Наконец это случилось: Лашков сагитировал поступать в музыкальную школу, чтобы потом идти в училище. Сам уже два года (как пришел из армии) учится на ударных. Летом зачем-то ездили к его знакомому парню-гитаристу в Москву, лениво разговаривали, я смотрел, как он играет; в школе учили классической игре, но в то время было модно уметь играть под Пако Де Лусию, прямыми пальцами правой руки, жестко, эффектно, трескотливо. Пако несколько раз показывали по телевизору: игра поперек правил, вольная посадка с закинутой правой на левую ногой против чинной на подставке в классике, форсированный звук, фейерия. Фламенко - тот же рок. Москвич дал мне тоненький сборник пьес английских композиторов. Зимой я поехал к преподавателю.

  Район Баррикадной. Дверь открылась автоматически, из глубины квартиры приглашали раздеваться и проходить. Преподаватель, Михаил Николаевич, оказался инвалидом на коляске. По деталям: гитарный гриф, корпус, столярные инструменты, тисочки, привинченные к столешнице – определил: ремонтирует (изготавливает?) гитары. В первый раз нас собралось несколько человек, девочки-мальчики примерно одного возраста, показывали что умеем. На меня он обратил внимание (что я понял позже).
  Было решено учить «Рондо Каприччио» Джона Раттера из сборника. Оно походило на средневековую гитарную музыку - нравилось. Занимался дома после работы, много, через чур много, ошибался, нервничал, переигрывал, зажимался, гитару брал уже с трудом. И всё никак не удавалось играть музыку, а не чередование нот.
  Параллельно ездил в школу на сольфеджио. Класс, рояль, десяток учеников, молодая училка рассказывает, как распознавать интервалы с помощью начальных нот известных мелодий: терция – «Подмосковные вечера», большая терция – «Чижик-пыжик», чистая кварта – гимн Советского Союза или «Кузнечик», чистая квинта – «Мы жертвою пали…», были еще «Дурманом сладким веяло…», «В лесу родилась елочка». Дальше – страшнее: аккорды, разрешения, ступени… Было одиноко.
  Доучился до первого экзамена. Играл «Рондо». Перед этим собрались на Баррикадной; напутствовал: отвлекитесь от внешнего, сосредоточьтесь на игре.
  В аудитории какофония, каждый бренчит свое; тут все, и новички, и «мастера». Из этих запомнился один: серьезен, молчалив, высокомерен, рисуется, играет громко и хоть и быстро, но суетливо.
  Вызывали по одному. Отыграл. Концовку смял, почти сымпровизировал.
  На Баррикадной Михаил Николаевич сказал оценки. У меня была, кажется, четверка. Попросил сыграть, глядел на мою правую руку. «Не знаю, ничего не вижу, нормальная рука…». По всему, он говорил обо мне кому-то из комиссии, просил обратить внимание. И вот – рука не-поставлена. Не знаю, может, в спокойной обстановке, дома, удавалось ее контролировать? Или то, что он во мне увидел, напевало обманываться, не видеть очевидного? Но рука – серьезно; эту ошибку в начале потом исправить очень сложно, почти невозможно, и это – фактически крест на игре, классической, той, которой нас обучали. Никакой другой игры в музыкальной школе не было.
  С Надей встречаюсь урывками, еще пока имею наглость говорить (ей, себе), что нет свободного времени, - занимаюсь, еду в Москву.
  Музыкальную школу я бросил с наслаждением. С одной стороны переиграл, зажался, не дойдя до музыки, с другой сольфеджио, с третьей – не готов был идти далеко в ту сторону, классическая гитара - всё это было как-то не со мной, да и пальцы коротковаты. Я честно старался.
  Михаилу Николаевичу позвонил из Москвы, из телефонной будки. Так и так, больше не приду. Он был расстроен. Я решил, что из-за денег, которые я не заплатил, отзанимавшись последний месяц. – Не волнуйтесь, вышлю я вам эти деньги, - и уточнил адрес. Грубо вышло.