berezin Голосов: 1 Адрес блога: http://berezin.livejournal.com/ Добавлен: 2007-11-28 17:02:17 блограйдером Lurk

История про канал

2011-06-07 21:06:51 (читать в оригинале)

Это сейчас Беломоро-Балтийский канал превратился в дешёвые папиросы с размытой картой.

Пачка, вернее рисунок на ней,  был источником многочисленных анекдотов, вроде истории с лётчиками, что забыли плашет и летели по пачке «Беломора».

Его строили с 1931 по 1933 год, назвали именем Сталина (в 1961 году это имя с названия отвалилось).

А вот в начале тридцатых о канале только и говорили.

Во-первых, это был «первый в мире опыт перековки трудом самых закоренелых преступников-рецидивистов и политических врагов».

Во-вторых, об этом говорили открыто.

Потом говорить о труде заключённых стало не принято.

А тогда писали книги и ставили пьесы – погодинских «Аристократов», к примеру.

Есть  странный и страшный текст, детектив-нуар, где герой падает в тихий омут безумия, потому что жизнь пошла криво. Всё подмена, всё зыбко – куда страшнее, чем в незатейливой истории человека, попавшего в Матрицу. И мальчик-герой всё время промахиваешься – в выборе друзей и в боязни врагов, мечется по дому, по городу, несёт тебя по стране.  Зло заводится в тебе как бы само по себе, шпион появляется в квартире так – от сырости. Будто следуя старинному рецепту, разбросать деньги и открыть дверь. И на третий, третий обязательно день – вот он, шпион, готов. Тут как тут.

Потом мальчик спрашивает человека в военной форме, откуда взялся его загадочный фальшивый дядя – «Человек усмехнулся. Он не ответил ничего, затянулся дымом из своей кривой трубки, сплюнул на траву и неторопливо показал рукой в ту сторону, куда плавно опускалось сейчас багровое вечернее солнце». Шпионы всегда приходят со стороны заката, оттуда, из Царства Мёртвых.

Герой – человек без возраста. Он взрослый в детском теле. К тому же он, как герой античного романа, не меняется, а только искупает ошибки. Как награду за желание умереть, мир возвращает мальчику отца – с увечным пальцем и шрамом на виске, но живым его выплёвывает Беломоро-Балтийский канал.

Прямо в тексте об этом не говорится, но адрес села Сороки, откуда пишет отец, села что стало в тридцать восьмом городом Беломорск с каким-нибудь другим адресом спутать сложно.

Это, разумеется, «Судьба барабанщика».

Канал, а точнее – Беломоро-Балтийский канал был стройкой поизвестнее Днепрогэса (его закончили годом раньше).

Летом тридцать третьего сто двадцать писателей во главе с Максимом Горьким приехали на строительство, чтобы потом написать книгу. (Месяцем ранее туда приехал Пришвин, который в результате написал роман «Осударева дорога». «Осударева дорога»  напечатана тогда быть не могла и увидела свет только в 1957 году.

А вот книга о Беломоро-Балтийском канале вполне себе была напечатана. (Сейчас её продают библиофилам по 12.000-18.000 рублей - в зависимости от сохранности)

Правда,  огромный шестисотстраничный том писали не 120 путешественников, а 36 человек.

Иллюстрировал её Родченко.

Шкловский, не ездивший со всеми (а набор имён был соответственный - Алексей Толстой, Михаил Зощенко, Ильф и Петров, Бруно Ясенский, Валентин Катаев, Вера Инбер, Дмитрий Святополк-Мирский и прочие),   так вот - Шкловский, судя по всему, ничего сам не писал.

Он был приглашён (это то самое приглашение, от которого нельзя отказаться), как «гений монтажа».

Монтажа там было достаточно.

В начале тридцатых всё монтировалось довольно лихо, и, отмотав один год назад, среди записей в «Чуккокале» можно обнаружить:

 

«Вера Торгсинбер

Карьерий Вазелинский,

П. А. Правленко

без.Прин.Цыпин

1932

 

А ещё там значится следующий каламбур:

 

«Эпоха переименована в максимально-горькую.

Тоже не Виктор Шкловский»^[i]

 

Вообще, канал в советской мифологии – очень странный и интересный предмет.

Управление водой, водяная цивилизация (как писали историки – «гидравлическая»).

Отчего на слуху нет книг, посвящённых рукотворной реке, как символу повелевания водами – неизвестно.

Каналы оказываются, наряду с гидроэлектростанциями в числе главных строек коммунизма.

Канал возвращает мифологию ко временам древним – египетским и вавилонским.

Есть разве папиросы «Кузнецкстрой» или «Магнитка»?

При этом Беломорканал – довольно сложное и очень остроумное (по крайней мере, с инженерной точки зрения) сооружения.

Это, кстати, одно из немногих сооружений, построенных по плану, в срок – с  16 октября 1931 года по 20 июня 1933-го.

Перед писателями, кстати, на стройку съездил сам Сталин.

Есть знаменитые кадры, снятые на палубе – там понемногу исчезают в мутной реке Леты-Ретуши спутники вождя.

Глянь – и вместо какого наркома уже палубная надстройка или деталь пейзажа.

Книга, которую создали советские писатели,  была сделана так же – точно и в срок, прямо в руки делегатам  XVII съезда ВКП(б), этому съезду она, собственно и посвящалась. То есть, её сдали в набор  12 декабря 1933-го, а 26 января 1934 уже лежал в Кремле.

Изданий, правда, было два – одно для широкого распространения, тиражом в 80.000 экземпляров, и особое, тиражом 4000 – но куда более роскошное.

Потом вышло то, что обычно бывало в ту пору.

Имперской фундаментальности всегда мешают реальные биографии.

Солженицын писал по этому поводу: «Книга была издана как бы навеки, чтобы потомство читало и удивлялось, но по роковому стечению обстоятельств большинство прославленных в ней и сфотографированных руководителей через два-три года все были разоблачены как враги народа. Естественно, что и тираж книги был изъят из библиотек и уничтожен. Уничтожали ее в 1937 году и частные владельцы, не желая нажить за нее срока. Теперь уцелело очень мало экземпляров, и нет надежды на переиздание…»

Но с последним замечанием будущий кавалер ордена Андрея Первозванного поторопился. Книга эта была переиздана, я её видел и держал в руках.

В пору своей работы книжным обозревателем я дивился толстому тому под названием

«Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства 1931 – 1934 гг.» под редакцией М.Горького, Л.Авербаха и С.Фирина»,  но что удивительно, в этой книге, републикованной в конце девяностых, не было сведений об издателе – то есть, выходные данные там были, но – 1934 года, из старого издания.

 Добрый мой товарищ Андрей Мирошкин как-то напиал об этой книге: «Вообще, книга о Беломорканале стала в каком-то смысле апофеозом того «романа», который развивался у советских писателей 20–30-х годов с чекистами всевозможных рангов. Вспомним: завсегдатеем литературных кафе был Я.Блюмкин, Маяковский водил дружбу с Аграновым, Есенин ради острых ощущений ходил на ночные экзекуции… Суровый, бесстрашный и беспощадный к врагам чекист становился главным героем советской романтической литературы. Что поделать: все прочие персонажи-романтики оказались контрреволюционерами! Авербах и его товарищи по РАППу вскрыли классовую сущность гумилевских конквистадоров и блоковских рыцарей. Идеальным героем революционного романтизма должен был стать чекист. И он им стал. Книга о Беломорканале – своего рода гимн ОГПУ и его тогдашнему руководителю Генриху Ягоде. И гимн, увы, весьма талантливый…

Главы книги носят патетические названия: «Страна и ее враги», «Темпы и качество», «Добить классового врага» и др., но содержание главы не всегда соответствует заголовку. В книге чередуются очерки о чекистах, строителях, о всевожможных ударных вахтах и кампаниях (против лодырей, очковтирателей…), очерки-монологи (перековавшийся аферист, стрелок ВОХРа…), а также очерки научно-популярные, где рассказывается, допустим, о принципах шлюзования судов или о минеральных ресурсах Карелии. Описания «трудовых будней» на редкость скучны и однообразны. «Технические» эпизоды интересны лишь с познавательной точки зрения. Лучше и ярче всего написаны биографии чекистов, инженеров и рабочих-ударников. Здесь как-то забываешь о соотношении правды и вымысла, о том, кому посвящена эта хвалебная песнь. Сухой, динамичный, в меру образный, информативно насыщенный стиль: закат эпохи конструктивизма, этого советского западничества. Местами просто отличный текст – своего рода упоение цинизмом, помноженным на литературный талант. Все-таки лучшие человековеды страны работали…

Открытие канала описано, как и полагается, в самых мажорных тонах. Первый прошедший по маршруту пароход назывался, разумеется, «Чекист».

Завершает книгу живописнейшая утопия в гидротехническом вкусе. Конец тридцатых годов. Москва принимает корабли пяти морей. Весь город прорезан каналами, на площадях бьют фонтаны, шелестят листвой парки. Царство прохлады, влаги, свежести! Оно должно было возникнуть в столице после постройки канала Москва – Волга и нескольких водных коммуникаций в черте города. Но мечтам о «социалистической Венеции» не суждено было сбыться в полной мере. И «книги века» о других грандиозных стройках сталинской эпохи, к написанию которых призывал в 1934-м Максим Горький, так и не были созданы».[ii]

Вот в те времена, перед работой по монтажу книги, Шкловский и поехал на канал, и именно там и была произнесена знаменитая острота, которая, увы, заслоняет детали целого пласта биографии.

«Виктор Шкловский был человеком благородным, хоть и не слишком мужественным. В жилах его текла кровь революцио­нера. Тем не менее Сталин его почему-то не посадил. В конце три­дцатых годов это удивляло и самого непосаженого, и его друзей.

Округляя и без того круглые глаза свои, притихший формалист шепотом говорил:

— Я чувствую себя в нашей стране, как живая чернобурка в ме­ховом магазине».[iii]

Так написал Мариенгоф, но как мы видим, пользуясь нетвёрдой памятью или чужим пересказом.

Слова эти обращены не к публике, а к ещё не смертельно опасной есу выласти, власти, с которой можно пошутить.

И сказаны они не о стране, а о самом карельском пушном магазине – потому что и Шкловский, и его собеседник-чекист прекрасно знают, что гость мало чем отличается от подопечных местного хозяина.

Сам Шкловский вспоминал об этой фразе в беседе с Чудаковым: «Говорили о Чехове. С него В. Б. перешел на своего брата Владимира, который Чехова не любил.

— Ему казалось, что Чехов холодно относится к религии. А сам он был церковник. Всегда крестился на купола — даже со сбитыми крестами. Тогда это эпатировало.

Его арестовали как эсперантиста (пришла Варвара Викторовна, уточнила: «году в 34-м»). Я был у него на Беломорканале. Он был землекопом. Я им там сказал: «Я здесь чувствую себя живым соболем в меховой лавке».[iv]

 

 

---

История про мелкие праздники самолюбия

2011-06-05 13:23:31 (читать в оригинале)

 Обнаружил себя в длинном списке премии Ясная поляна:
"Березин Владимир. Дорога на Астапово. – Журнал «Новый мир», 2010. – №11".
Дай Бог всем здоровья и денег побольше, а особенно членам жюри, и отдельно  -  редакции "Нового мира" и лично avvas, которые меня туда выдвинули.
Я люблю, когда меня куда-нибудь выдвигают.


Извините, если кого обидел

---

История про практический след одного разговора

2011-06-04 02:45:05 (читать в оригинале)

Явление скандала – вообще очень сложное явление.
Беда в том, что художник, желая закатить пощёчину общественному вкусу, всегда рассчитывает на то, что общество ему ни пощёчин, ни тумаков давать не будет.
Пощёчина даётся. А потом общество не приходит на выставку «Двадцать лет работы», и пистолет греет руку, художник полон обиды, но до конца ничего ещё не прояснено.
Возвращаясь к очень искренней и очень несправедливой книге Карабчиевского, нужно сказать, что Маяковский одновременно очень хороший и очень неудачный пример скандалиста.
Есть давняя мысль о самоназначении элит.
Существует два пути в каждом деле. Пройти некоторый экзамен у предшественников. Как взятый для примера Сальватор Дали, перерисовавший по слухам весь музей Прадо, а потом занявшийся собственными экспериментами, и человек, что отбрасывает учёбу.
Второй путь, это путь человека, отменяющего классические законы, чтобы их не изучать и не превоходить, а сразу стать классиком. Стать им с тем багажом, что создаётся мгновенно или дан от природы.
Но вот в двадцатые было интереснее, чем сейчас - скажем, вместе с эпатажем опоязовцы могли сочетать академичность. Другое дело, что на них взросла потом та самая банда французских философов, про которых сказано, что с она гиканьем и свистом угоняют во тьму остатки здравого смысла.
Меня как раз и интересует эта грань. Где эпатаж в чистом виде, и больше ничего. И где эпатаж отваливается как шелуха, оставляя новаторскую конструкцию.
К примеру, знаменитый Параджанов вполне безумен. Он вообще внеморален - ворует столовое серебро у Катанянов, а потом раздаёт его кому-то. Когда умирает какой-то его родственник, то, улучив момент, когда вдова вышла из комнаты, то расписывает покойника золотой и синей красками под фараона, etc.
Где грань, да.
Маяковский создавался постепенно, будто финансовая репутация человека с банкнотой в один миллион фунтов стерлингов.
Критики могут ответить, но общество всегда инерционно.
И если критик, а пуще того читатель на диспуте задаёт неприятный вопрос, то можно 
Тут весь фокус, что академиков можно приструнить. Например, им можно ответить, как пишет тот же Карабчиевский: «Не  один  раз  на  публичных  выступлениях,  прочтя  про  себя  записку,  он объявляет: "А на  это вам ответит ГПУ!"».
А в другое время можно сказать: "Вы с кем, мастера культуры? С этой скотской властью Путина или с нами, художниками, рискующими свободой?"
И условный академист понимает, что попал как кур в ощип, как фрекен Бок перед Карлсоном.
Вот оно, важное наблюдение. Это важное наблюдение в том, что эпатаж всегда идёт рука об руку с шантажом.

Извините, если кого обидел

---

История про ответы на вопросы

2011-06-04 02:19:23 (читать в оригинале)

http://www.formspring.me/berezin

- Я считаю, что нет ни одной причины, чтобы кто-то должен был тратить своё время на просмотр фильма фильм "Бразилия". А у вас есть любимый всеми вокруг фильм, который вы считаете очень плохим?
- Для начала я скажу, что посмотрел фильм "Бразилия" и ничуть не пожалел. Другое дело, что я не восторженный его поклонник - посмотрел и посмотрел.
А что до других фильмов, то дело в том, что сейчас очень сложно найти фильм "любимый всеми" - общество очень расслоилось. Это, может "Чапаев" в тридцатые годы был любим всеми, а сейчас в одной компании сосуществуют люди, любящие Тарковского за "Зеркало" и с унынием вспоминающие о "Жертвоприношении", и люди, Тарковского боготворящего за всё - за всё.
А ведь есть ещё ведь культурные феномены типа "Иронии Судьбы или С лёгким паром", которые и вовсе от кинематографа оторвались и существуют совсем в иной плоскости.

- Может ли бог создать такой камень, который он не сможет поднять?
Это уж как пойдёт. Неисповедимы пути Господни. Впрочем, есть такой старый анекдот: умер Бертран Рассел. и вот, Господь ему говорит на небесах:
- Ты был искренним и честным противником, и, прежде чем отправить тебя в ад, я отвечу на любые три твоих вопроса.
Обрадованный Рассел говорит:
- Всемогущ ли ты?
- Да.
- А можешь ли ты создать такой камень, который сам не сможешь поднять?
- Могу.
- Но можешь ли ты объяснить этот парадокс?
- Могу.


- Громы и молнии понятны Вам, а для древних греков они были чудом - как биологические загадки оплодотворения и статистика с теорвером для Вас. Наверное Вам просто нужна вера в чудо, чудеса?
- С чего это вы взяли, что матстатистика и теория вероятности для меня чудо? Ну да, я получил четыре, но уж не так чтобы это было для меня непознанное чудо-чудо-чудо.

Извините, если кого обидел

---

История про воспоминания

2011-06-03 11:01:07 (читать в оригинале)

Это довольно грустная история. В общем все умерли. А я знал этих людей близко.
Дело вот в чём - вышли воспоминания Сердобольской. Ольгу Юрьевну знал я близко. Её часто поминали в связи с тем, что её дед написал музыку, что исполняется чрезвычайно часто и называется в обиходе "В лесу родилась ёлочка". Под Новый год к ней приходили корреспонденты и задавали одинаковые вопросы - это был странный ритуал. Однако потеря чужих судеб немного обидна.
Я много что знаю о ней, и вот, покидая тот район где мы все жили, я стал перечитывать эти воспоминания.
"5-я Тверская-Ямская, дом 30, квартира 11, моя малая родина... Город меняется медленно, но проходят два-три десятилетия, и ты уже не узнаешь родных мест. Молодежь удивляется: оказывается совсем недавно на моей памяти, не было ни Черемушек, ни Университета; на Калужском шоссе, теперешнем Ленинском проспекте, были "академические" огороды, где мы сажали картошку, а на месте Университетского проспекта был изъезженный большак со шлагбаумом, и парни из села Семеновского, сапогах и косоворотках, орали песни под гармонь. Парни, впрочем, не сильно изменились, только вместо гармони - плеер с наушниками.
Про картошку мама рассказывала такую историю. Когда во время войны ученым Академии наук выделили делянки под картошку, конечно, заниматься огородом пришлось маме. Она тоже была не бог весть какой огородник, поэтому посадила картошку кое-как и до конца августа туда больше не приезжала. Остальные ученые принялись ухаживать за картошкой "по науке": сыпали какую-то химию, окучивали, пололи. Каково же было всеобщее удивление, когда на нашем заросшем травой участке картошка оказалась в два раза крупнее, чем у остальных!
Мы жили за Садовым кольцом, между Тверской и Каляевской (ныне снова Долгоруковской), среди многочисленных Тверских-Ямских и Миусских улиц и одноименных переулков. Наш район считался Миусской частью, и телефон наш был Миусы (Д) 1-04-05.
Это был район "деревянной Москвы", только в тридцатых годах он начал застраиваться 6-7-этажными зданиями, между которыми было разливанное море одноэтажных домишек, откровенно бревенчатых или оштукатуренных. Ближе к Тверской иногда встречались доходные дома в стиле модерн. Однако в районе 5-й Тверской-Ямской и дальше, к Каляевской и Новослободской, была настоящая "Котяшкина деревня", как ее называли окрестные жители. Все местные хулиганы были в основном из "Котяшки", и вечером там появляться одним не рекомендовалось.
Наш дом, построенный в 1933-34 годах, выходил торцом на 5-ю, а шестью подъездами на Пыхов тупик, сейчас там просто двор. Два или три подъезда были на другом торце, где дом поворачивался буквой "Г". Дом был изначально розовый, покрытый мраморной крошкой, но на моей памяти он уже стал закопченным, темно-серым. Каждый подъезд слегка выдавался вперед и обрамлялся четырьмя колоннами, между средними была дверь, а между крайними - лавочки, где по вечерам сидели обязательные лифтерши в обществе пожилых матрон или шушукались девчонки. Между подъездами зеленели газоны с деревцами, огороженные гнутыми трубами, по которым мы любили ходить, изображая канатоходцев, причем регулярно шлепались на газон. За это нам крепко попадало от нашей дворничихи и лифтерши Крыловой (Крылихи), которая жила в нашем подвале и все видела. Меня она только ругала, обещая нажаловаться бабушке с дедушкой, а чужих просто лупила по загривку. С ее сыном Толькой я позже регулярно дралась на улице. Один на один - я мальчишек не боялась, здоровая была, хотя и храбростью не отличалась. Но эти гады норовили напасть стаей, и как-то врезали мне из рогатки куском алюминиевой проволоки в висок - хорошо не в глаз! Но это позже, уже в школе.
В тридцатые годы в нашем доме жили летчики, военные, юристы, как мой дед. Дом был кооперативный, и квартиры, по большей части, отдельные. Надо ска-зать, что после выплаты пая дом немедленно стал государственным, и никакой собственности жильцы не получили. А после 37-го года из первых кооператоров уцелели считанные единицы. В нашем первом подъезде, кроме нас, Генины и Строкатенко, во втором подъезде семья Светки Черкасовой. Дед ее, Алексей Иванович Стражев, был историком, профессором МГУ, а бабушка - педагогом- математиком (мы в пятом классе учились по ее учебнику, "по Березанской"). Мама рассказывала, что в 37-м году они почти каждую ночь не спали, прислушивались: за кем сегодня... Аресты происходили всегда ночью. НКВД-шники почему-то никогда не пользовались лифтом (впрочем, лифт работал до двенадцати), и тихие шаги приближались по лестнице, а утром чья-то квартира оказывалась опечатанной, и соседи старались не смотреть друг на друга. Сейчас трудно даже вообразить себе ужас этих ночей, многие годы подряд. Какие там телекиллеры - детский лепет...
Позже появились другие жильцы. Квартиры стали коммунальными. Многие въехали после войны вместо эвакуированных, выселенных якобы за неуплату. В покинутые квартиры могли вселить кого попало за небольшую мзду. Мы, дети, конечно, всего этого не знали, да никто нам об этом и не рассказывал. В нашем мире были совершенно другие ценности. Смертным грехом считалось наябедничать на кого-нибудь, хотя среди родителей, по-видимому, донос считался явлением нормальным, и сексотом был чуть ли не каждый третий. Почти всех людей, сидящих дома, пытались завербовать в осведомители, к моей бабушке тоже подъезжали, она отговорилась болезнью. У детей же про "ябед-корябед" ходила дразнилка, сочиненная еще при царе Горохе:
Ябеда проклятая, На колбасе распятая, Сосисками прибитая, Чтоб не была сердитая.
Колбасу и сосисок большинство ребят никогда не видели, питаясь хлебом и картошкой. Были еще другие дразнилки - "религиозного" содержания:
-А?
- Ворона-кума! Тебе крестница, мне ровесница. Меня крестили, а тебя в помойку опустили.
Большинство ребятишек были некрещенные и в бога не верили, но быть опущенным в помойку никому не хотелось.
Раньше 5-я Тверская-Ямская (ныне ул. Фадеева, если обратно не переименовали) не доходила до Садового кольца, и на месте ее нынешнего начала была "проходняшка", - проходной двор. При входе во двор еще долгое время после войны стояли противотанковые ежи, сваренные из рельсов и опутанные колючей проволокой. Здесь наша "Пятая" сворачивала под прямым углом по направлению к площади Маяковского и превращалась в 1-й Тверской-Ямской переулок, который пересекал 4-ю, 3-ю и 2-ю Тверские-Ямские и выходил на улицу Горького. Этот участок улицы Горького только недавно наконец переименован снова в 1-ю Тверскую-Ямскую, а то мы в детстве никак не могли понять, как так, четыре Тверские-Ямские есть, а 1-й нет. Дальний от центра конец нашей улицы упирался в Миусский сквер, на который выходил фасад "Менделеевки" - Химико- технологического института им. Менделеева. По дороге "Пятую" пересекала 3-я Миусская, тоже довольно большая улица, которая пережила два переименования: в 50-х годах она стала улицей К. Готвальда из-за близости к Чехословацкому посольству (ближайшая Васильевская улица стала улицей Ю. Фучика), а после перестройки ее назвали ул. Чаянова. На углу 3-й Миусской находилось старое здание ФИАНа, где работал папа, - сейчас там Институт прикладной математики. Меня в детстве один раз туда водили, но больше бывать я там не пожелала, потому что ужасно испугалась известного физика Б.М. Вула - он был похож в моих представлениях на страшного гнома и так жутко улыбался... Мы встретились лет через тридцать на защите Ирки Дрогайцевой. Он мило держал меня за коленку, тогда я все это ему выложила. Наверно, обидела старика.
На углу "Пятой" и 3-й Миусской, которая шла от ул. Горького до Новослободской, стоял дровяной склад, и даже сейчас, проходя там, я всегда мысленно чувствую замечательный запах свежераспиленных березовых поленьев: говорят, что обонятельные воспоминания самые прочные. На 3-й Миусской стоял и стоит поныне Дом композиторов, где в те годы жило полно наших знакомых музыкантов, например, А.И. Хачатурян и С.А. Самосуд. Потом многие уехали в более новые "композиторские" дома - на ул. Огарева (Газетный пер.) и на Садовом кольце. Вообще в нашем районе многие новые дома имели названия (Дом пилотов, Дом Милиции) по-видимому, они были ведомственные. В Доме композиторов располагались правление Союза композиторов и уютный клуб с красными плюшевыми занавесями, где мы позже смотрели разные "непрокатные" фильмы, в том числе Чаплина, Диснея и т.д. Мама рассказывала, что Дом Композиторов был задуман в виде арфы - чего не придумывали в 30-е годы! - а когда начали возводить участки с отрицательной кривизной, постройка стала рушиться, и работы остановили. Я, правда, не нахожу сейчас никакого сходства с арфой - дом, как дом: наверху перильца с вазонами, большие подъезды и красивые лифты со скамеечками и зеркалами.
Троллейбусы, в том числе и двухэтажные, ходили в 40-х годах только по улице Горького и Садовому кольцу (кольцу "Б") и назывались "букашками". Теперешние троллейбусы "Б" взяли свой номер от трамвая, а может быть, даже конки, ходившей некогда по Садовой. Остальной транспорт был трамвайный, между прочим, экологически более чистый, чем автобусы. По Оружейному переулку, от которого теперь осталась четная половина, ходили трамваи, с трудом разворачиваясь на углу Каляевской. Там и сейчас часто бывают пробки, а тогда было чудовищное нагромождение трамвайных путей, а на углу - будка, где сидела стрелочница, - стрелки переводились вручную. Садовая тогда была вдвое уже, хотя сады уже срубили. На углу Каляевской и Садовой находился молочный магазин, снаружи и изнутри выложенный белым кафелем, который мне всегда хотелось полизать. Трамваи с Оружейного сворачивали на 3-ю Тверскую-Ямскую и шли по ней в сторону Белорусского вокзала и Пресни: трамвай А -"Аннушка", - который почти целиком вытеснили с бульварного кольца А, затем № 23 с красным и синим фонариками и № 28 - с красным и зеленым. По 1-му Тверскому-Ямскому переулку ответвлялась грузовая трамвайная линия, заворачивала на нашу "Пятую" и упиралась в ворота термитно-стрелочного завода. Он находился неподалеку от нашего дома, что там делали - убей, не знаю, по-видимому, что-то железное, т.к. из цехов доносился грохот. Грузовые трамваи с маленькой кабинкой и двумя открытыми платформами ходили по нашей улице редко, два-три раза в день, а потом и вовсе перестали. Кстати, о трамваях. Как утверждали мама, тетя Оля и Вера Антоновна Чунгурова, всю жизнь прожившие на Бронной и Патриарших, никакой трамвай никогда не ходил ни по Бронной, ни вокруг Патриаршего пруда, ни по окружающим переулкам, он ходил только по Садовому кольцу. Так что все это чистейшие фантазии Булгакова, которому просто не хотелось вести Берлиоза по Бронной до Садового кольца, и он предпочел передвинуть туда трамвай.
Легковых автомобилей - черных квадратных "эмок" - тоже было мало на наших улицах, изредка протарахтит по булыжнику грузовая "полуторка". Гораздо больше было лошадей, запряженных в зависимости от сезона в телеги или сани. На улице вечно валялись конские "яблоки". Лошадей привязывали к каменным или железным тумбам; многие тумбы так и вросли в толщу асфальта.
Двора у нас как такового не было. Рядом с нашим домом была небольшая асфальтированная полоса, где мы школьниками играли в "штандр" и "круговую лапту". Дальше тянулся пустырь с прудом (его вырыли во время войны на случай перерывов в водоснабжении), в котором на моей памяти утонул мальчик; я смотрела с 6-го этажа, как его вытаскивали. После войны пруд засыпали. Пустырь круто обрывался к нашему дому: замечательные были "горки" зимой, даже мальчишки не отваживались кататься стоя и ездили на картонках. В войну на пустыре были огороды и сараи из кровельного железа и фанеры, где даже кто-то жил. Позже все это стало просто помойкой, и мы с девчонками искали там красивые стеклышки; у меня была целая коллекция фарфоровых осколков с цветочками и кусочков абажура из двойного стекла - снаружи зеленого, а внутри белого. У нас дома такой был.
На пустыре мы в конце мая чистили шубы. Для меня это был просто праздник. Мама с домработницей вытаскивали ворохи меховых и шерстяных ве¬щей, развешивали их на солнышке и выбивали пыль специальными выбивалками или просто палками. Это делалось в ясный солнечный день, в воскресенье, и мама была целый день со мной. Я скакала босиком и кувыркалась на разложенных на земле вещах, мы закусывали прямо во дворе, где одуряюще пахло мелкой ромашкой, кашкой, "гусиной" и "канареечной" травкой. Повсюду цвели одуванчики, из которых мы плели венки. Мне тоже давали палку, и свои вещи я выбивала сама. Мама была такая веселая, а дома часто грустная и усталая.
Действующих церквей в нашем микрорайоне не было, и слова такого - "микрорайон" - тоже не было. Смутно помню какую-то полуразломанную церковь в "Котяшке", ее вскоре снесли. Однако переулок между нашим пустырем и термитно-стрелочным заводом назывался Пыхов-Церковный, тоже почти проходной двор. Упирался он в Каляевскую улицу, а на углу стояло и стоит поныне здание "Союзмультфильма", переделанное из бывшей церкви. Ее высокая безглавая колокольня красного кирпича до сих пор вздымается в небо...  Около церкви было когда-то кладбище, и мы с девчонками находили много плит и кусков от памятников с надписями. Ближайшая действующая церковь была за Новослободской, сейчас она тоже действует. Недалеко от нас, на 2-й Тверской-Ямской, долгие годы стоял недостроенный храм Александра Невского, его бросили возводить, когда началась Первая мировая война, и циклопический силуэт без крыши и куполов всегда чернел на закатном небе. По размерам этот храм должен был быть больше храма Христа- Спасителя, но тот восстал из праха только через 70 лет после разрушения. В 40-х годах в недостроенном храме Александра Невского были какие-то склады. Позже его пытались взорвать, но безрезультатно, а большой заряд положить побоялись - в соседних домах от взрывов и так все стекла повылетели. Только в 50-х годах с помощью железного шара на цепи его удалось разрушить, - целую неделю долбали. На этом месте построили Дворец пионеров, перед которым стоят фигуры молодогвардейцев - героев романа А. Фадеева.
Не во всех домах было электричество, газ и даже вода. На углу напротив нашего дома стоял чугунный колодец, из которого брали воду. Ручка была тугой - не повернуть, а как иногда хотелось попить водички! Иногда все-таки ребята всем скопом наваливались на ручку, и из крана вырывалась толстенная струя, окатывая их с головы до пят. Сразу же выбегал дворник с метлой или лопатой и разгонял всю ораву.
Ну что же! Мы уходили играть "за дом". Особенно мы любили "классики", в которые сейчас играют как-то по-другому. А тогда правила были очень сложные: надо было швырять стеклышки в определенную клетку, двигаться особенными прыжками, иногда вслепую, спрашивая: "Мак?" - "Мак". - "Мак?" - "Дурак!" - орали все дружно, когда ты наступал на черту или не дай бог попадал в "огонь", тогда надо было не просто пропустить очередь, а все снова начинать с первого "класса". Другой любимой игрой были скакалки, они же прыгалки. Обычно двое крутили, остальные прыгали "без опоздал" на каждый взмах, кто задевал веревку, сменял крутящего. Иногда возникали споры вроде того, что "я не сама наступила, это от тебя была волна...", но все решало большинство. Высшим пилотажем считалось прыганье в две скакалки. У меня была замечательная прыгалка, ее называли "бычья веревка" - длин-ная, тяжелая, крутилась равномерно, и мочить ее не надо было. Однажды какого-то хулигана мы с Ланкой отлупили этой веревкой и с тех пор, как только он появлялся у нас во дворе, дружно кричали: "Помнишь, Витька, бычью веревку?"
В круговую лапту играли командами, мне очень нравилось составлять команды перед игрой. Все разбивались на пары примерно одинаковой ловкости и силы. Одна пара была "матки". К ним обращались: "Матка, матка, чей вопрос (или чья отгадка)?" Одна из маток выбирала: "Сирень или левкой?", "Чайник или кофейник?" и т.д. Я бегала плохо, но зато часто ловила мяч, что приносило запасные очки команде. ...Наша квартира находилась на 6-м этаже - высоко, пол-Москвы видно. Лучшую комнату с эркером из одиннадцати окон дедушка Михаил Львович Сухаревский отдал семье старшего сына - моего папы. Число 11 я помню точно, потому что мне эти окна пришлось мыть раз сорок: весной и осенью. Напротив, через дорогу, находилась нейрохирургическая больница им. Бурденко, она и сейчас там. Само здание больницы выходило фасадом на 1-й Тверской-Ямской переулок и было отгорожено красивой решеткой в стиле модерн. Около решетки вечно стояли посетители и перекликались с больными, те высовывались из окон, в халатах, с перевязанными головами. На нашу сторону выходили всякие подсобные помещения больницы, в том числе виварий и морг. С шести утра бедные собаки с черепномозговыми операциями начинали ужасно лаять и визжать, особенно, когда начиналась кормежка. Здание морга тоже не бездействовало. Обычно раз- два в неделю там происходили похороны по высшему разряду, и духовой оркестр на нашей улице фальшиво играл траурный марш Шопена. С тех пор я этот марш терпеть не могу. С Белорусского вокзала были хорошо слышны печальные крики паровозов, и я всегда представляла, что этим паровозам так не хочется тащить тяжелые составы неизвестно куда, а хочется остаться в теплом депо".

Сердобольская О. – М.: Физический факультет МГУ, 2011. – 204 с

Извините, если кого обидел