три мальчика в семье, включая меня - это катастрофа: после стирки целый балкон носков и труселей.

Был свидетелем, как третьего дня делался на местах телемост врио губернатора и кандидата на должность Воробьева с народом из подмосковных глубин. Пустили слух: всё будет у нашего ДК Гагарина, народ пришел… А случилось оно в это самое время двумя километрами севернее, у музея игрушки, чуть ли не с оцеплением, ну и, разумеется, списком проверенных.

Как у Андерсена: предпочтение императорского двора отдается искусственному соловью, мелодии которого известны заранее (настоящая-то птичка может сымпровизировать что-нибудь новое, неприемлемое).

Местный замглавврача районной больницы, в окружении стерильной компании из местных депутатов и кого-то еще с оловянными глазами, с волнением в голосе, но гладко задал сергиево-посадский вопрос, а врио, находящийся в это время в Коломне, гладко (стоя один посреди площади, это ж надо было так поставить! вообще, выдержке этого паваротти можно завидовать!) на него ответил.

Вот и вся наша вымороченная политика, ткнёшь, и дырка будет, - картонка. Тоже из сказки.

А в следующий раз, дружок, я расскажу, как наши районные власти (глава и его зам. по здравоохранению), на выделенный миллион покупали для местных детей-инвалидов лестничный подъемник в детскую поликлинику, и что из этого вышло. Впрочем, понятно, что ничего путного не вышло, вместо тщательно оговоренного с мамами инвалидов устройства, зам. главы купил что-то вроде игрушечного детского лунохода на гусеницах, и когда настало время его пробовать, выяснилось, что ни одна коляска на этот луноход уместиться-закрепиться не может. Это было бы и неважно, важно прокукарекать и умилиться по местному телевидению своей заботой о сирых мира сего и как-то с пользой распорядиться оставшимися от миллиона деньгами... кабы не контингент. Этот, закаленный в боях с государством контингент молчать не стал, о чем зам. главы, видимо, догадывался и на встречу не явился, а заведующая поликлиникой, как только стало ясно, что сейчас будет вынос тела, на глазах у изумленной публики провалилась сквозь землю, и до вечера ее не могли найти.

  Субботник. Нач. отдела Кузюкин, Ларин, мой непосредственный начальник Коган и я с ними - ходим по сумрачному недострою, убираемся, но больше болтаем, покуриваем, даже некурящий Коган за компанию.
  По разнарядке ходил от отдела на заводские стройки. Здание 88 училища на Северном. Попал в пару с Серегой Осиповым (полным тезкой). Прораб Петухов (ненамного старше нас), мы были у него, похоже, единственные; на носилках таскаем снизу раствор, тяжелый, кисти разжимаются, слоняемся по пустому второму этажу, сидим, развалясь, ржем.
  - Сергей Петрович, а вот его тоже зовут Сергей Осипов, - говорит Серега проходящему мимо, неулыбчивому Петухову.
  - Ну а меня Петухов, - отвечает тот, делая вид, что удивляться тут нечему.
  Позже с Серегой случилась беда. Ездил работать в Москву. Нашли на перегоне между станциями, избитым. Ампутировали обе ноги, ходил на протезах, ездил на инвалидском Запорожце, потом Жигулях; он жил в доме, где поликлиника, и гаражи недалеко. Я его видел, но близко не подходил, делал вид, что не замечаю, не разговаривали. Давно не вижу.
  Зимой ходил неделю на стройку «Катюши» - детский сад на Северном. Утро, морозный рассвет, пар изо рта. У входа узнать у бригадира чего делать. Но скоро я просек систему и большую часть сидел на втором этаже в глухом тупичке, прикрытый дверью, читал науч.-поп. брошюрку про планеты или дремал.

  По осени – на овощебазу. За переездом направо. Для нас – небольшая теплушка позади: лавки, старый конторский стол, обогреватель (намотанная на асбестовую трубу спираль); утром собираемся, сидим, переговариваемся; самое неприятное – выходить из тепла на эстакаду, смотреть, что тебе сегодня уготовано. Погрузка, разгрузка, переборка, картошка, лук в сетках из фуры, капуста. В свободное время ремонт контейнеров в промозглом ангаре, даже немного посваривал. Обед с собой, бутерброды, термос. Директриса базы – в синем халате, телогрейке. При ней бабулька, в штате, на должности, но ее обязанность – готовить им обед, часам к десяти начинает мыть-чистить картошку.
  Таскать не давали, косились на сумки, могли проверить.
  Старшая над нами – Люда Павленко, приходившая когда-то к нам домой смотреть книги; дородная баба, работавшая на ЗОМЗе в седьмом отделе, но с баз не вылезавшая, прикормилась. Как-то разгружали на ж/д станции из вагонов капусту (арбузы?), я ей принес книги из нашей библиотеки. Тогда книгами – дефицит - могли расплачиваться за услуги; хороший телемастер Белов ремонтировал нам телевизор, денег не взял, отец разговаривал с его женой (бойкая тетка, знакомая отца еще по заводской, агитбригадной юности), намекнула: я собираю «Библиотеку классики» (солидная, приятная на ощупь худлитовская серия), но отец не дал, обиделась, а я подумал: дура, тащит не содержание, а форму. Люде я отнес какую-то незнакомую иностранщину, балласт, - при тетивериной системе покупки нам книг вслепую такой неизбежно копился, ненужные книги меня раздражали. Посмотрела, что-то отобрала.
  У Люды своя история. Жила у нас на Рабочке, в трехэтажке, что у железнодорожной ветки на завод. Муж – начальник деревянного цеха на ЗОМЗе – статный блондин. Наверное, изначально это был удачный, красивый брак; достаток и прочее; хотел бы я побывать у них дома, посмотреть библиотеку! Вдруг слух по поселку: Павленко повесилась. Как-что – неизвестно. Муж со временем стал пить, и вот вдруг вижу его уже на костылях, без ноги (ниже колена, отморозил? гангрена?), опухшего, побирается у магазинов. Один раз обратился ко мне на крыльце булочной: «Я знаю, вы хороший человек, дайте десять рублей». Я не дал, никогда не даю, чего-то пугаюсь.