Дядя Илюша

 В день памяти хочется вспомнить не только павших, но и тех, благодаря кому, выжили остальные, а значит и мы.

Я хочу рассказать про своего дядю. В других своих очерках, я уже его упоминал. Единственного генерала в нашей русско-еврейской семье.

Приятно писать про своих выдающихся родственников. Кажется, что отсвет их славы падает на тебя. А может это инстинкт из первобытных времен – наше племя самое крутое.

Его звали Илья Федорович Дударев. Интересующимся его биографией, даю ссылку 

 Я же хочу описать то, о чем в Википедиях не пишут. Строго говоря, он был мне не дядей, а двоюродным дедушкой – мужем бабушкиной сестры Тани. На самом деле её звали не Таня, а Табл или Текля, а может как-то по-другому, на еврейский манер. Но когда в 20-е годы прошлого века (я уже научился писать это слово) прадедушка, как старейшина семьи, записывая домочадцев, почти все имена переиначил, наверное, чтобы облегчить работу переписчикам. Единственная, кто остался со своим именем – тетя Руня. Наверное, её тогда не было дома, а зная ее характер, прадед на всякий случай  оставил как есть. Моей маме тоже не повезло, -  она из Хаи стало Кларой, наверное, в честь Клары Цеткин.

Илюша познакомился с Таней, когда ей было 14 лет.  Он был на 9 лет старше,  служил в Красной армии и был шефом пионерского отряда, куда ходили Таня и моя мама.

С ее слов: « Я была пионэрка, а он - красный командир. У нас был шефский концерт в военчасти... я пела.... он пошел меня провожать... а потом он ходил к нам и играл с папой в шахматы... мы пошли в ЗАГС, но нас не записали, т.к. мне не было 18 лет... А родителям мы сказали, что поженились... Жили в Пассаже

По другой версии, его ухаживания привели к переполоху в благородном еврейском семействе. Прадед бегал по квартире с топором и кричал, что зарубит гоя, который соблазняет его младшую дочь. А моя бабушка понимала, что командир Красной армии – это не старуха-процентщица, зарубить его не так легко, а неприятностей можно нажить надолго. Каторгой не обойдешься. Поэтому она втайне от отца устраивала свидания младшей сестре..

Но он зла на прадеда не держал, и когда тот заболел, отнес его на руках в больницу. Он обладал недюжинной физической силой.

В 1939 году он воевал на Халкин Голе. Он был начальником  бронетанковых войск корпуса. Когда дядя был в отъезде, в  его штаб приехал Георгий Константинович  Жуков. Тогда он еще не был начальником Генерального штаба, а присланным на усиление комдивом из Москвы.  Жуков немедленно начал командовать и послал в атаку танковые соединения без поддержки  пехоты. Танки японцы подорвали. Когда дядя узнал об этом, он воскликнул: «Какой идиот это сделал?!» В штабе воцарилось молчание. Потом ему тихо сказали кто. Когда Жукова отзывали обратно в Москву, тетя Таня устроила прощальную вечеринку,  Жуков пригласил ее танцевать и шепнул ей на ухо: «У вашего мужа слишком длинный язык». Тетя потом рассказывала, что большего ужаса, она никогда не испытывала. Через некоторое время дядю пригласили на учебу в Москву. А он не поехал! Интуиция у него была развита сильно. Почти все приглашенные на учебу были расстреляны. Таким образом, он оказался среди 24%  выживших после репрессий старших командиров РККА.

Таня на Халхин-Голе работала санитаркой в госпитале. Была награждена грамотой Тимошенко, патефоном и набором пластинок. Тогда же начала курить.

Во время войны он был командиром дивизии, зам командующего армии, потом опять командиром дивизии.

 Подо Ржевом  наши пошли в наступление, а прорвался только Илюша, у соседей все захлебнулось. Поскольку наступление в целом было неудачным, наград не давали. Его наградили никелированным бритвенным прибором.

На Курской дуге он был во второй линии обороны, потом наступал. У него около трети личного состава осталось. Орден Ленина получил, т.к. на КП дивизии около двух десятков танков подбитых стояло.  Сам в атаку людей водил.

Под Киевом в одном совхозе  немцы линию обороны создали, никак ее сломать не могли, а у Илюши  в штрафбате были офицеры разжалованные и морячки (дивизия-то гвардейская была). Он пошёл к ним, поставил задачу. Они попросили бочонок спирта. Он обеспечил. До рассвета ребята взяли этот совхоз, и резали немцев спящими в окопах. Дед всех представил к снятию судимости. А немцы сбрасывали листовки, что бандиты Дударева воюют неправильно.

В своих воспоминаниях Константин Симонов описывает встречу с ним,

-- Когда я возвращаюсь, Дударев кончает бриться. Он одновременно добривается, дает разные повседневные, не слишком существенные указания и разговаривает со мной.

Разговор почему-то заходит об остающихся и не остающихся жителях.

— Среди остающихся тоже есть сволочи, — говорит Дударев. — Фольксдойче! Один такой сегодня утром убил моего начальника связи. Шел мимо дома, а тот из винтовки с чердака — и наповал. Ну, мы его вытащили, и я сказал, чтобы расстреляли к черту.

— А вы его допрашивали?

— Да, несколько слов сказал с ним. Он признался, что из немецкой полиции. Да и форма на нем была полицейская, и на рукаве повязка со свастикой. А долго разговаривать мне с ним было некогда. Расстреляли его.

— А кто у него был там в доме, из семьи?

— Никого из семьи. Только одна жена.

— А что вы с ней сделали? Надо было ее расстрелять, — говорю я.

— Почему?

— Для устрашения, чтобы больше не повторялись такие случаи убийства офицеров.

— Нет, почему же расстрелять, — не соглашается Дударев. — Ведь она женщина. Мы с женщинами не воюем.

— Это, конечно, так, — говорю я. — Но, во всяком случае, надо сделать как-то, чтобы не повторялись такие убийства.

— Нет, все-таки она женщина. По-моему, вы это неверно, — говорит Дударев. — Вот дом я сгоряча хотел сжечь. Даже было приказал, чтобы сожгли, а потом отдумал. Все-таки территория польская, и так мало во всем этом селе целых домов осталось, кому-нибудь еще пригодится жить! Что ж его жечь? Неразумно. А что до его жены, так ее оставили. Передали контрразведке, пусть с ней разберется. А стрелять женщин я никому не позволю. Это вы напрасно сказали, — укоризненно говорит мне Дударев. И за его словами я чувствую человека хотя и ожесточенного войной, но при этом твердо убежденного, что женщин нельзя расстреливать ни при каких обстоятельствах...

Спустя тридцать лет не всякий раз до конца влезешь в собственную душу, не всегда поймешь себя тогдашнего.

Перечитывая записанное тогда, захотелось поставить отточие и пропустить этот разговор с генералом Дударовым. Мне трудно сейчас поверить, что я мог сказать то, что я сказал тогда, что жену этого убийцы надо было тоже расстрелять для устрашения, чтобы таких убийств не повторялось.

Даже пусть это была всего-навсего сказанная в запале фраза, пусть я этого никогда бы не сделал в действительности, но все-таки я ее сказал, эту фразу. А командир дивизии пристыдил меня за нее. Для него была начисто исключена возможность такой кары по отношению к женщине, хотя бы и жене убийцы. А для меня тогда, в сорок пятом году, выходит, нет?

Что во мне заговорило тогда, в ту минуту? Что до такой степени ожесточило? Может быть, вдруг вспыхнувшее воспоминание о Майданеке и о той незабываемой страшной бабе-эсэсовке, надзирательнице, убийце, которую я там допрашивал? Может быть, я вдруг подумал, что жена этого фашиста так же, как и ее муж, способна стать убийцей, что ж ее жалеть?

Не знаю сейчас, как ответить самому себе на все эти вопросы. Но знаю, что так это было. Было со мной и бывало с другими людьми, отнюдь не жестокими от природы.

Горжусь Дударевым и его ответом, стыжусь своих слов, но оставляю их такими, какими они были тогда...

Когда я появился на свет, дядя Илюша был глубоко в отставке. Мне он запомнился, сидящим на кухне, лицом к двери. Запомнились его папиросы. Он их набивал сам на специальной машинке табаком «Золотое руно».  Или во главе стола на семейных посиделках. В другом конце стола стоял телевизор с линзой. Тетя Таня была маленького роста, может быть поэтому, она, никогда не сидела, а стояла рядом с ним, опираясь на стул одним коленом, перехватывала рюмки, которые  он себе наливал и выпивала сама, «Чтоб ему меньше досталось». И следила, чтобы за столом было все в порядке.

В 1965 году партия и правительство решили отмечать День Победы. По этому случаю, чехи дяде прислали орден. Но оказалось не тот. Какой-то его друг получил орден повыше, и поэтому настроение было испорчено. В  этот же день пришла корреспондент комсомольской газеты брать интервью. Ведь если было указание отмечать, то со всех сторон. И сама того не понимая наступила на больную мозоль. Она попросила рассказать про Героев Советского Союза, служивших у дяди. Дядя ответил: «Конечно, героев было у нас много. Нам после успешного наступления дали разнарядку на две звездочки. Мы  и представили двоих. Один действительно совершил подвиг, уничтожил кучу немцев, а второго были друзья в штабе фронта. Как часто бывает вместо двух, дали одну, и, понятно, что ее получил не герой, а человек со связями. Бедная девушка покраснела, побелела, и стремглав пустилась бежать из квартиры.

Последнее воспоминание о дяде Илюше у меня в последний его день, день похорон.

 На старом военном кладбище все занесло снегом.  Родственники и друзья сгрудились  у могилы. Красный цинковый гроб начали опускать. И тут все вздрогнули, - раздался залп роты караула.

Последний привет Советской армии, которой он посвятил свою жизнь. 

,