Кирилл Еськов Голосов: 1 Адрес блога: http://afranius.livejournal.com/ Добавлен: 2007-11-27 20:15:59 блограйдером Lurk

Про расценки на работу

2013-11-11 22:11:43 (читать в оригинале)

Дочурку мою (здешнюю, археологическую) подрядили читать курс лекций по первобытному обществу в некий гуманитарный университет; честно предупредив: "Расценки копеечные", а сколько именно она (в России живем...) даже и и не поинтересовалась. Понятно, что интерес тут -- именно что попробовать себя в, и всё такое...
Сегодня она получила первую свою месячную зарплату там и несколько охренела -- даже будучи сильно неизбалованной по этой части в своем академическом институте археологии: за 4 лекционных пары -- 1200 рублей "грязными", а с вычетом налогов (у нас же в Эрэфии "плоская шкала", мечта либеральной экономики, ага) -- 1044 рублика как одна копеечка.
Любопытно тут вот что: пары у нее -- первые, по жизненному циклу она -- сова, а единственное место, где в окрестностях того университета поют кофием -- гламурная лавочка "Кофеин", с ценой за чашку кофе от 200 до 300 рублей; и вот теперь она в раздумьях -- зарабатывает-таки она своей лекцией на _дозу_, или ---

Впрочем, это еще что -- тут баланс всё-таки выходит положительным. А вот, как щас помню, был момент, когда плата за отзыв на диссертацию (а это 7 страниц текста, меньше -- неприлично) была меньше, чем цена перепечатки тех страниц профессиональной машинисткой по стандартным расценкам; т.е. тут я мог точно посчитать -- в какую _отрицательную_ величину оценивается моя работа...

Я отчего про такое бездуховно-меркантильное писать вздумал? Да вот -- попалось на глаза:
http://rsfdgrc.hse.ru/figures/1230797.html
Ничо так, памойму...

---

Троллинг как НациональнаяИдея(тм) - 20

2013-11-11 16:49:09 (читать в оригинале)

Миша Вербицкий пишет:
----------------
На тесака завели дело по 282-й статье.
В официальной бумаге прямо так и написано, что инкриминируют
тесаку разжигание ненависти к социальной группе "педофилы" и
"иракские геи".
-- http://cs7003.vk.me/c540102/v540102902/1174f/vBe0g-JwMUY.jpg

Что занятно, стучала на него Алла Гербер, которая усмотрела
в деятельности Оккупай-Педофиляй разжигание ненависти к
украинцам (потому что он среди прочего напоил мочой украинца),
а следственный комитет радостно превратил обвинение в балаган.

Трудно сказать, кто из них отвратительнее, алла гербер, тесак
или следственный комитет. Хорошо бы собрать их в одном месте
и залить напалмом.

Привет
-- http://lj.rossia.org/users/tiphareth/1756735.html
------------------

ППКС.

Я так понимаю, в Следственном Комитете кто-то асилил наконец Пелевина: "И в тюрьму героя тоже никто не сажал. Просто он был порой не сдержан на язык и в результате получил условный срок за разжигание вражды и ненависти к социальной группе "ебучие пидорасы" " (с) -- ну, и вдохновился...
Страна Победившего Постмодерна, хуле.

---

Хорошая новость:

2013-11-10 15:53:59 (читать в оригинале)

"Оксана Дмитриева будет баллотироваться в губернаторы Петербурга" --
http://www.rosbalt.ru/piter/2013/11/09/1197622.html

Молодец, чо.
Может, наконец, у нас произрастет на этом месте внятная, европейского образца, социал-демократическая партия?
"Я бы вдул проголосовал".

---

И еще хороший мемуар --

2013-11-10 15:46:08 (читать в оригинале)

раз уж зашел разговор про записки Мочульского: http://afranius.livejournal.com/373306.html
В прошлом году "Природа" попросила нас с досточтимым tinmonument дать рецензию на автобиографическую книгу ЗИНовского энтомолога Виталия Николаевича Танасийчука "Цокотуха ли муха". Рецензию мы написали, а "Природе" она не понравилась -- не по форме, дескать, слишком вольным стилем; ну, нет -- и нет, хозяин -- барин.
Но подумалось мне -- а вдруг кому интересно? Выкладываю ее тут:

------------------------
Виталий Танасийчук, "Цокотуха ли муха? Записки старого энтомолога" (М.: Товарищество научных изданий КМК, 2011). 410 с.

"Я читаю только биографии, личные дневники... Мне нужно быть уверенной, что то, о чем я читаю, было в действительности."
Из фильма Ивона Марсиано "Эмилия Мюллер".

Говорят, будто любой образованный (в старорежимном смысле) человек способен написать по меньшей мере одну увлекательную книгу: собственную автобиографию. Ну, насчет совсем уж «любой» – это, может, и преувеличение, хотя и не слишком сильное. Ведь есть сферы деятельности, где одно лишь честное бытописание профессионального сообщества (вписанное в контекст исторической эпохи) почти гарантирует читательский успех; ну а уж если за дело берется человек, обладающий литературным даром, природной наблюдательностью и чувством юмора!..
Наверное, любой из нас, энтомологов, попав впервые студентом (а то и школьником) на чаепитие с участием стариков-титанов – где-нибудь на хорах Зоомузея МГУ, в лабиринтах меж коллекционными шкафами красного дерева в питерском Зоологическом институте, в полуподвале Палеонтологического института на Малой Полянке – слушал, открывши рот, все те забавные воспоминания студенческих лет, экспедиционные байки, рассказы об общении с совсем уж классиками естествознания, и думал: «Господи, ведь всё, всё это надо записывать, чтоб не пропало для истории!» ...Нет, даже вот так, прописными: «ВСЁ ЭТО НАДО ЗАПИСЫВАТЬ ДЛЯ ИСТОРИИ!» И никто, конечно, в итоге ничего так и не записывает – всегда находятся дела поважнее...
Шестидесятые и семидесятые годы были периодом бурного расцвета отечественной науки, по крайней мере многих ее отраслей. Это вполне относится и к энтомологии. В то время нашим энтомологам редко удавалось участвовать в экспедициях в далекие страны (этому мешал железный занавес), но в их полном распоряжении были сокровища Средней Азии — прекрасного и удивительного края, где на каждом хребте можно найти виды-эндемики, а высотная поясность приводит к тому, что невдалеке от пустынь располагаются горные тундры и ледники. На экспедиции в Среднюю Азию и другие регионы нашей страны, а также в отдельные дружественные страны (особенно Монголию и Вьетнам) средства выделялись щедро, и экспедиционная жизнь кипела и переливалась через край. Прежде всего, именно эту эпоху и описывает в своих воспоминаниях, отлично передавая ее дух, Виталий Николаевич Танасийчук — специалист по интереснейшим насекомым — мухам-серебрянкам (семейство Chamaemyiidae) и сотрудник ведущего зоологического учреждения нашей страны — Зоологического института Академии наук.
Название "Цокотуха ли муха?" может, пожалуй, озадачить, а то и отпугнуть читателя. Поясним, о чем идет речь. Одно из многочисленных направлений разносторонних исследований мух-серебрянок, которыми занимался Виталий Николаевич, касалось строения крошечных "стрекотательных" аппаратов, с помощью которых самцы некоторых видов этого семейства издают привлекающие самок звуки, проводя острым краем бедра по зазубренным чешуйкам, расположенным у основания брюшка. Чтобы рассмотреть эти структуры в сканирующий электронный микроскоп, на препараты мух нужно было напылять тончайший слой золота, делающего исследуемую поверхность электропроводящей. И однажды исследователю пришла в голову неожиданная мысль. Оказывается, способность некоторых мух стрекотать, открытую в середине XX века, еще в начале века удивительным образом угадал Корней Иванович Чуковский, причем угадал не только само явление, но и метод, который использовали впоследствии для его изучения, ведь Муха у Чуковского не только Цокотуха (а цокотать — это примерно то же, что стрекотать), но и позолоченное брюхо!
Подзаголовок («Записки старого энтомолога?») говорит о содержании книги намного больше. Впрочем, если бы в наше время было принято давать книгам длиннющие подзаголовки, какими нередко снабжали свои труды авторы XVIII и XIX веков, то подробный подзаголовок этой книги мог бы быть таким: «Подлинная история жизни старого энтомолога, сына репрессированных гидробиологов, в юности — начинающего археолога, впоследствии также фотографа, ныряльщика, спелеолога, популяризатора науки и музейного работника, написанная им самим».
Хотя бóльшая часть книги и посвящена экспедициям и научным исследованиям шестидесятых и семидесятых годов, начинается она с детских и ранних юношеских воспоминаний о совсем иной эпохе – предвоенной. И о совсем иной социальной среде – «лишенцах», о самом существовании которой по нынешнему времени как-то вообще подзабылось. Про сталинские лагеря и «шарашки» мы – благодаря Шаламову, Солженицыну и иже с ними – кое-что все-таки знаем,; а вот про жизнь и быт людей (а их были миллионы!), странным капризом судьбы угодивших, вместо тех лагерей, в дальнюю многолетнюю ссылку с поражением во всех правах, когда тебя то приподнимают до «вольноотпущенника» с работой по специальности, то вдруг грузят, растолкав среди ночи, в промерзлый декабрьский трюм и везут неведомо куда, то вновь отдают под нескончаемое следствие – почти ничего не известно. И в этом смысле соответствующие главы книги Танасийчука – просто бесценный источник информации. Автор пишет обо всех тех перипетиях предельно безэмоционально, не нагнетая страстей и концентрируясь на чисто бытовых деталях – и именно эта отстраненность производит совершенно убийственное впечатление: sapienti sat.
Впрочем, не будем о грустном! Вернемся в солнечную эпоху шестидесятых, когда автор закончил уже университет (социальный лифт ему – заметим – все же не перекрыли, несмотря на происхождение…) и перед ним открылся Весь Мир размером в «одну шестую часть суши»: любимая работа и путешествия с приключениями – что может быть прекраснее!
«Веселая легкость играла в крови, мной владело блаженство высоты – и плевать, что это начало кислородного голодания, высотная эйфория. Вокруг лежал невероятный, ни с чем не сравнимый мир, и я был наедине с ним. Передо мной высился Гиндукуш.
Лед не вмещался в ущельях и цирках, переливаясь через гребни, тек мощными реками ледников. Крутая стена, выходящая к Пянджу, рассекалась ущельями, по которым лед спускался очень низко, много ниже высоты, на которой находился я. Это был северный склон; выходя наверх, я видел спускавшиеся вниз бескрайние фирновые поля, зачастую покрытые рядами кальгоспоров – высоких остроконечных выступов, наклоненных в сторону полуденного солнца. Яростное высокогорное солнце субтропических широт не растапливает лед и фирн, оно испаряет их, образуя эти фигуры, похожие на склоненных в молитве людей. Недаром кальгоспоры называют «снегами кающихся».
…Мне дано было видеть, как разливался пурпур на снегах Гиндукуша, как он переходил в зеленые, фиолетовые, густо-красные тона. И как долго горела зеленым светом одна вершина, похожая на слегка наклоненный меч. А внизу ртутной лентой тянулся Пяндж, и глыбами бастионов вставала около него древняя крепость Каахка.»
Описания решения вполне детективных научных загадок (вроде экологической связи между личинками изучаемых автором мух-серебрянок с сосальщиками-червецами) постоянно чередуются с достойными авантюрного романа эпизодами, вроде одиночного высокогорного маршрута к заброшенной выработке, где в средние века добывали драгоценный лазурит. Найденный им там здоровенный обломок этого «окаменелого памирского неба» он подарил девушке, за которой тогда ухаживал – а ее мама впоследствии весьма успешно использовала его как гнет при засолке капусты: финал, поистине достойный О.Генри!
Или вот, например: «Вечером Рустем натягивает на двух шестах простыню, надевает темные очки, включает ультрафиолетовую лампу и направляет ее на полотно. Странный, пронзительный свет. Начинается вакханалия. Бабочки – совки, пяденицы, сатурнии, муравьиные львы и множество других насекомых вьются вокруг простыни, садятся на нее, и Рустам осторожно складывает всё нужное в морилки. Появляются фаланги: эти охотники пользуются случаем – сколько добычи.
Потом, разбирая собранное, мы со смехом вспоминаем историю, приключившуюся в Молдавии. Известный энтомолог (академик Молдавской Академии Наук) Яков Иванович Принц ловил ночью бабочек на пригорочке неподалеку от Кишинева. Ночь была душной, наш коллега разделся до трусов. Недалеко дорога, проезжают машины. Кто-то бдительный увидел, что голый человек пляшет на фоне ярко освещенной простыни и сообщил в милицию. А там было известно, что накануне из психушки сбежал пациент. Свистнули в скорую, те примчались: «Кто вы такой?» – «Я Принц» – «Ах, принц? Ничего, у нас и короли бывали!» – «Я академик Принц!» – «Ах, еще и академик? Дело ясное. Хватай его, обездвиживай!»
Прикосновение к Истории как к удивительному пересечению людских судеб можно порой ощутить довольно просто: через старую рукописную этикетку.
«…Этот вид еще никем не описан, но в институтской коллекции я его уже видел. Несколько экземпляров и одна и та же этикетка: Сарыкол, Памир, Рейхардт. И дата – 1928. Первая Памирская экспедиция, организованная Горбуновым и Крыленко.
Не все теперь знают эти имена. Николай Иванович Горбунов – секретарь Академии Наук, некогда личный секретарь Ленина, один из организаторов советской науки (а также Соловецкого концлагеря). Николай Васильевич Крыленко – прокурор, а потом нарком юстиции, идеолог и исполнитель сталинских репрессий, и в то же время незаурядный альпинист. Оба расстреляны в 38-м.
В Публичной библиотеке я нашел немало книг о той легендарной экспедиции; тут была и «Банда батьки Горбунова» Россельса, и книги кинооператоров Шнейдерова и Ерофеева, и фундаментальный труд немца Рикмерса «Алай, Алай!», перд титульным листом которого была помещена фотография скуластого киргиза с жиденькой бороденкой, одетого в шубу и киргизскую шляпу ак-колпак. Из подписи я с удивлением узнал, что это и есть профессор, доктор и чего-то там советник Рикмерс. Были тут и книги самого Крыленко, очень живо написанные; у этого яркого и страшного человека был немалый литературный талант. И во всех книгах и книжечках мелькало имя Акселя Николаевича Рейхардта, зоолога экспедиции, сотрудника ЗИНа, человека немногословного, сдержанного, немного педантичного.
Мой старший коллега Олег Леонидович Крыжановский, зная мой интерес к Памиру и людям, работавшим там, как-то показал мне странно выглядящую рукопись. Три толстые папки, в них – пачки листов, исписанных мелким аккуратным почерком. Порой эти страницы были склеены из обрывков самой разной бумаги, мозаикой подогнанных друг к другу – старых писем, рукописей, каких-то лекций с ятями и твердыми знаками… Это была рукопись монографии Рейхардта по жукам семейства Histeridae, или жуков-карапузиков. Он писал ее во время блокады Ленинграда.
Четкий и подробный анализ систематических признаков, подробные описания родов и видов. И вдруг перо срывается в сторону, а затем в квадратных скобках: «5 ч. вечера; здание ЗИН трясется от разрывов снарядов». На другом листочке, на полях: «12 XII 41, +1.5». Это, вероятно, температура в лаборатории, где Рейхардт не только работал, но и жил (в блокаду многие сотрудники перебрались в институт и жили на казарменном положении). Дальше – разбор запутанного вопроса с синонимией одного из видов. Затем: «Вероятно, ясность внесет изучение копулятивного аппарата, еще никем не исследованного. Если не помру от голода, то выполню это. 16 XII 41».
Я расспрашивал о Рейхардте Ирину Александровну Четыркину, всю блокаду хранившую ЗИН. Аксель Николаевич, как и другие сотрудники, дежурил на крыше и тушил зажигалки, переносил в подвал самые ценные коллекции и постепенно слабел от голода. «В феврале я не видела его два или три дня. И зашла к нему в кабинет. Он лежал на своем матрасе отекший, но выбритый, в белой рубашке и галстуке. Я спросила, почему он при таком параде; он ответил: ТУДА надо являться в приличном виде».
В ЗИНе, в зале перед кабинетом директора, висит мраморная доска с именами семерых сотрудников института, убитых на фронте и тридцати девяти, погибших в блокаду. Среди них – Рейхардт.»
«Если я видел дальше других, то только потому, что стоял на плечах гигантов» (Исаак Ньютон). Танасийчук стоял на правильных плечах и написал, как принято нынче выражаться в интернете, «хорошую, годную» книгу. Кстати, в этом году автору исполняется 80 лет, и мы от души желаем Виталию Николаевичу – «Чтоб не последняя!»

Кирилл Еськов, Петр Петров

---

Рекомендую книжку

2013-11-09 05:45:04 (читать в оригинале)

Чуть перефразируя: "Чем больше я узнаю современный худлит, тем больше люблю нон-фикшен".
Так вот, про нонфикшен: В.А.Кривохатский из ЗИНа подготовил, а Кирилл Михайлов издал в свем "КМК" мемуары Мочульского под несколько вычурным названием: "Приключение жизни Виктора Ивановича Мочульского, описанное им самим".

«Бравый унтерлейтенант, командующий форсированием Вислы, восторженный почитатель старика Фишера – старейшины российских энтомологов, доверенное лицо генерала Клейнмихеля в государственных делах, основатель «Энтомологической метеорологии для Санкт-Петербурга», проводник персидского посольства к русскому царю, шпион-юродивый с жуками в карманах в чеченском плену, издатель «Etudes entomologiques», исследователь тропиков Центральной Америки – всё это одно и то же лицо, крупный российский энтомолог, знаток жуков В.И.Мочульский.
(…)
Основу издания составили расшифровки воспоминаний и дневников, составленных на разных языках с 1831 по 1863 год в большой амбарной книге, которая хранится в библиотеке Русского энтомологического общества. Книга иллюстрирована собственными рисунками В.И.Мочульского и фотографиями».

Почему-то принято полагать, будто джентльмены-авантюристы, органично сочетавшие естественнонаучные штудии с войной и шпионажем -- принадлежность лишь Британской Империи; ничуть не бывало!
Вот, к примеру, "Как это делалось на Кавказе":
----------------------
Прошла весна, и я в ожидании проводников приготавливался к пути в горы, но проводники не являлись, несмотря на неоднократные запросы делаемые у начальника Лезгинской кордонной линии князя Севардзелидзева, которому поручено было высшим начальством отправить меня в горы. (…) …Я отправился прямо в крепость Закталы, где генерал Севардзелидзев имел свое местопребывание, но его не застал, так как он с отрядами двинулся во владения Элисуйского султана, изменившего России и бежавшего к Шамилю. А между тем этот владетель был воспитан в Пажеском корпусе, имел чин генерала и заседал членом Главного управления Закавказского края. Я поспешил туда и, встретив, наконец, Севардзелидзева, настоятельно просил его дать мне проводников, о готовности которых он давно уже донес начальству.
По прибытии в Закталы начались бесконечные переговоры и рассуждения о том, как возможно в настоящем положении дел отправить офицера Генерального Штаба в горы, что это есть чистая жертва, что он ответственность на себя брать не может, и т.п. Я им ответил, что рассуждать теперь поздно, что его донесения о готовности проводников ввели начальство в заблуждение, как будто бы неисполнение по сие время возложенного на меня поручения происходит от моей медленности и нежелания отправляться в горы, и я настоял, наконец, и проводники были мне назначены.
Один назывался Курку Шабан и был жителем Джарской деревни, человек лет 60 с лишком, известный своей храбростью и предприимчивостью, выказываемой им неоднократно в бою против русских, и известный в горах по предводительству шайками хищников. Другой был Мола Магомет, тоже джарец, но духовного сана, человек лет 35, и весьма уважаемый горцами за свою ученость и свое красноречие. (…) Было решено, что мне надобно переодеться в лезгинскую одежду, сбрить волосы, быть глухонемым во время экспедиции и следовать за джарцами в виде прислуги. Джарцы же отправились в горы под предлогом разведывания, где там находятся русские пленные, и узнания условий, на которых их возможно было бы выкупить; предлог чрезвычайно заманчивый для горцев.
В полдень мы отправились верхами из Зактал, чтобы следовать по Лезгинской линии. (…) Нас сопровождал 2 версты и джарский пристав князь Андроников, который потом с нами распростился. Проехав еще версту, Курку Шабан вдруг повернул налево, в совсем другую сторону первоначального направления, говоря, что ему необходимо побывать у себя в деревне. Итак, нечего было делать, прибыли мы в его деревню, Курку Шабан поместил меня в свой гарем, и в течение почти 36 часов я никого более не видал как его жен и детей. Потом до рассвета мы выехали из этой деревни, но последовали не первой дорогой, а большим путем, ведущим на города Сигнах и Телав (…) Впоследствии я узнал, что Курку Шабан изменил маршрут, чтобы избежать всяческих слухов и толков о нашем путешествии, и потому, что князь Андроников разными приговорками выказывал явное недоброжелательство ко мне, и на Лезгинской кордонной линии легко мог подставить хищников для нашего истребления. Это последнее предположение действительно оправдалось тем, что один из постовых начальников, возвращаясь по той же дороге, из которой мы даже условились следовать вместе, в нескольких верстах от Зактал был ранен хищниками, засевшими в лесу, через который вела дорога.
…Со всех сторон бросались пенящиеся ручейки в речку, бегущую внизу в глубокой долине. Местами виднелись деревни, висящие на скалах. (…) Нам пришлось переезжать через весьма шаткий и ненадежный мост, состоящий из нескольких жердей, накрест положенных, и на которых была только навалена солома и навоз, но наши лошади к такого рода переходам были привычные и ничуть не боялись. На другой стороне этого моста стояли с десять горцев, которые рассматривали нас с большим вниманием, как бы имея подозрения; мы не обратили на них внимания и спешили оставить это место.
Проехав несколько деревень, построенных из шиферного камня, мы около полудня прибыли в значительное селение Мококо. (…) По обыкновению, мы остановились на большой площади селения, слезли с лошадей и джарцы отправились к местным властям. Оставаясь с лошадьми на площади, я прилег на землю в ожидании прихода моих спутников. Скоро любопытные горцы окружили меня, и один из них, показывая на мой башлык, сказал своему товарищу, что это работа тифлисская; я сначала не понял смысл этого замечания, так как мой башлык был сделан из горского сукна, но потом я узнал, что внимание было обращено на шов, выведенный шелком, тогда как в горах всё шьется шерстью. Эта мелочь впрочем навела нам большую беду. (…) Мы сели верхом и продолжили путь по весьма тесной улице. Повернуть лошадь не было возможности, и для этого надо было пройти всю улицу до самого конца запертой калиткой. В этом узком месте, где защита была невозможна, на нас внезапно бросились горцы, отняли лошадей и оружие и всякого из нас посадили в отдельную хату под стражу.
-----------------
Кончилось всё, однако, хэппи-эндом.
Но Лоуренс -- нервно курит в сторонке!
Рекомендую, короче.