убедившись в безукоризненном поведении, отличнейшем образе мыслей и совершенно расстроенном здоровье сосланного в 1832 году... Янушкевича... покорнейше просит... об исходатайствовании ему, Янушкевичу, всемилостивейшего прощения и дозволения возвратиться на родину...»

18 января 1854 года заводское управление получило из Петербурга «Распоряжение», подписанное в предновогодний день Андреем Николаевичем Карамзиным. Было обозначено высокое предназначение библиотеки: «Цель учреждения библиотеки - дать возможность служащим с заводов употреблять с пользою свободное от занятий время в кругу семьи и, наконец, чтобы образовать такое место, в котором бы служащие, читая книги и рассуждая об их разных предметах, могли бы сообщать друт другу по служебной их деятельности свои мнения и познания».

Янушкевич наконец-то вступил на должность помощника библиотекаря. Его фиктивным шефом стал Леон Вейер, попечитель учебных и богоугодных заведений. Он мало вникал в книжные дела - у Вейера и без библиотеки хватало забот, поэтому польский ссыльный в течение трех лет практически заведовал заводской библиотекой.

В 1854 году Анатолий Демидов, видя, как успешно продвигаются дела с систематизацией библиотеки, просит Янушкевича заняться «составлением минералогической, палеонтологической, геологической коллекций, собиранием образцов драгоценных металлов, растений, диких животных, птиц, рыб, словом всего, что в Нижнетагильском округе имеется...»

Отрывок из письма Янушкевича матери: «С половины девятого до половины первого, от 6 до 9, а когда много работы, и до 10 вечера, нахожусь в библиотеке. Плохо было бы, если бы я ошибся и приходил на службу позже, потому что и так уже к тому времени собирается много читателей, ожидающих меня. Особенно с утра я не располагаю ни минутой свободного времени, настоящий «перпетуум мобиле». Радует, что двигатель этот при хорошем исполнении своих функций приносит каждому читателю немалое удовольствие. Если бы видели, в каком я фаворе у местного населения! Особенно его прекрасная половина благодарна мне вдвойне, летом виною тому произведения мое

---

Звериный позитив.

2013-07-25 20:17:54 (читать в оригинале)














































ertata

---

Владимир Криминский. Буду петь мою Россию...

2013-07-25 19:04:07 (читать в оригинале)

Мой земляк, Владимир Криминский, пишет замечательные стихи...


Я сегодня рано
Встану,
По молочному
Туману
Побреду навстречу
Дали,
Бесконечно голубой.
В глубь безмолвья
Окунуться,
Чтоб могли души
Коснуться
И росы жемчужной
Свежесть,
И румянец заревой.


Я пойду туда, где
Не был
Там слились земля
И небо
В крепком дружеском
Объятьи
Над просторами полей,
Буду я просить
Россию: —
Неразгаданною силой,
Чудотворным эликсиром
До краев меня
Налей.
Прозвенит, над ширью
Голой,
Чистоты хрустальной,
Голос: —
Если ты испить
Согласен
Чашу горькую свою.
Обручись с певучей
Музой,
Сладкозвучной,
Светло-русой
И на вечные страданья
Я тебя благословлю,
И без тени
Сожаленья
К чаше вечного
Мученья
Я прильну и забушует
В моем сердце
Светлый май,
Буду петь мою Россию,—
Напоенный волжской
Синью,
Голубино - соловьиный
Мой черёмуховый край.

***
Свет зари за окошком струится,
Новый день неохотно встает.
Открываю глаза — не спится,
Новый день, что он мне принесет?
Может радости маленькой долькой
Этот день осчастливит, как знать.
Может счастьем одарит, а сколько
Нужно счастья, чтоб горе унять?
Иль отметиной черной на годы
Ляжет на сердце подлости тень...
Это против закона природы,
Чтобы подлость и солнечный день.


В моем саду есть символ жизни
Какой-то случай или рок
Занес отросток хрупкий вишни
В тенистый дальний уголок.
С тех пор в сомнении и с верой
Я не однажды наблюдал,
Как он порой весенней первый
Свои бутоны распускал.
А рядом, в солнце утопая,
Его собратья в цвете сил,
Нередко гибли засыхая,
А этот цвел, а этот жил.
Мне ход чудес земных не ведом,
Судьба ль его цвести в беде
Иль роком он храним и небом,
Где ключ к разгадке этой, где?
Смотрю июльским днем погожим
На щедрость тоненьких ветвей
И думаю, как судьбы схожи
Его и матери моей.

***
Русалка

В час, когда ложится
Мягко вечер,
Сизой дымкой в
Пойменных лугах
Засыпает шаловливый
Ветер
В синих, умолкающих,
Волнах.
Широко над лесом
Полыхает
Зарева закатного
Кумач,
Жалостно русалка
Напевает
Песню, так похожую
На плач.
В этой песне боль
С печалью спорят,
В этой песне грусти
Глубина.
Знать, певицей этой
Чаша горя
Без остатка выпита
До дна.
Ей дано лишь на волнах
Качаться
Коротать свой долгий
Век одной,
Только звезды будут
Любоваться
Сказочной девичьей
Красотой.
И тоскует в гибельной
Неволе
Сердце, что способно
Полюбить.
И не избежать
Тяжелой доли,
Пленницей судьбы
Жестокой быть.
Не кружить ей в
Хороводном круге,
Не плести ей
Свадебной косы,
Не бродить ночами
С милым другом
Россыпью серебряной
Росы.
И струится песня,
Разливаясь
По безмолвью
Заспанной глуши,
В сумерки вечерние
Вплетаясь,
Эхом растворяется
В тиши.
В мирный час, когда
Над жизнью вечной
Всходит любопытная
Луна,
Тихий плач, над
Задремавшей речкой,
Ловит чутким ухом
Тишина.

***
Дочери

Забыты заботы,
Невзгоды печали.
Как долго тебя
Человечек, мы ждали!
Родился в разгаре
Бабьего лета
Житель планеты
Не чудо ли это?
Улыбки знакомых
Град поздравлений
На место уже
Пережитых волнений,
И радость большая
И страшно и странно:
Теперь я — отец.
А жена моя -мама...
В маленьком чуде
Мое отраженье,
В нем счастье мое
В нем мое продолженье,
Смысл жизни моей
В этом мире красивом,
Ей матерью ставшей —
Большое спасибо.

Ветер кружит листву
Золотую,
Осень
Гроздья рябины зажгла.
Я твой образ,
Любовь, не рисую,
В моем сердце
Сирень отцвела.
Отцвела навсегда,
Мне на горе,
От того мой
Неласковый стих
В тишине
На фальшивом мажоре,
Зазвенел, надорвался и стих.
Сколько дней
Я искал в холостую,
Воспевая
Придуманный взгляд,
Но не вымучил
Песню живую,
Рифма с ритмом
Была невпопад.
Мне не выплакать
Строчками слезы,
Моя боль прогорела
Дотла
И, взлетев
На нагие березы,
Серебром паутины легла.
Осень кружит листву
Золотую,
Вышло:
Лето мной прожито зря...
Под гипнозом
Тоски я рисую
Злым пером.
Грустный лик
Сентября.


Первый снег

На юру ветры
Осень отпели.
На пропахшие мятой луга,
С поседевшего неба
Слетели,
Легкокрылою
Стаей снега.
Первый снег
В белом вальсе
Кружиться
Не давая уснуть до утра
Никогда уже
Не повторится
То, что прожито было
Вчера.
Все вместило короткое
«Было»,
Боль и радость
И слезы, и смех.
Все, что прожито
В «было» уплыло,
И заносит следы
Первый снег.
Целый мир
Новизной серебриться,
Даже верится
Что не умрешь,
И добрее
Становятся лица
И чего-то хорошего
Ждешь.
НЕ сравнятся
Ни майские грозы
Ни июльская россыпь
Цветов,
С подрумяненной
Легким морозом
Чистотой
Этих первых снегов.

© Владимир Криминский


ertata

---

Не скажу

2013-07-25 18:30:14 (читать в оригинале)

Смотреть это видео

«Не сккажу» - мультфильм из цикла «Гора самоцветов», созданный студией «Пилот» по мотивам русской сказки "Вещий сон" в 2005 году.

Режиссёр: Елена Чернова
Роли озвучивали: И.Муравьёва, В.Галкин, А.Лобоцкий, Э.Назаров, А.Волчкова, А.Леньков.

ertata

---

Русские идут!

2013-07-25 17:44:49 (читать в оригинале)



Россия глазами зарубежных авторов

«Занимали его ум и пацифистские идеи, и он

прилежно читал журнал « Мэссис » и Льва Толстого».

Френсис Скотт Фицджеральд «По эту сторону рая».

На экранах кинотеатров – фантастический боевик «Тихоокеанский рубеж». Сюжет пересказывать не буду – он достаточно стандартен и сводится к тому, что сильный, добрый, мускулистый американец опять спасает мир от инопланетных монстров. Но есть в фильме весьма примечательная деталь – парочка русских супер - воинов, точнее брат с сестрой – Алексей и Саша Кайдановские. Сразу становится ясно, что автор сценария хорошо знаком со «Сталкером», где одну из ролей играет Александр Кайдановский. Наши соотечественники – белокуры, мужчина – с непременной, я б сказала, хрестоматийной бородой. И ещё в одном из диалогов звучит многозначительная фраза: «Русские могут достать всё». Речь шла вовсе не о каких-то там тривиальных шмотках и даже не о еде, а, собственно, о ядерной бомбе.


Итак, Россия и русская тема на экране, в литературе, в мемуарах. Что знает о нашей стране среднестатистический, более-менее образованный американец? Или, скажем, европеец? Достоевский – Дягилев – Гагарин. «Война и мир», «Лебединое озеро», «Солярис». И ещё – мифы о спасшейся царевне Анастасии, кровавые страшилки о товарище Сталине и легенды, связанные с Сибирью. Что больше всего удивляет и пугает иностранца? Прежде всего, пространства. Даже с точки зрения жителя США, привыкшего к своим ковбойским прериям, «русское поле» - это нечто невообразимое. А житель маленькой, уютно-кукольной Европы и вовсе пугается, особенно зимой. В мемуарах Екатерины Великой есть строки, посвящённые первому впечатлению от нескончаемой русской дороги: «Мы всё ехали и ехали по снежной равнине».

Россия иной раз воспринимается, как мир феерической роскоши и необозримых, чаще всего, диких, нехоженых дорог. В этой связи вспоминается французская компьютерная игра ‘Syberia’, действие которой происходит на территории полусказочной России. Мы сталкиваемся с сохранившейся по сию пору (!) цивилизацией паровых машин, механических кукол, старинных «купеческих» кабаков, кованых виньеток стиля Модерн… Жизнь как бы застыла на рубеже столетий, и мы погружаемся в некий фантазийный, мифологический мир. Хотя, название полузаброшенного шахтёрского городка – Комсомольск – говорит нам о том, что в этом краю когда-то была даже социалистическая индустрия… Восприятие русского мира, как сказки, как легенды – это давняя история. Большинство мемуаристов, описывая Московию, Российскую Империю или, скажем, Советский Союз, поражались красоте и роскошеству дворцовых убранств (как вариант – сталинских высоток), а также стремлению русского человека облачиться «на люди» в самое своё лучшее одеяние.

Вот, к примеру, сборник «Иностранцы о древней Москве». Читаем, что думали и как видели московитов европейцы XVI-XVII веков. Голландский купец Исаак Масса, которому посчастливилось увидеть стечение нарядного населения при въезде датского герцога в Москву, писал: «Чу́дное зрелище представляла огромная толпа народа. Почти все были одеты в золотые парчи и разноцветные шелка. Все улицы Москвы были заполнены людьми, одетыми по-праздничному, в толпе было много женщин, украшенных жемчугом и увешанных драгоценными каменьями». На этом красно-золотом фоне парадная одежда высокопоставленного гостя выглядела более чем скромно: «Его (герцога – Авт.) платье было из гладкого чёрного бархата и такой же плащ, обшитый кругом золотом и жемчугами». В то время как моду на чёрный бархат диктовал испанский двор, в России до этого никому не было дела! Невиданная роскошь, обладание фантастическими богатствами, которых нет и быть не может у европейских королей, поражали гостей столицы. Немец Генрих Штаден, описывая парадное облачение, ограничился кратким комментарием: «…в бриллиантах и золоте».

«Роскошь мебели и костюмов поражали своею странностью: вид был удивительный», - такой отзыв оставил о екатерининском Петербурге авантюрист и путешественник Джакомо Казанова. Итальянского гостя поразило в России сочетание восточной роскоши с версальским шиком, а непролазной уличной грязи и ухабистости дорог – с блеском драгоценных паркетов. Екатерину Казанова впервые увидел на одном из обычных балов, куда, по словам итальянца, было приглашено до…шести тысяч человек (даже самые роскошные мероприятия при французском дворе никогда не бывали столь многолюдны). Маркиз Астольф де Кюстин, посетивший николаевскую Россию в 1839 году, впоследствии писал: «Русский народ чувствителен ко всему красивому: его обычаи, мебель, утварь, наряды, облик – всё живописно…». В книжке де Кюстина мы снова находим описание сказочных богатств, которые, впрочем, «граничат у русских с неумением жить», с раболепством и с униженностью перед царём-батюшкой. Известная в 1930-х годах модельерша Эльза Скиапарелли, посетив Советский Союз в предвоенные годы, писала, что русские – восточный народ и потому выглядят нелепо в европейских нарядах, а Кремль напоминает сказочные дворцы и совсем не похож на «стиль Людовика XIV». Впрочем, она же добавила, что все, от мала до велика, увлекаются парашютным спортом. Если же проанализировать все высказывания иностранцев о России, то получается довольно-таки однообразная картина – смесь зависти, недоверия, восхищения и страха.

Кстати, о модельерах. Великий кутюрье Поль Пуаре, которого принято считать родоначальником современной моды, считал русскую культуру одной из самых удивительных и загадочных. Он привёз из своего вояжа по России образцы народных костюмов и вышивок, чтобы использовать их для своих творений. Мсье Поль был очарован творчеством Льва Бакста и дягилевским балетом. Так называемая «восточная линия» появилась у Пуаре после триумфа «Шахеразады» Михаила Фокина. Интересовался Россией и другой гений парижского кутюра – Ив Сен-Лоран, создавший в 1976 году коллекцию «Русские сезоны», где впервые появились высокие лисьи шапки, столь популярные потом в…СССР. Помните шапку главной героини в фильме «Ирония судьбы»? И, разумеется, в этой коллекции не было недостатка в красных сапожках, цветастых платках и золотом шитье. Россия прочно ассоциируется с роскошью. Джанни Версаче, делавший костюмы для балета Мориса Бежара «Ленинградский сувенир», создал примечательный и – типичный образ девушки-матрёшки. Высокий кокошник, яркий платок, и при этом – широченный кринолин XIX столетия. Итак, Россия – это сказка, роскошь, сочетание западных мод с восточными мотивами и – традиционность, устойчивость, стремление к неизменности.

Рисуя образ русского человека, западный литератор или, скажем, автор сценария, чаще всего опирается на мифотворчество. Англичанка Вирджиния Вульф в романе «Орландо» описывает любовь своего героя и русской боярышни, прибывшей с отцом-дипломатом на коронацию Иакова I. Имя девушки – изумительно, как и сама ситуация: «Маруся Станиловска Дагмар Наташа Лиана из рода Романовых», которую для краткости называют почему-то... Сашей. Итак, перед нами Лондон начала XVII века. Страсть к московитке возможна только на фоне жестокого мороза и лютого холода, которого ещё не знала Англия. Россия = Зима. И снова мы видим высокие шапки, бессчётное, немыслимое богатство, смесь лесной дикости и аристократического изящества в духе Наташи Ростовой. Писательница, совершенно не зная Россию, привычно смешивала те сказки-символы, которые были ей хорошо известны по книгам или же по сплетням. Она наделяет московскую дворянку странными умениями: «Саша не любила говорить о своей прежней жизни, а тут рассказала, как зимой в России слышала дальний волчий вой и продемонстрировала, как это звучит». Россия – страна оживших, точнее, никогда и не умиравших сказок.

Не отстают и кинематографисты. Какой фильм ни возьми, везде нам встретятся меха, медведи, пышно обставленный балет, гусарские ментики и казачьи шапки – в память о 1812 годе, зима, любвеобильная императрица в широких фижмах и пудреном парике. Золото, бояре, Чехов, космодром. И, разумеется, водка. Интересно, что на Западе хорошо знают и любят Екатерину II, но, при этом, для них она – не более чем собирательный образ «русской царицы». Если проанализировать все экранизации, посвящённые ей, то можно заметить, что в этой фигуре иной раз очень много от Елизаветы Петровны (спонтанность, безалаберность, страсть к ночным застольям и возлияниям). Это – некая обобщённо-приблизительная zarina, роскошная, распутная и при этом - по-мужски безрассудно-смелая. История матушки-Екатерины глазами иностранного автора – это всегда love-story на грани фола, на грани приличия. Недаром, в одной из публикаций знаменитая песня группы ‘Boney-M’ - ‘Rasputin’ оказалась посвящённой…любовнику Екатерины Великой. Западный музыкальный критик, не вдаваясь в исторические подробности и прочие «мелочи быта», приписал Григория Распутина к галантному веку. Впрочем, совсем недавно, на выставке «Екатерина II и Фридрих II в кинематографе» российская экскурсантка на полном серьёзе вопросила: «А что, Распутин был любовником Екатерины?» Чего уж смеяться над Голливудом?

В этой связи интересен старый фильм «Орёл» с участием ярчайшей звезды немого кино - Рудольфа Валентино. Это – вольная экранизация пушкинского «Дубровского», где главный герой носит черкеску, не забывая, впрочем, и о фраке. Так вот, одно из действующих лиц картины – некая царица, zarina. По ухваткам – нечто среднее между Елизаветой и Екатериной, носит военную форму, но в сочетании с длинной юбкой (отсылка к екатерининским мундирным платьям). При этом действие картины происходит именно в пушкинскую эпоху, то есть исторически - во времена Александра I или же Николая I. Но поскольку Россия – это фантазийное пространство, то и zarina в фильме придуманная, сказочная. Как, например, король в «Золушке» или царь Салтан.

Что ещё популярно? Роман Льва Толстого «Анна Каренина» - один из самых востребованных сюжетов в истории кинематографа. По количеству кино-воплощений (около 30) с ним могут сравниться, разве что, «Гамлет» или, скажем, «Три мушкетёра». В разные годы Анну Каренину играли ведущие актрисы - Грета Гарбо, Вивьен Ли, Софи Марсо, Жаклин Биссет, Кира Найтли. Безусловно, мир, показываемый во всех этих картинах, весьма далёк от описанной Львом Толстым реальности, а глубокая философия романа легко и без потерь для западного зрителя сводится к личной трагедии главной героини. Последняя экранизация – с Кирой Найтли – и вовсе выглядит, как шикарная театральная постановка, где место действия ещё более условно, чем даже какое-нибудь Средиземье или, к примеру, Нарния.

Интересна и парадоксальна экранизация «Евгения Онегина» с Рэйфом Файнсом. С виду – обычный костюмный проект, при этом, как всегда безграмотный. Так, не удовлетворившись надоевшими, примелькавшимися «Калинками-малинками», авторы включают в повествование… советскую песню «Ой, цветёт калина» - Татьяна и Ольга Ларины поют её в качестве салонного романса. Но, вместе с тем, создатели фильма разворачивают перед нами вовсе не сказочно-мифический, а реалистичный, европейский мир, как если бы это была экранизация романов Джейн Остен или Шарлотты Бронте. И Онегин тут не «как денди», а самый настоящий денди. Не подражатель, каковыми были русские баре-англоманы, а реальный носитель дендистских привычек и представлений о жизни.

Вспомним теперь сюжеты кинофильмов Третьего Рейха, посвящённые «русской теме». Так, на геббельсовской студии UFA были экранизированы «Крейцерова соната» и «Станционный смотритель» (бороды, водка и гусарские ментики, разумеется, имеют место). Большой популярностью пользовался фильм «Фаворит императрицы», посвящённый, кстати, Елизавете Петровне, а биографическая лента «Эта упоительная бальная ночь…» приурочивалась к столетию со дня рождения Петра Ильича Чайковского. Смысл всех этих фильмов – показать, что человек с тонкой душой и значительными талантами обречён на муку в славянском, русском мире. Это точно соотносилось с учением Альфреда Розенберга о «нордическом компоненте», как о двигателе прогресса в области наук и искусств. Поэтому роль страдающего Чайковского сыграл эталонный германский красавец Ханс Штюве. В своё время, в рамках экспозиции «Москва-Берлин» 1996 года было выпущено много статей на немецком языке, посвящённых нацистскому восприятию русской культуры. К примеру, немецкая публицистка давала характеристику театральным постановкам пьес Чехова, осуществлявшихся в нацистский период. Так, центральным действующим лицом спектакля «Три сестры» сделался «ариец» барон Тузенбах, которого буквально убивает «славянский хаос» в лице штабс-капитана Солёного.

В период Холодной Войны было создано много знаковых картин о противостоянии жестоких, пустоголовых, неистовых хомо-советикусов и светлых, чистых, дерзновенно-патриотичных американцев. То была прямолинейная, лозунговая пропаганда, а она попросту не имеет права на изысканные оттенки и тонкие нюансы. Жителей США планомерно учили ненавидеть и бояться «красных» - диких полулюдей, размахивающих знамёнами и ядерной бомбой. Итак, советский боксёр Иван Драго в «Рокки-IV» - это смесь жестокого, бездушного робота с плакатным комсомольцем.

Белокурый, мощный, беспощадный, со стальным взглядом, устремлённым в Светлое Будущее, супермен Драго, тем не менее, проигрывает на ринге «простому американскому парню». Советский боксёр в исполнении Дольфа Лундгрена твёрд, тупо агрессивен и похож на запрограммированную машину-убийцу, потому и обречён на провал. Создатели хотели показать, что русский, социалистический мир – это такой же колосс на глиняных ногах, как и Драго. Агрессии - много, смысла - мало. Перестроечная «оттепель» и сближение Америки с СССР отразилось и на создаваемых кино-образах. Тут же возник положительный красавец – милиционер Иван Данко из «Красной жары»…

Впрочем, снятый в конце 1990-х, «Армагеддон» показывает нам пьяного, заросшего …космонавта Льва Андропова в характерной шапке-ушанке и в несвежей футболке с красной звездой. Он вовсе не похож на гордого покорителя звёздных пространств. Перед нами, скорее, образ не протрезвевшего сантехника, управляющего всей своей бортовой техникой при помощи гаечных ключей и увесистого кулака. Что ж, это была своеобразная реакция Голливуда на коллективное самоуничижение, принятое в ельцинской России.

…Разумеется, требовать от американских и французских кинематографистов или, скажем, от английских писательниц досконального знания русской культуры и советских реалий было бы не вполне корректно. Да, у каждого народа есть своё видение и свои мифы – мы тоже иной раз думаем, что все американцы кладут ноги на стол, а немцы надуваются пивом и пиликают «Милого Августина». И тот факт, что в блокбастере «Тихоокеанский рубеж» брат и сестра Кайдановские выглядят типичными голливудскими сверхлюдьми, не может не радовать – всё-таки не чудовища, от которых опять надо спасать мир и не забубённые пьяницы, управляющие ракетой под стопарик водки. Изображают суперменами, значит уважают. Или опять боятся?

Галина Иванкина

ertata