radulova Голосов: 7 Адрес блога: http://radulova.livejournal.com/ Добавлен: 2007-10-21 03:41:44 блограйдером Lurk

Евровидение-2016

2016-05-14 22:18:53 (читать в оригинале)

Ну если вы все говорите, что это политический конкурс, то я буду за Сербию голосовать.

P.S. Хотя шведский мальчишка миленький, да?))

P.P.S. Да и французик трогательный. Ю-у-у-у...

P.P.P.S. И поляк-Арамис забавный. О-о-о-о... Что-то я прям всем рада.
__
А вообще в этом году много мальчиков-лапусек с хорошими песнями. Как бы наш мордатый Серега дядькой на их фоне не выглядел.
__
Хотя... А ничего так Лазарев выступил, не свалился башкой вниз. Мордатый, конечно. Но кто его юным знал кроме нас?
__
У Джамалы голос поразительный, конечно. Но Евровидение же позиционирует себя как конкурс вне политики, где люди собираются, чтобы как раз отдохнуть от этой политической истерики. Ну какой, блин, "1944"? Куда не пригласишь украинцев - сразу Майдан.
__
Австрийская девчонка - лалала! Песенка классная.
__
Короче, все парни милахи сегодня. А девы - кимкардашьянки. Голосуем за Тимберлейка.
__
Профессиональное жюри Украины не поставило России ни одного балла.
Профессиональное жюри России не поставило Украине ни одного балла.
Профессионалы все, елки! И обсуждать тут нечего...

А вот по зрительскому голосованию я угадала, что людям понравится шведский мальчик, французский мальчик и польский мальчик. (Австралию обсуждать тоже не хочу - новый рынок, рекламодатели, бизнес. Она должна была быть в лидерах).

И что еще интересно: Европа, как выяснилось, всем сердцем тайно симпатизирует Империи Зла. Ухахаха.

---

Служебный роман – 2

2016-05-11 15:03:12 (читать в оригинале)

Раз уж пошла такая мода – снимать продолжения популярных советских фильмов, – то я предлагаю режиссерам свой ремейк «Служебного романа». Даже название оригинальное уже придумала – «Служебный роман – 2». Или уже есть такой? Тогда - "Служебный роман-3". Итак.



Через девять месяцев у Новосельцевых было уже три мальчика. Людмила Прокофьевна Калугина, как и положено женщине советского образца, немедленно вышла в декрет, научилась варить борщ и стала просто Людой. А иногда даже Людоедиком. Именно так к ней в особо интимные минуты обращался Толик: «Ну что, Людоедик, кончилось твое директорство? Наконец-то ты стала простой бабой. За это я теперь тебя люблю и уважаю».

Толик действительно любил жену именно за то, что ему, простому служащему, удалось ее сломать, объездить, как скаковую лошадь. У него душа радовалась, когда эта эмансипированная карьеристка оказалась босая, беременная и на кухне.

А ведь что раньше было? Страшно вспомнить. Во-первых, Калугина считала его, Анатолия Ефремовича Новосельцева, посредственностью, вялым, робким, безынициативным человеком. Смотрела свысока. Командовала. Во-вторых, он ее боялся. Мы же помним, как он говорил друзьям: «Ох, Юра, если бы ты знал, как я ее боюсь» или «Оля, наша мымра внушает мне ужас». Мымра принадлежала именно к тому типу женщин, которые превращали Новосельцева в хнычущее ничтожество: волевая, высокомерная, умная. Никто не мог понять, чем он ее взял. Но ведь взял же!



Может, он для нее был подарком небес. Может, она всю жизнь молилась: «Пошли мне, Господи, того, кто занимается любовью в черных нейлоновых носках». Так что теперь, развалившись на диване, Новосельцев с особым удовольствием покрикивал на бывшего начальника: «Когда будет ужин, я не понимаю?»

На работе тоже все ладилось. Жена все-таки успела перед своим уходом сделать его начальником отдела. Хотела даже в замы продвинуть, но потеснить Самохвалова не удалось. Да и не тянул Новосельцев на замы, если честно. Посредственность, как ни крути. Но сотрудники отдела легкой промышленности худо-бедно его слушались. К счастью, неизбывное желание хоть что-нибудь стибрить у государства побуждало их не пропускать ни одного рабочего дня.

И все было бы хорошо, если бы не Оленька, черт ее побери, Рыжова. Эта дама всегда отличалась оптимизмом. Однажды, встретившись после двадцатилетней разлуки со своим однокурсником Самохваловым, она вдруг решила, что он до сих пор по ней сохнет. Несчастный Самохвалов ее домой пригласил, с женой познакомил, но Оленька, презрев приличия, упорно к нему в танце прижималась и нашептывала: «А помнишь, Юра, как мы с тобой в Кунцево целоваться ездили?»



На работе Самохвалов от нее по лестницам бегал, а она все равно догоняла, хватала за пиджак и требовала: «Юра, может, мы встретимся завтра?» Потом и вовсе стала атаковать письменными посланиями: «Юрочка, ты любовь всей моей жизни. Я не отступлюсь от тебя!» Ну что оставалось делать мужику? Он ее, конечно, пытался образумить: «Не надо, Оленька. Не мучай ни себя, ни меня». Но она только усилила хватку: «Эту тему я разовью в своем следующем письме».

Весь коллектив уже знал об этих письмах, об этом любовном терроризме. Репутация и карьера Самохвалова летели в тартарары. Он чувствовал себя загнанным в угол. «Оля, ты знаешь, что такое харассмент? – спрашивал он Рыжову. – Я когда в Швейцарии был, то много презанятных фактов узнал об этом явлении. Харассмент, Оленька, – это преступление, заключающееся в нарушающем неприкосновенность частной жизни лица преследовании. Например, преследовании телефонными звонками, письмами, слежкой, назойливом приставании, домогательстве… Совершается обычно с сексуальными мотивами. Не хочешь поговорить об этом?»

Но Оленька ничего не желала слушать, и тогда Самохвалову пришлось обратиться в профком. Хоть он и просил Шуру: «Никому ни слова!», история эта обрела огласку, и почему-то все сочли виноватым именно его. Даже Новосельцев влепил ему пощечину.

Кстати, о Новосельцеве. Именно он – какая ирония судьбы! – стал второй жертвой Рыжовой. Неизвестно, что тому послужило причиной: то ли статус начальника отдела сделал его привлекательным в ее глазах, то ли у нее появилось свободное время в связи со вторым отъездом мужа на курорт Ессентуки.



Но факт остается фактом – в один прекрасный день Оленька, получившая отлуп от Самохвалова, вдруг прижалась в лифте к Новосельцеву: «Толя, а ты помнишь, как мы ездили целоваться на Лосиный Остров?» Новосельцев немедленно покраснел, побелел и позеленел. Он никогда не целовался с Рыжовой, но почему бы не подыграть старому другу?

Женщины редко обращали на него внимание, так что ему даже было приятно немного пофлиртовать. Его очки сползли на кончик носа, ворот рубашки расстегнулся, ладони вспотели. Дон Жуан из него был неважнецкий, но он не имел об этом ни малейшего понятия. «Я все помню, Оленька», – прошептал он и улыбнулся.

Через месяц Новосельцев был на грани сердечного приступа. Рыжова поджидала его в курилке, писала ему любовные записочки с отпечатками своих напомаженных губок и звонила по вечерам домой. Когда трубку брала Людмила, Рыжова просто молчала. В семье Новосельцевых начались скандалы. «У тебя любовница? – кричала жена, вспомнив директорские интонации. – У тебя любовница? Отвечай, робкий пингвин!»

Анатолий бросился за помощью к Самохвалову: «Юра, я был неправ. Я теперь тебя понимаю, друг. Прости. Помоги. Избавь меня от маньячки Рыжовой. Спаси мой брак!» Вдвоем они прятались в кабинете, сочиняли ответные послания: «Оля, у меня трое детей. Имей совесть» – и даже пытались звонить в Ессентуки, чтобы наябедничать. Все закончилось, только когда маньячка пошла ва-банк и сообщила Людмиле: «У меня роман с вашим мужем».



Людмила Прокофьевна Калугина срочно вышла из декрета. Она решила побороться за супруга. Все-таки она угрохала на его перевоспитание два года, именно она заставила его ежедневно пользоваться дезодорантом, вбила ему в башку, насколько важны дни рождения и всевозможные праздники, приучила на вопрос «Я толстая?» немедленно отвечать: «Не говори глупости, дорогая!» И ради чего? Чтобы какая-то Рыжова увела эту новую и улучшенную версию Новосельцева у нее из-под носа? Ну уж нет.

Калугина вернулась в строй и быстро разобралась с Рыжовой, немного поколошматив ее в кабинете с помощью таблицы прироста валового внутреннего продукта в первом квартале. В лучших традициях она попрыскала на Рыжову водой из графина, швырнула ей в лицо гвоздики и пригрозила повышением. Даже Шура прибегала из своей бухгалтерии, чтобы поучаствовать в бое. В общем, порядок был восстановлен.

Все снова пошло своим чередом. Рыжова вернулась к своему язвеннику, Калугина руководила и встречалась с министрами, Самохвалов замещал, а Новосельцев составлял плохие отчеты и жаловался коллегам: «Как я боюсь идти на ковер к Людмиле Прокофьевне, вы не представляете».



По воскресеньям к Новосельцевым в гости приезжала секретарша Верочка со своим благоверным и маленькой девочкой – дочкой. Через двадцать пять лет за этой девочкой стал ухлестывать новосельцевский мальчик. Говорят, скоро про эту влюбленную пару снимут кино. Радулова пишет сценарий, а Константин Эрнст уже начал подбор актеров.

---

Превед, Медвед!

2016-05-11 14:03:38 (читать в оригинале)

---

Моя новая колонка

2016-05-10 19:02:46 (читать в оригинале)

---

Захар Прилепин: "Дед, я за тебя"

2016-05-09 13:58:11 (читать в оригинале)

Четверть века размывалось понятие Родины, всё это признавалось отсталым, дремучим, ненужным: ведь весь мир открыт и все люди - братья.

Впрочем, если верить Голливуду - у кого-то Родина всё-таки оставалась, и для этих людей далеко не все люди были братьями, но, напротив, целые народы иной раз записывались в злодеи.



Забавно было наблюдать, как русского пьяного татуированного злодея медленно, словно бы нехотя, сменял злодей китайский, затем сербский, затем северно-корейский, затем какой-то невнятный араб (приходилось вечно гадать: откуда он? из Афгана? из Ирака? Да какая, впрочем, разница…)

В промежутках между арабами и сербами, скорей по привычке иногда появлялись русские, или кубинцы, а потом снова русские, - потому что противник всё-таки должен быть узнаваемым.

Короче, они вызвали духов. Духи ожили.

Русский человек вдруг понял, что его развели.

Да, есть большой и открытый мир, есть международное сотрудничество и прочие оффшоры, есть возможность лететь за море, чтоб полежать на пляжу, - однако, и это очевидно, никто в мире не действует вопреки своим интересам. Вопреки своему языку и своему кошельку.

Своему, наконец, избирателю.

Если ты хочешь что-нибудь получить у белых богатых людей - отдай им немного своей независимости.

Многим народам пришлось делать этот выбор.

Один мой знакомый румын, смеясь, говорит: о какой независимости может идти речь, если моя страна не вправе назначить собственную цену на хлеб? Нашу цену на хлеб назначают в Брюсселе.

Россию долго тяготила её собственная независимость.

Приходилось контролировать оба полюса, тихие и ледяные океаны, держать разнообразных специалистов на всех континентах планеты.

Казалось, что надо всё это оставить - и тогда заживём.

Специалисты вернутся домой, денежки останутся в кармане; да и космос этот - зачем он, чего мы там не видели?

Оставили всё, что могли, отдали Байконур под пастбища, и вроде зажили…

Но не сказать, что зажили ровно настолько хорошо, насколько оставили.

И самое главное: как-то расхотелось себя уважать.

Сложно себя уважать только за то, что ты можешь сразу три кредита оплачивать.

Хочется что-нибудь такое иметь, что твоё навсегда - и, более того, является чем-то большим, чем ты сам.

Память о победе пробудилась не в тот момент, когда наша жизнь была пуста и бесстрастна.

Напротив, она явилась в те дни, когда русский мужик взял в руки оружие и оказался лицом к лицу со смертью - на счастье, за пределами страны.

Пришло упрямое осознание: если мы отсутствуем везде - война вовсе не прекращается.

О, нас почти убедили, что мы несём ответственность едва ли не за каждый выстрел, прозвучавший в прошлом веке, но вдруг выяснилось, что если мы вообще не стреляем — континенты всё равно горят, страны разваливаются, а военные базы вокруг нашей страны растут, как грибы.

Откуда ни возьмись явилось скорбное знание, что фашизм — это не фриц из чёрно-белого советского фильма, а насущная и назойливая реальность: он ожил, он смотрит.

Оказалось, наконец, что никто нашу собственную независимость на себе не утащит.

Только частями и только в свой собственный дом, подальше от нашего.

Дед, помогай! - сказал русский человек, и взвалил это крест на себя.

Бессмертный полк - не карнавал, и не попытка быть гордым чужим стомиллионным подвигом - а явная демонстрация нынешнего нашего достоинства, нашей чести и нашего мужества: мы тоже сможем, мы готовы.

Каждая семья несёт портрет своего деда, все его морщины, все его медали - это выглядит как личное знамя. И все эти знамёна составляют огромное знамя Родины.

По подсчетам демографов потери в Отечественной войне составили 11 процентов населения СССР. Учитывая то, что среднестатистическая семья состоит из четырёх человек, то выходит, что почти половина семей в стране потеряла ближайших родственников. Половина!

У нас в каждом доме — по знамени.

Кто вправе нам отказать гордиться этим?

День 9 мая - это не венки, и не салют, и не сто, и не двести-а-давай-ещё-по-пятьсот-грамм.

Это день мобилизации.

День когда совсем уже почти распавшаяся страна встала плечом к плечу, и вдруг вспомнила:

мы - есть, мы - народ.

Всякий, кто разделяет с нами вкус и горечь, и счастье этой даты - наш брат.

Всякий, кто предаёт и презирает её - наш враг.

Мир разноцветен, но прост.

Мы - со всеми своими грехами, со всей своей уставшей, покосившейся, сложной и диковатой страной, - на стороне добра.

Дед знает, о чём речь.