Купаемся с Серегой на Каве. На берегу быстро, в оглядку выжимаемся. Никто за язык не тянул, Серега задает самый дурацкий в то лето вопрос: «Ты мог бы пройти по деревне до дома без плавок?»
  Я представил картину, что-то промямлил. «Я бы смог, если бы в деревне не было одного человека», - продолжил Серега.
  Я промучил его до обеда. Кто тот единственный, существование которого, перевешивало стыд? Родители? Сестра? Может, какой-нибудь парень, мнением которого Серега дорожил? Я перебрал всех живущих в деревне и даже представил себе этого парня – не из нашей компании, старше нас, чем-то похож на Костю-дзюдоиста, только внешне интеллигентней. Серега не сдавался.
  На мой очередной приступ, - новый Серегин вопрос: «Ты был когда-нибудь влюблен?»
  Я даже не сразу понял.
  Серега был смущен. Мы могли хихикать, могли быть циничными и материться. Но для себя мы подбирали неловкое, смешное, округлое как шар слово не из нашего словаря. Краткая форма подчеркивала серьезность и отменяла иронию!
  Все мои догадки были мимо. Пришлось менять угол зрения.
  Потом стало завидно. Серега влюблен, а я нет! И я вспомнил, что я-то тоже влюблен.
  И мы стали выпытывать друг у друга их имена. Не хотелось проговариваться первым, потому что первый проигрывает. Ближе к ночи, сидя под луной на скамейке у Сереги в огороде, я выдавливаю из себя: «В м-маленькую», а Серега, я еще не успел договорить, облегченно выпаливает: «В большую», и я не чувствую себя проигравшим, потому что сказали мы почти одновременно, и потому что первый, как оказалось, вовсе не проигравший.
  Маленькой была Маринка. Большой – ее сестра Наташка.
  Стало легко. Теперь про это можно было говорить. «Я подхожу к ней и гляжу вот так, - Серега, не двигая ничем физически, просто изнутри себя, добавляет к своему взгляду нечто влажное, - и она всё понимает». Хихикаем. Почти цинично.

  По-настоящему это произошло задним числом.
  В деревне был взрослый парень Витька. Он был спортсменом, занимался легкой атлетикой. Витька звал меня по имени, и мне это льстило. Он помнил меня еще по тому времени, когда мы жили на краю у леса. Их дом был третий от края.
  Витька мог летать. Разбегался, отталкивался и… держался, держался и держался в воздухе. Зависал, замедлял время. И вдруг неожиданно быстро и мощно, распарывая воздух утробным гуканьем, приземлялся где-то далеко впереди. Это называлось «тройной прыжок».
  Еще он метал диск. Диском был, тяжелый, плоский, темный камень. Покачиваясь, с медленным усилием Витька заводил себя как пружину в одну сторону и потом резко и страшно раскручивался в противоположную, выпуская в прогалину между стенами сосняка смертоносный снаряд. Увесистый и грозный в руке, в воздухе камень был черной, еле заметной точкой.
  Набегавшись лосем по округе, наевшись молока с кашей, Витька скоро уезжал обратно в город, в свою спортивную жизнь. А четырнадцатилетняя мелкотня долго ходила под впечатлением.
  Про Витьку же тут вот зачем. Был теплый вечер, садилось солнце. В перелеске, плавной дугой замыкавшем спереди деревню на всей ее длине, уже стояли сумерки. Мы с Серегой, копируя Витькины движения, метали камень. Не Витькин, поменьше. Камень улетал не туда, - когда крутишься, сложно определить правильное направление!.. Приходилось шагать за ним, без интереса шагать обратно… В сумерках было слепо и свежо. Слева, далеко впереди горело пятно освещаемых заходящим солнцем амбара без окон, лежащей перед фасадами домов деревенской луговины, клубящихся крон далеких сосен, красных стволов… Таковое важное сочетание цветовых пятен и погодных кондиций станет потом в зимнем городе грезой.
  Косо, поперек, будто нарочно мешая, а на самом деле, видимо, просто плохо умея поворачивать, Маринка с Наташкой пересекали на велосипеде поле наших занятий. Маринка сидела на багажнике. Когда я перехватывал ее взгляд, она смотрела полуулыбкой, исподлобья.
  Вдруг стало больно, как проткнули иглой.
  Большой такой цыганской иглой.
  Вообще, я был, видимо, растерян. Острая боль без физического контакта.
  Хотелось, чтобы она не уменьшалась. В книжках ее называют сладкой. Но я откуда-то знал, что, максимальная в первый момент, и с отсчетом от него, она начнет жить - разворачиваться и таять.
  И начала.
  Истаяла часа за полтора.

Комментарии | Постоянная ссылка

Комментарии | Постоянная ссылка

Комментарии | Постоянная ссылка

Комментарии | Постоянная ссылка

  Дворец Культуры им. Ю. Гагарина. На мне любимая белая рубашка с нашивкой на рукаве в виде красного пионерского костерка. Я стою на втором этаже, в Голубом фойе, в шеренге. У меня барабан. У Юрки Дмитриева – горн. Или наоборот, барабан у него, а меня горн? Помню отрадную мысль, что инструмент можно будет на день-два забрать домой и наиграться. Да, у меня горн, - следом шла легкая горечь, что в горн много не наиграешь, дунешь раз-другой, выдуешь этот дурной олений рев…
  Юрка потом пришел ко мне, принес барабан, а я ему дал горн.
  А пока стоим в шеренге в Голубом фойе. Сейчас повернем нале-во, маршируя, будем хором бить в барабаны, дуть в горны, впереди будет мелькать знамя. Мы пройдем в зал, на балкон, на сцене запоют гимн пионерии, мы встанем и начнем подпевать, и мурашки будут бежать по спине…

Комментарии | Постоянная ссылка