Эдуард_Волков Голосов: 2 Адрес блога: http://www.liveinternet.ru/users/2503040/ Добавлен:

К.Маркс и Ф.Энгельс о свободе как атрибуте демократии и демократии свободы. Проблема прав человека(2)

2013-06-23 15:38:05 (читать в оригинале)

Публикую вторую часть  параграфа седьмого из первой главы своей старой,двадцатилетней давности, научной монографии  - Волков-Пепоянц Э.Г. МЕТАМОРФОЗЫ И ПАРАДОКСЫ ДЕМОКРАТИИ. ПОЛИТИ­ЧЕСКАЯ ДОКТРИНА БОЛЬШЕВИЗМА: ИСТОКИ, СУЩНОСТЬ, ЭВОЛЮЦИЯ, АЛЬ­ТЕРНАТИВЫ. 19I7-I929 гг. В 2-х книгах. Кн.1. - Кишинев: “LEANA”.1993. - XXXII+ 464 с.

Глава первая. СОДЕРЖАНИЕ И ЭВОЛЮЦИЯ КОНЦЕПЦИИ ДЕМОКРАТИИ К.МАРКСА И Ф. ЭНГЕЛЬСА

1.7.К.Маркс и Ф.Энгельс о свободе как атрибуте демократии и демократии свободы. Проблема прав человека.

Противоречивость и парадоксальность концепции

[...]Начало здесь - http://www.liveinternet.ru/users/2503040/post280553976/

Ранее мы уже отмечали, что исследование политических идей, взглядов лишь под углом зрения, материалистичны они или идеалистичны, узко, односторонне, недостаточно и не является критерием для ответа на вопрос, научны они или нет. Кроме того, важен и другой критерий: гуманистичны политические взгляды ученых или нет, плюралистичны ли они?

В данном случае речь идет о другой проблеме - диалектике поли­тического идеала и общественного бытия, общественной реальности: каким должен быть политический идеал, каковы его особенности, чтобы иметь реальную возможность материализоваться в политической практи­ке, и - продолжение этой проблемы - при каких условиях сама практика, общественное бытие решающим образом зависят от политического идеала, необратимо развиваются в новом направлении, а идеал становится мо­ментом действительности.

Что это так, доказывает судьба демократического идеала, начав­шего формироваться еще у античных философов, весьма далеких от материалистического понимания истории, прошедшего затем многовеко­вую эволюцию, а сам демократический политический режим стал полити­ческой действительностью спустя более чем две тысячи лет.

Поэтому ближе к истине Н.И.Лапин, когда он пишет: "Гегель ос­новное внимание обращает на сознание свободы; Маркс же, напротив, интересуется главным образом ее осуществлением"¹⁶⁰.

Крайне актуальной представляется размышление основоположников марксизма по всему комплексу гражданских и политических прав. У чи­тателя работы К.Маркса "К еврейскому вопросу" сложится мнение, что классик марксизма недооценивает завоевания французской революции - Декларацию прав человека и гражданина, резко критикует права и сво­бода, провозглашенные ею, неоднократно уничижительно характеризуя их как "так называемые права человека"¹⁶¹ .

Подводя итог рассужде­ниям, он обосновывает свою позицию так: "Следовательно, ни одно из так называемых прав человека не выходит за пределы эгоистического человека, человека как члена гражданского общества, т.е. как индиви­да, замкнувшегося в себя, в свой частный интерес и частный произвол и обособившегося от общественного целого. Человек отнюдь не рассмат­ривается в этих правах как родовое существо, - напротив, сама родо­вая жизнь, общество рассматриваются как внешняя для индивидов рамка, как ограничение их первоначальной самостоятельности. Единственной связью, объединившей их, являются естественная необходимость, пот­ребность и частный интерес, сохранение своей собственности и своей эгоистической личности"¹⁶².

Как видим, основной упрек К.Маркса состоит в том, что провоз­глашенные права и свободы сохраняют statusquoгражданского об­щества: частную собственность, частнособственнический интерес, рас­кол гражданского общества на эксплуататоров и эксплуатируемых.

Но, как уже установлено, это обстоятельство вовсе не означает, что пролетариату безразлично, будет ли он пользоваться гражданскими правами и свободами или нет. Политическая эмансипация, безусловно, необходима. Но она, кая подчеркивал К.Маркс в приведенных выше сло­вах из сочинения "К еврейскому вопросу", недостаточна: необходима и человеческая эмансипация¹⁶³.

Думается, К.Маркс не ставил перед собой специальную цель отме­тить все плюсы и минусы политической демократии в условиях раннекапиталистического гражданского общества. Для него главное - указать на недостаточность гражданских прав и свобод для освобождения тру­дящихся от эксплуатации. К.Маркс - за политическую эмансипацию, права человека, но они недостаточны, поэтому необходима и человеческая эмансипация.

Тот же подход сохраняется и в "Святом семействе": "свободная человечность ... нашла свое классическое признание в так называемых всеобщих правах человека''¹⁶⁴.

Очевидно, что К.Маркс, преисполненный молодым критическим за­дором, недооценивает всеобщие права человека и  гражданина. Он пола­гал, что в условиях капитализма первой половины XIXв. демократиче­ские права и свободы ведут к индивидуализму, эгоизму, борьбе граж­дан друг с другом, а не способствуют их объединению. Точнее говоря, юридически закрепляют эти явления, хотя сами их и не порождают. К.Маркс оценивает всеобщие права с позиции общества будущего, в ко­тором ликвидирован дуализм гражданского общества и государства. Ка­питализм только начал утверждаться, а взор классика был устремлен вперед, в посткапиталистическое общество .Несомненно, .универсальность всеобщих прав, необходимость их и для социализма К.Марксом не отме­чена, он не увидел самоценности прав человека самих по себе.

Суммируя результаты анализа содержания воззрений К,Маркса и Ф.Энгельса на проблему прав человека, можно сделать вывод: классики марксизма в течение 1842-1848 гг. одновременно и критикуют доктрину прав человека¹⁶⁵, и защищают полноту прав и свобод человека¹⁶⁶.Пер­воначально может показаться, что противоречий во взглядах К.Маркса и Ф.Энгельса нет, так как они критикуют права человека с позиции того, что эти права не обеспечивают экономическое освобождение пролетариата, не избавляют его от эксплуатации и нищеты, а защищают права человека потому, что реализация их, политически освобождая пролетариат, создает предпосылки и для его экономического освобожде­ния.

Однако подобное предположение опровергается простой постанов­кой вопроса: какая судьба уготовлена К.Марксом и Ф.Энгельсом пра­вам человека в послереволюционном обществе будущего? А для досто­верного ответа на него прежде всего надо выяснить: исходя из каких соображений К.Маркс и Ф.Энгельс столь критичны по отношению к пра­вам человека?

Во-первых, в условиях раннекапиталистического общества установ­ление личной свободы для всех граждан не избавляло пролетариат от экономической кабалы, жесточайшей эксплуатации и нищеты. Констатация этого обстоятельства и лежит в основе критики основоположниками "на­учного социализма" в "Святом семействе" взглядов Б.Бауэра и К⁰на проблему прав человека. Впоследствии характер критики со стороны К.Маркса и Ф.Энгельса прав человека стал иным. Но К.Маркс и Ф.Энгельс в своей критике не ограничиваются этой мыслью.

Классики марксизма полагали, что права человека всецело производны от частнособственнического гражданского общества, а в нем че­ловек независим от других людей и связан с ними только узами част­ного интереса и "бессознательной естественной необходимости рабасвоего промысла и своей собственной, а равно и чужой своекорыстной потребности”¹⁶⁷.

Это, в свою очередь, с точки зрения К.Маркса и Ф.Энгельса, естественно ведет ко всеобщей борьбе человека против человека как эгоистических существ¹⁶⁸. Более того: "Анархия - есть закон гражданского общества, - пишут К.Маркс и Ф.Энгельс в "Святом семействе",- эмансипированного от расчленяющих общество привилегий, а анархия гражданского общества составляет основу современного публично-правового состояния, равно как публично-правовое состояние, со своей стороны, является гарантией этой анархии"¹⁶⁹.

Здесь необходим комментарий. Классики марксизма в процессе фор­мирования материалистического понимания истории (как известно, хро­нологически совпадающего с рассматриваемым нами периодом) прежде всего фиксируют ту детерминацию, которой они придавали первостепен­ное значение - обусловленность политической надстройки экономичес­ким базисом. Отправляясь от этого исходного пункта, они полагали, что права человека жестко определяются гражданским обществом сво­бодных товаропроизводителей, экономической свободой и эгоистически­ми интересами собственников средств производства со всеми вытекающи­ми отсюда негативными последствиями.

Теперь нам понятно, что материалистическое понимание истории, являясь необходимым подходом к анализу прав и свобод человека, в то же время недостаточно для полноты исследования. Существуют и другие зависимости и взаимосвязи между экономикой и политикой, политикой и духовной сферой и т.д., в том числе относительная самостоятельность политических институтов и отношений и их обратное активное воздействие на экономику, позднее отмеченное и самим Ф.Энгельсом¹⁷⁰.

Кро­ме того, К.Маркс и Ф.Энгельс абсолютизируют то состояние буржуазно­го общества, которое они наблюдают, и, экстраполируя его на будущее, односторонне истолковывают личную свободу граждан, изображая только экономический аспект положения личности, пренебрегая нравственными, эстетическими, психологическими, социально-психологическими, религи­озными и т.п. отношениями. Причем моделируется общество, представлен­ное только собственниками, разъединенными конкуренцией, хотя реаль­ное раннекалиталистическое общество не было "чисто" капиталистичес­ким, состояло и из мелкой буржуазии города и крестьянства, а глав­ное, в среде пролетариата проявлялась не только конкуренция, но и солидарность.

В-третьих, можно предположить еще следующее: классики марксиз­ма прогнозировали быстрое упразднение политической сферы в целом, государства в частности в результате победы пролетарской революции и в новых неполитических отношениях полагали ненужными индивидуаль­ные права человека, так как:

I) высокосознательный и высоконравст­венный человек нового общества не будет нуждаться во внешней регла­ментации, как, например, наделение его системой прав и свобод;

2)вме­сто индивидуализма и "суррогата коллективности", каким является, по Марксу, эмпирически наблюдаемое им государство, человек в свободной ассоциации - коллективе - получит "средства, дающие ему возможность всестороннего развития своих задатков, и, следовательно, только в коллективе возможна личная свобода"¹⁷¹. Или, другими словами, будет создано общество, в котором свободное развитие каждого явится усло­вием свободного развития всех. В результате этого в постреволюционном обществе, как полагали К.Маркс и Ф.Энгельс, установится демокра­тия свободы.

Позиция классиков марксизма в отношении прав человека и его свобод, как мы убеждаемся, противоречива: и гуманистична, прогрес­сивна, и исторически ограниченна, основываясь частично на иллюзор­ных идеях, не преодоленных до конца К.Марксом и Ф. Энгельсом или вы­двинутых ими самими (упрощенный, облегченный подход к совершенство­ванию человека; идея отмирания государства и всеобщего участия всех в управлении ит.д.).

С одной стороны, формулируется важный вывод, что ключом к дос­тижению реальной свободы человека является освобождение от экономи­ческого гнета, социальное благополучие, с другой стороны: I) недо­оцениваются правовые гарантии личной свободы, фактически отвергает­ся юридически закрепленная система гражданских и политических прав к свобод человека в обществе будущего и 2) преувеличивается значе­ние коллективности в ущерб личному, индивидуальному.

Тезис о свободном развитии человека без гарантий личных свобод становится декларативным и, более того, иллюзорным, так как зиждет­ся на наиболее уязвимом пункте социальной философии и социальной антропологии К.Маркса - его предположении о возможности воспитания в "массовом порядке", а по сути дела создании нового человека - всесторонне и гармонично развитого, высоконравственного и т.д.

Но даже если сделать фантастическое допущение, что воспитание такого человека осуществимо в реальности, а не только в воображе­ния, то в обществе будущего, по проекту К.Маркса и Ф.Энгельса,лич­ная свобода будет существенно ограничена в условиях планируемой и управляемой из одного центра экономики, превратится фактически в фикцию.

Многие критики экономического учения К.Маркса указывали на это обстоятельство. Отечественному читателю знакомы аргументы на сей счет Ф.Хайека из его сочинения "Путь к рабству" и из последней его работы "Пагубная самонадеянность"¹⁷².

Впоследствии мы специально рассмотрим парадоксы марксистской социальной философии, здесь же подчеркнем один из них: с однойстороны. К.Маркс и Ф.Энгельс ратовали за свободное развитие чело­века и за свободное развитие общества, являлись противниками "казар­менного коммунизма", с другой стороны, именно "казарменный комму­низм" и никакой другой стал бы реальностью, в которой не нашлось быместа личной свободе человека, если бы реализовались их социально-философские и экономические идеи, что отчасти и произошло¹⁷³.

В этом пункте анализа нас подстерегает опасность легковесных суждений. Дело в том, что эвристическая ценность политических и эко­номических идей классиков марксизма различна и возлагать на них ви­ну в одинаковой степени за трагедию, сопутствующую материализации этих идей, неправомерно.

Кроме того, надо отделить судьбу идей от самих классиков, так как, не говоря уже об основном - множестве опосредствованний и других личностей, стоящих на пути от формулиров­ки идеи до их практической реализации, - К.Маркс и Ф.Энгельс, столк­нувшись с "сопротивлением общественного материала" (человека и об­щества), скорее всего пересмотрели бы свои идеи, что они и делали неоднократно.

Если центральные экономические идеи К.Маркса и Ф.Энгельса недопускали двоякого толкования (ликвидация частной собственности, встрогом соответствии с логикой К.Маркса и Ф.Энгельса, интерпретиру­ется однозначно), то концепция демократии в связи с проблемой сво­боды может и должна интерпретироваться в силу амбивалентности самого содержания двояко, в зависимости от путей революций: формально-демократического или формально-недемократического.

Именно поэтому никак нельзя согласиться с теми современными кри­тиками марксизма первоначально в СССР, а теперь и в странах СНГ, ко­торые игнорируют последний момент. В противном случае Ю.Буртин, как наиболее известный и характерный из авторов подобной критики, не стал бы отождествлять позиции классиков марксизма и В.И.Ленина в отноше­нии объема и характера "изъятия из свобод, которые Маркс и Ленин считали естественными и необходимыми в условиях диктатуры пролета­риата"¹⁷⁴.

          Делать так значит, во-первых, упрощать и искажать поли­тические взгляды К.Маркса и Ф.Энгельса, игнорировать их амбивалент­ность, а во-вторых, верить на слово В.И.Ленину в том, что именно он и является верным интерпретатором логических взглядов класси­ков марксизма.

Если же названные аргументы покажутся недостаточными, то доба­вим еще один, возникающий после сравнения политических дел (интер­претируемых как однозначно превентивные к классовому врагу) вождя большевизма, основывающихся на его же однозначно трактуемых полити­ческих идеях, и неоднозначных слов классиков: В.И.Ленин осуществлял изъятия из свобод и прав социальных меньшинств не только в силу ло­гики классовой борьбы, что согласно марксизму, оправдано, но и из­начально, как превентивная мера, по макиавеллистски понятой логике политической целесообразности - изъятия из свобод печати на второй день после Октябрьского переворота или разгон демократически избран­ного Учредительного собрания, в выборах которого участвовали и боль­шевики (подтверждая тем самым законность и легитимность избирательной кампании), тем более и сам Октябрьский переворот был осуществлен большевиками под лозунгом и для скорейшего созыва Учредительного собрания. Подобная превентивная политическая практика осуществлялась в силу идеи-фикс В.К.Ленина, которую можно назвать "презумпцией несвободы для экс­плуататоров" .

Взгляды К.Маркса и Ф.Энгельса не дают основания однозначно при­писывать им "презумпцию несвободы для эксплуататоров". Это сделать невозможно прежде всего потому, что классики марксизма вообще уде­ляли мало внимания в позитивном плане проблемам формирования, орга­низации и функционирования политической власти, ее правовому полю в постреволюционном обществе. Главная же причина состоит в том, что если, согласно К.Марксу и Ф.Энгельсу, завоевание власти осуществля­ется по относительно мирному и формально-демократическому пути, то после этого по логике вещей свобода и права человека, по крайней ме­ре до вооруженного выступления, сопротивления представителей отстра­ненного от власти класса, будут распространяться на всех без изъя­тий. Что же касается нарушителей закона, то к ним и только к ним и должноприменяться уголовное законодательство на общем основании, а не к классу в целом.

Таким образом, различия во взглядах между К.Марксом и В.И.Лениным по указанному вопросу не вымысел,он  проглядывают достаточно зримо.

Хотя и здесь найдется возражение: государственную власть боль­шевики взяли не демократическим, мирным, а незаконным, вооруженным, насильственным способом, и поэтому гипотетические намерения класси­ков распространить свобода и права человека на всех без изъятий граждан к данной ситуации не подходят.

Но приведенное возражение некорректно. Дело в том, что харак­тер изъятия власти большевиками, как это ни парадоксально звучит,не может быть оценен однозначно как недемократический, незаконный, до5января 1918 г.

Действительно, Сoвeты существовали де-факто 8 ме­сяцев как представительный орган власти наряду с Временным прави­тельством. (Даже содержание лозунга “Вся власть Советам!”означало, что частью власти Советы уже обладали). Именно поэтому в условиях двоевластия Советы были фактически легитимизированы. Это косвенно подтверждается тем фактом, что руководители меньшевиков и эсеров в пре­доктябрьские месяцы и занимали ключевые позиции во Временном прави­тельстве (а в третьем коалиционном составляли даже большинство) , и возглавляли ВЦИК первого созыва.

Октябрьскому перевороту предшествовала большевизация рабочих и солдатских Советов. Большевики на II Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов имели больше половины голосов (к от­крытию съезда 390 делегатов из 649). Съезд оставался правомочным и после ухода делегатов ряда фракций (осталось 625 делегатов из 670).А решение о передаче власти Советам было принято большинством в 505 голосов из 670 делегатов. II же Всероссийский съезд Советов кресть­янских депутатов в конечном счете одобрил решение 2-го съезда рабо­чих и солдатских депутатов. И, наконец, самое главное: большевиками была взята власть через Советы временно, с целью и до созыва Учреди­тельного собрания¹⁷⁵.

Таким образом, политический переворот в столице (что важно под­черкнуть), осуществленный большевиками до 5 января 1918 г. (разгонУчредительного собрания) был отчасти легитимен и отчасти формально-демократичен.

Большевики пока могли голословно утверждать, что за ними большинство трудящихся масс. Вместе с тем именно поэтому в опи­сываемой политической ситуации большевики шли вразрез с идеями классиков марксизма, лишая свободы печати оппозиционные партии [27 октября (9 ноября) 1917 г.] или объявляя [28 ноября (II де­кабря) 1917 г.] "врагами народа" кадетов и арестовывая их лидеров.

После же разгона Учредительного собрания (6января 1918 г.), где большевики имели только четвертую часть депутатов, большевист­ская власть потеряла частичную легитимность и частичную демократичность. Государственная власть тем самым была окончательно и полнос­тью узурпирована большевиками (временно в коалиции с левыми эсерами, мало что меняющей). А это означало, что вожди большевизма оконча­тельно лишились оснований апеллировать к марксистской политической и социальной доктрине, так как пролетариат составлял меньшинство в составе населения, а крестьянство поддерживало в большинстве своем (в русских по национальному составу губерниях) правых эсеров. Узур­пировав власть, большевики развязали гражданскую войну.

После приведенной аргументации читатель, думается, убедился в том, что неправомерно отождествлять политические взгляды классиков марксизма и В.И.Ленина по вопросу об изъятии из свобод в условиях диктатуры пролетариата. Хотя, конечно, К.Маркс и Ф.Энгельс писалиобизъятиях из свобод, но в связи с другими проблемами и в другом отношении.

Так, К.Маркс в "Критике Готской программы" в 1875 г., рассмат­ривая в социально-философском плане проблемы свободы гражданского общества в его связи с государством, утверждал, что до тех пор, пока государство стоит над гражданским обществом, свободы в собст­венном смысле слова быть не может. "Свобода состоит в том, - отме­чал он, - чтобы превратить государство из органа стоящего над обще­ством, в орган, этому обществу всецело подчиненный"¹⁷⁶.

Какую свободу подразумевает здесь К.Маркс? Явно не ту, которую имеют в виду либеральные демократы - ведь согласно их концепции,де­мократическая республика в полноте либерально-демократических прин­ципов и является органом, в преобладающей степени подчиненнымобще­ству.

Симптоматично, что и К.Маркс в "Критике...”, и Ф.Энгельс в Пись­ме к А.Бебелю от 18-28 марта 1875 г. ополчаются против используемо­го в Готской программе выражения "свободное государство". Авторы программы, конечно же, "свободным" называют государство, в котором существуют система политических и гражданских прав и свобод граждан, иадивидуальная свобода граждан, правовыми рамками ограничиваются власть государства, ее вмешательство в гражданское общество.

Однако основоположники марксизма, как будто преднамеренно иг­норируют этот смысл и буквально придираются к указанному термину: свободное государство, по их мнению, означает государство,свободное "по отношению к своим гражданам, т.е. государство с деспотическим правительством”¹⁷⁷.

К.Маркс и Ф.Энгельс, таким образом,придают тер­мину "свободное государство" противоположный смысл. Это вовсе не случайно. Исходные пункты у авторов программы и классиков различны. Данное обстоятельство особенно наглядно выявляется в упомянутом пись­ме Ф.Энгельса к А.Бебелю: "Говорить о свободном народном государст­ве есть чистая бессмыслица: пока пролетариат еще нуждается в госу­дарстве, он нуждается в нем не в интересах свободы, а в интересах подавления своих противников, а когда становится возможным говорить о свободе, тогда государство как таковое перестает существовать"¹⁷⁸.

В.И.Ленин был в восторге от процитированного пассажа Ф.Энгель­са, называя его одним "из самых замечательных, если не самым заме­чательным рассуждением в сочинениях Маркса и Энгельса по вопросу о государстве..."¹⁷⁹. Когда летом 1917 г. В.И.Ленин писал приве­денные слова, он явно "болел" революционный нетерпением, "манией насилия" и "политическим дальтонизмом", поэтому видел в теоретичес­ком наследии лишь то, что мог видеть.

Конечно, справедливости ради надо сказать, что отмеченный под­ход К.Маркса и Ф.Энгельса, согласно которому любое государство (в том числе демократическая республика), будучи политическим институ­том классового насилия, подавления, является антиподом свобода, за­нимает значительное место в политической доктрине марксизма.Но ведь его основоположники, хотя и не столь часто и явно,одновременно пи­сали о государстве и как о политическом институте "общих дел" для всех классов, как о комитете по осуществлению социального управле­ния обществом в целом¹⁸⁰.

Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с противоречивостью и ам­бивалентностью политической доктрины К.Маркса и Ф.Энгельса. Кроме того, оба текста - "Критика..." и "Письмо" - полемические сочине­ния, поэтому мысль в них выражена в категорических суждениях.

И все же основная мысль, высказанная К.Марксом, имеет эвристи­ческую ценность: с одной стороны, осуществление контроля со стороны гражданского общества над государством, а с другой стороны, уста­новление оптимальной меры воздействия государства на жизнь общества.

Резюме.Генеральное направление в развитии общества от проле­тарской демократии большинства к неполитической "демократии" свобо­ды всех, спрогнозированное классиками марксизма в теории и сформу­лированное в программе, на практике подтверждается как идеальная тенденция развития лишь отчасти, по отношению к цели - политичес­кой, экономической и социальной демократии свободы всех и осуществля­ется более медленными темпами и самое главное - не так, как предпо­лагали К.Маркс, Ф.Энгельс и многие из их последователей до недавне­го времени: не через отмирание политической сферы и государства, не через деятельность класса-мессии - пролетариата - и не через клас­совую борьбу и общественную революцию как магистральный путь Чело­вечества на протяжении всей его истории, хотя вплоть до конца XIX в. на поверхности общественного бытия именно он был главенствушцим,пре­обладающим. На поверхности, ибо в глубине протекали незримые про­цессы, и определяющие в действительности ход истории.

ПРИМЕЧАНИЕ

¹⁶⁰ЛапинН. И. Указ.соч. С.113.

¹⁶¹См.; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. T.I. С.399-401.

 ¹⁶²Там же. С.401-402.

            ¹⁶³Там же. С.392.

             ¹⁶⁴Там же. Т.2. C.I24-I25.

           ¹⁶⁵См.: Там же. T.I. С.399-406; Т.2. C.I25-I26.

           ¹⁶⁶См.: Там же. T.I. С.55, 633-635.

            ¹⁶⁷Там же. С.125.

            ¹⁶⁸Там же. С.128. См. также: Т.З. C.I87.

            ¹⁶⁹Там же. Т.2. C.I29.

              ¹⁷⁰См.:Там же. Т.37. C.394-395; Т.39. С.82. См.также: Фран­цузские марксисты о диалектике: Пер. с франц. М.: Прогресс, 1982. С.228-290; Момджян К. X. Умер ли марксизм? (Материалы дис­куссии)// ВФ. 1990. № 10. С.49-50.

             ¹⁷¹Маркс К., ЭнгельсФ. Соч. Т.З. С.61.

               ¹⁷²Х а й е к Ф. Дорога к рабству// ВФ. 1990. № I0.C.99-151;№ 11. С.123-165; I 12. С.103-149; Он же. Пагубная самонаде­янность. Сшибки социализма: Пер. с англ. М.: Новости, catallaxy,1990.- 304 с.

              ¹⁷³"Отчасти",потому, что хотя в СССР установился "казарменный социализм”, но парадокс состоит в ток, что лишь отчасти он был детерминирован идеологическим фактором, объективацией ряда идей клас­сиков, причем вразрез с рядом других идей социальной философии клас­сического марксизма. В остальном "казарменный социализм" был обус­ловлен воздействием совсем других объективных и субъективных факто­ров.

¹⁷⁴Буртин Ю. Указ.соч. С.5.

¹⁷⁵См.: Второй Всероссийский съезд Советов. М.; Л.; Гос.изд-во, 1928. С.XХХVШ,53; Великая Октябрьская социалистическая революция: Энциклопедия/ Под ред. П.А.Голуба и др. 3-е изд., доп. М.: Совет­ская энциклопедия, 1987. С.100, 107-108.

¹⁷⁶Маркс К., ЭнгельсФ. Соч. Т.19. С.26.

¹⁷⁷Там же. С.5.

           ¹⁷⁸Там же .

           ¹⁷⁹Л е н и н В. И. ПСС. Т.33. С.35.

¹⁸⁰Маркс К., ЭнгельсФ. Соч. Т.23. С.342; Т.25. Ч.1. С.422; Т.26. Ч.1. С.293.

---

Павел I:Русский Гамлет

2013-06-23 09:31:48 (читать в оригинале)

stoletie.ru/print.php?ID=196632

---

Историческая наука еще не знала столь масштабной фальсификации, как оценка личности и деятельности российского императора Павла Первого. Ведь что там Иоанн Грозный, Петр Первый, Сталин, вокруг которых сейчас в основном ломаются полемические копья! Как ни спорь, «объективно» или «необъективно» они убивали своих врагов, они всё равно их убивали. А Павел Первый за время своего царствования никого не казнил.

 

Он правил гуманней, чем его матушка Екатерина Вторая, особенно по отношению к простым людям. Отчего же он «увенчанный злодей», по выражению Пушкина? Оттого, что, не задумываясь, увольнял нерадивых начальников и даже высылал их Петербурга (всего около 400 человек)? Да у нас сейчас многие мечтают о таком «сумасшедшем правителе»! Или почему он, собственно, «сумасшедший»? Ельцин, извините, отправлял кое-какие надобности прилюдно, а его считали просто невоспитанным «оригиналом».

 

Ни один указ или закон Павла Первого признаков сумасшествия не содержит, – напротив, отличаются разумностью и ясностью. Например, они положили конец тому сумасшествию, которое творилось с правилами престолонаследования после Петра Первого.

 

В 45-томном «Полном своде законов Российской Империи», изданном в 1830 году, помещено 2248 документов Павловского периода (два с половиной тома), – и это притом, что Павел царствовал всего 1582 дня! Стало быть, он выпускал по 1–2 закона каждый день, и то были не гротескные реляции о «подпоручике Киже», а серьезные акты, вошедшие впоследствии в «Полный свод законов»! Вот тебе и «сумасшедший»!

Именно Павел I юридически закрепил главенствующую роль Православной Церкви среди других церквей и конфессий в России. В законодательных актах императора Павла сказано: «Первенствующая и господствующая в Российской Империи вера есть Христианская Православная Кафолическая Восточного исповедания», «Император, Престолом Всероссийским обладающий, не может исповедовать никакой иной веры, кроме Православной». Примерно то же самое мы прочтем и в Духовном регламенте Петра I. Правила эти неукоснительно соблюдались вплоть до 1917 г. Поэтому хочется спросить наших адептов «мультикультурализма»: когда же Россия успела стать «многоконфессиональной», как вы нам сейчас говорите? В атеистический период 1917–1991? Или после 1991-го, когда «отвалились» от страны католическо-протестантская Прибалтика и мусульманские республики Средней Азии?

 

Многие православные историки настороженно относятся к тому, что Павел был Великим магистром Мальтийского ордена (1798–1801), считая этот орден «парамасонской структурой».

 

Но ведь именно одна из главных тогдашних масонских держав, Англия, свергла власть Павла на Мальте, оккупировав остров 5 сентября 1800 г. Это как минимум говорит о том, что в английской масонской иерархии (т. н. «шотландском обряде») не признавали Павла своим. Может быть, Павел был «своим» во французском масонском «Великом Востоке», если захотел «задружиться» с Наполеоном? Но это случилось именно после захвата англичанами Мальты, а прежде Павел с Наполеоном воевал. Надо понимать и то, что звание гроссмейстера Мальтийского ордена требовалось Павлу I отнюдь не только для самоутверждения в компании европейских монархов. В календаре Академии наук, по его указанию, остров Мальта должен был быть обозначен «губернией Российской империи». Павел хотел сделать звание гроссмейстера наследственным, а Мальту присоединить к России. На острове он планировал создать военно-морскую базу для обеспечения интересов Российской империи в Средиземном море и на юге Европы.

Наконец, известно, что Павел благоволил к иезуитам. Это тоже ставится некоторыми православными историками ему в вину в контексте сложных взаимоотношений Православия и католицизма. Но есть еще конкретный исторический контекст. В 1800 г. именно Орден иезуитов считался главным идейным врагом масонства в Европе. Так что масоны никоим образом не могли приветствовать легализацию иезуитов в России и относиться к Павлу I как к масону.

И.М. Муравьев-Апостол не раз говорил своим детям, будущим декабристам, «о громадности переворота, совершившегося со вступлением Павла Первого на престол, – переворота столь резкого, что его не поймут потомки», а генерал Ермолов утверждал, что у «покойного императора были великие черты, исторический его характер еще не определен у нас».

Впервые со времен Елизаветы Петровны присягу новому царю принимают и крепостные, – а значит, они считаются подданными, а не рабами. Барщина ограничивается тремя днями в неделю с предоставлением выходных по воскресным и праздничным дням, а поскольку православных праздников на Руси много, это было большим облегчением для трудящегося люда. Дворовых и крепостных людей Павел Первый запретил продавать без земли, а также порознь, если они были из одной семьи.

 

Как и во времена Иоанна Грозного, в одном из окон Зимнего дворца устанавливается желтый ящик, куда каждый может бросить письмо или прошение на имя государя. Ключ от комнаты с ящиком находился у самого Павла, который каждое утро сам читал просьбы подданных и ответы печатал в газетах.

 

«Император Павел имел искреннее и твердое желание делать добро, – писал А. Коцебу. – Перед ним, как перед добрейшим государем, бедняк и богач, вельможа и крестьянин, все были равны. Горе сильному, который с высокомерием притеснял убогого. Дорога к императору была открыта для каждого; звание его любимца никого перед ним не защищало…» Конечно, привыкшим к безнаказанности и жизни на дармовщинку вельможам и богачам это не нравилось. «Императора любят только низшие классы городского населения и крестьяне», – свидетельствовал прусский посланник в Петербурге граф Брюль.

Да, Павел был крайне раздражителен и требовал безусловного повиновения: малейшая задержка в исполнении его приказаний, малейшая неисправность по службе влекли строжайший выговор и даже наказание без всякого различия лиц. Но он же справедлив, добр, великодушен, всегда доброжелателен, склонен прощать обиды и готов каяться в своих ошибках.

Однако лучшие и благие начинания царя разбивались о каменную стену равнодушия и даже явного недоброжелательства его ближайших подданных, наружно преданных и раболепных. Историки Геннадий Оболенский в книге «Император Павел I» (М., 2001) и Александр Боханов в книге «Павел Первый» (М., 2010) убедительно доказывают, что многие его распоряжения перетолковывались совершенно невозможным и предательским образом, вызывая рост скрытого недовольства царем. «Вы знаете, какое у меня сердце, но не знаете, что это за люди», – с горечью писал Павел Петрович в одном из писем по поводу своего окружения.

 

И эти люди подло убили его, за 117 лет до убийства последнего русского государя – Николая Второго. Эти события, безусловно, связаны, ужасное преступление 1801 г. предопределило судьбу династии Романовых.

 

Декабрист А.В. Поджио писал (кстати, любопытно, что многие объективные свидетельства о Павле принадлежат именно декабристам): «… пьяная, буйная толпа заговорщиков врывается к нему и отвратительно, без малейшей гражданской цели, его таскает, душит, бьет… и убивает! Совершив одно преступление, они довершили его другим, еще ужаснейшим. Они застращали, увлекли самого сына, и этот несчастный, купив такою кровью венец, во всё время своего царствования будет им томиться, гнушаться и невольно подготовлять исход, несчастный для себя, для нас, для Николая».

Но я не стал бы, как это делают многие поклонники Павла, напрямую противопоставлять царствования Екатерины Второй и Павла Первого. Конечно, нравственный облик Павла в лучшую сторону отличался от нравственного облика любвеобильной императрицы, но дело в том, что ее фаворитизм был в том числе и методом правления, далеко не всегда неэффективным. Фавориты были Екатерине нужны отнюдь не только для плотских радостей. Обласканные императрицей, они и вкалывали дай Боже, особенно А. Орлов и Г. Потемкин. Интимная близость императрицы и фаворитов являлась определенной степенью доверия к ним, своеобразной инициацией, что ли. Конечно, были рядом с ней бездельники и типичные альфонсы вроде Ланского и Зубова, но они появились уже в последние годы жизни Екатерины, когда она несколько потеряла представление о реальности…

Другое дело – положение Павла как наследника престола при системе фаворитизма. А. Боханов пишет: в ноябре 1781 года «австрийский Император (1765–1790) Иосиф II устроил пышную встречу (Павлу. – А. В.), а в череде торжественных мероприятий был намечен при дворе спектакль «Гамлет». Далее произошло следующее: ведущий актер Брокман отказался исполнять главную роль, так как, по его словам, «в зале окажется два Гамлета». Император был благодарен актеру за мудрое предостережение и наградил его 50 дукатами. «Гамлета» Павел не увидел; так и осталось неясным, знал ли он эту трагедию Шекспира, внешняя фабула которой чрезвычайно напоминала его собственную судьбу».

А дипломат и историк С.С. Татищев говорил знаменитому русскому издателю и журналисту А.С. Суворину: «Павел был Гамлет отчасти, по крайней мере, положение его было гамлетовское, «Гамлет» был запрещен при Екатерине II», после чего Суворин заключил: «В самом деле, очень похоже. Разница только в том, что у Екатерины вместо Клавдия был Орлов и другие…». (Если считать молодого Павла Гамлетом, а Алексея Орлова, убившего отца Павла Петра III, Клавдием, то несчастный Петр окажется в роли отца Гамлета, а сама Екатерина – в роли матери Гамлета Гертруды, вышедшей замуж за убийцу первого мужа).

 

Положение у Павла при Екатерине и впрямь было гамлетовское. После рождения у него старшего сына Александра, будущего императора Александра I, Екатерина рассматривала возможность передачи престола любимому внуку в обход нелюбимого сына.

 

Опасения Павла в таком развитии событий укрепляла ранняя женитьба Александра, после которой по традиции монарх считался совершеннолетним. 14 августа 1792 г. Екатерина II писала своему корреспонденту барону Гримму: «Сперва мой Александр женится, а там со временем и будет коронован со всевозможными церемониями, торжествами и народными празднествами». Видимо, поэтому торжества по случаю брака своего сына Павел демонстративно проигнорировал.

Накануне смерти Екатерины придворные ждали обнародования манифеста об отстранении Павла, заключении его в эстляндском замке Лоде и провозглашении наследником Александра. Распространено мнение, что пока Павел ждал ареста, манифест (завещание) Екатерины лично уничтожил кабинет-секретарь А. А. Безбородко, что позволило ему получить при новом императоре высший чин канцлера.

Взойдя на трон, Павел торжественно перенес прах отца из Александро-Невской лавры в царскую усыпальницу Петропавловского собора одновременно с погребением Екатерины II. На похоронной церемонии, детально запечатленной на длинной картине-ленте неизвестного (видимо, итальянского), художника, регалии Петра III – царский жезл, скипетр и большую императорскую корону – несли… цареубийцы – граф А.Ф. Орлов, князь П.Б. Барятинский и П.Б. Пассек. В соборе Павел собственноручно произвёл обряд коронования праха Петра III (в Петропавловском соборе хоронили только коронованных особ). В изголовных плитах надгробий Петра III и Екатерины II высекли одну и ту же дату погребения – 18 декабря 1796 г., отчего у непосвященных может сложиться впечатление, что они прожили вместе долгие годы и умерли в один день.

Придумано по-гамлетовски!

В книге Андрея Россомахина и Дениса Хрусталева «Вызов императора Павла, или Первый миф XIX столетия» (СПб, 2011) впервые детально рассматривается другой «гамлетовский» поступок Павла I: вызов на поединок, который русский император послал всем монархам Европы как альтернативу войнам, в которых гибнут десятки и сотни тысяч людей. (Это, кстати, именно то, что риторически предлагал в «Войне и мире» Л. Толстой, сам не жаловавший Павла Первого: дескать, пусть воюют лично императоры и короли вместо того, чтобы губить в войнах своих подданных).

 

То, что воспринималось современниками и потомками как признак «сумасшествия», показано Россомахиным и Хрусталевым как тонкая игра «русского Гамлета», оборвавшаяся в ходе дворцового переворота.

 

Также впервые убедительно представлены доказательства «английского следа» заговора против Павла: так, в книге воспроизводятся в цвете английские сатирические гравюры и карикатуры на Павла, количество которых увеличилось именно в последние три месяца жизни императора, когда началась подготовка к заключению военно-стратегического союза Павла с Наполеоном Бонапартом. Как известно, незадолго перед убийством Павел отдал приказ целой армии казаков Войска Донского (22 500 сабель) под командованием атамана Василия Орлова выступить в обговоренный с Наполеоном поход на Индию, чтобы «тревожить» английские владения. В задачу казакам входило завоевание «мимоходом» Хивы и Бухары. Сразу после гибели Павла I отряд Орлова был отозван из астраханских степей, а переговоры с Наполеоном свернуты.

Уверен, что «гамлетовская тема» в жизни Павла Первого еще станет предметом внимания исторических романистов. Думаю, найдется и театральный режиссер, который поставит «Гамлета» в русской исторической интерпретации, где, при сохранении шекспировского текста, дело будет происходить в России в конце XVIII в., а в роли принца Гамлета выступит цесаревич Павел, в роли призрака отца Гамлета – убитый Петр III, в роли Клавдия – Алексей Орлов и т. д. Причем эпизод со спектаклем, разыгранном в «Гамлете» актерами бродячего театра, можно заменить на эпизод постановки «Гамлета» в Петербурге иностранной труппой, после чего Екатерина II и Орлов запретят пьесу. Конечно, реальный цесаревич Павел, оказавшись в положении Гамлета, всех переиграл, но ведь всё равно его через 5 лет ждала судьба шекспировского героя…                                                                              

---

---

22 июня 1941: мифы старые и новые

2013-06-23 00:33:19 (читать в оригинале)

stoletie.ru/print.php?ID=203244

 

---

Как известно, день 22 июня 1941 года в Москве был ясным и солнечным. Я это прекрасно запомнил, хотя тогда мне было 4 года. Дело в том, что утром того дня я вместе со всей своей семьей отправлялся в первую в своей жизни дальнюю поездку – к Черному морю. Потом я узнал, что незадолго до отъезда мой отец Василий Семенович, металлург, тогда заместитель председателя Комитета стандартов, позвонил своему другу по студенческой жизни наркому металлургической промышленности И.Т. Тевосяну и спросил его, стоит ли ему уходить в отпуск.

 

"Конечно, бери отпуск, – сказал Тевосян. – "Но ведь война идет, ­– заметил отец. "Война у них идет. Нас это не касается. А ты поезжай с семьей в Сочи и отдыхай!"

Мама уже закрыла входную дверь, когда мы услышали, что внутри квартиры раздался телефонный звонок. Однако возвращаться назад не стали, чтобы не задерживаться. Мы спускались по лестнице, а звонок продолжал настойчиво звонить. Потом мама узнала, что звонила ее подруга Нина Петрова, которая работала корректором в газете "Известия". Работников газеты собрали и сказали, что скоро по радио будет передано сообщение чрезвычайной важности. Петрова решила предупредить свою подругу и остановить наш отъезд...

29 июня я со всей семьей вернулся в Москву. Узнав о начале войны уже в пути, отец попытался тут же купить билет в Москву, но это оказалось невозможным. Пришлось добраться до конца нашего пути в Сочи и там с помощью брони дома отдыха достать билеты в столицу. Перед отъездом мы видели, как наши зенитки палили по немецким самолетам, летевшим бомбить нефтеперерабатывающие заводы Туапсе. В Москву мы ехали в переполненном вагоне: на нашу семью из четырех человек был один билет на одну нижнюю полку.

 

Яркие воспоминания о дне 22 июня 1941 года сохранились у каждого, кто жил в Советской стране.

 

Теперь каждый год 22 июня, в день великой скорби по погибшим, люди снова и снова размышляют: можно ли было остановить вражеское нападение, все ли было сделано для подготовки страны к тяжелому испытанию, как вели себя политические и военные руководители страны в первые дни после начала войны. За 72 года было высказано немало суждений на этот счет, написано множество статей и книг, на телеэкране появилось несметное количество передач и фильмов, рождено и разоблачено немало мифов. На некоторых из этих мифов, которые до сих пор имеют хождение, стоит остановиться.

 

Миф о беспечности руководства СССР

 

Выступая с докладом на закрытом заседании ХХ съезда КПСС, Н. С. Хрущев уверял собравшихся в том, что по вине Сталина страна не была готова к войне. Одновременно Хрущев обвинил Сталина в том, что тот игнорировал "все предупреждения некоторых военачальников, сообщения перебежчиков из вражеской армии и даже открытые враждебные действия противника".

Через несколько десятилетий появилось прямо противоположное обвинение Виктора Резуна, который в своей книге "Ледокол" утверждал, будто Сталин готовил удар против Германии и завоевательный поход в Западную Европу. А Гитлер, якобы защищаясь от вероломного нападения СССР, нанес по нашей стране упреждающий удар.

Однако факты опровергают как ложь Хрущева, так и ложь Резуна. На самом деле Советское руководство исходило из возможности нападения Германии на СССР. Уже в октябре 1940 года был утвержден план обороны страны в документе "Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке" В нем совместное нападение Германии и ее союзников – Италии, Венгрии, Румынии и Финляндии, считалось наиболее вероятным. Как подчеркивал в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза А.М. Василевский, "Генштаб в целом и наше Оперативное управление вносили коррективы в разработанный в течение осени и зимы 1940 года оперативный план сосредоточения и развертывания Вооруженных сил для отражения нападения врага с запада".

Выступая 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий, Сталин заявил:

 

"У нас с Германией не сложились дружеские отношения. Война с Германией неизбежна, и (повернувшись к Молотову) если товарищ Молотов и аппарат Наркоминдела сумеют оттянуть начало войны, это наше счастье. А вы, – сказал Сталин, обращаясь к военным, – поезжайте и принимайте меры на местах по поднятию боеготовности войск".

 

Кроме того, Сталин тогда сказал: "Германия хочет уничтожить нашу великую Родину, Родину Ленина, завоевания Октября, истребить миллионы советских людей, а оставшихся в живых превратить в рабов. Спасти нашу Родину может только война с фашистской Германией и победа в этой войне. Я предлагаю выпить за войну, за наступление в войне, за нашу победу в этой войне".

Г. К. Жуков сказал военному историку Виктору Анфилову в 1965 году: "Идея предупредить нападение Гитлера появилась у нас с Тимошенко в связи с речью Сталина 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий, в которой он говорил о возможности действовать наступательным образом. Конкретная задача была поставлена А.М. Василевскому. 15 мая он доложил проект директивы наркому и мне". Однако план остался не подписанным ни начальником Генштаба Г.К. Жуковым, ни наркомом обороны С.К. Тимошенко, так как И.В. Сталин отверг его на предварительной стадии рассмотрения. По словам Жукова он сказал: "Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать?"

С одной стороны, принимались меры по усилению обороноспособности Красной Армии на западных рубежах страны. 13 мая Генеральный штаб дал директиву округам выдвигать войска на запад из внутренних округов. 12 -- 15 июня всем приграничным округам было приказано вывести дивизии, расположенные в глубине округа, ближе к государственной границе. 19 июня эти округа получили приказ маскировать аэродромы, воинские части, парки, склады и базы и рассредоточить самолеты на аэродромах".

С другой стороны, Советское правительство прилагало усилия для того, чтобы добиться нормализации советско-германских отношений. 22 мая 1941 года посол Германии в СССР Курт фон Шуленбург сообщал в Берлин о том, что советская "внешняя политика прежде всего направлена на предотвращение столкновения с Германией" и это он видел в позиции, "занятой советским правительством в последние недели, тоне советской прессы, которая рассматривает все события, касающиеся Германии, в не вызывающей возражений форме, и, соблюдении экономических соглашений, заключенных с Германией".

13 июня 1941 года Молотов вручил Шуленбургу текст сообщения ТАСС, которое было опубликовано на следующий день в советской печати. В сообщении опровергались слухи о "близости войны между СССР и Германией", источником которых объявлялся посол Великобритании в СССР Криппс. Сообщение отвергало предположение о территориальных и экономических претензиях, якобы предъявленных Германией Советскому Союзу, и утверждения о концентрации советских и германских войск на границе. В сообщении подчеркивалось, что "СССР... соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении", а "проводимые сейчас летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной Армии как враждебные Германии, по крайней мере, нелепо". Шуленбург позитивно оценивал значение этого сообщения ТАСС, которое снимало все возможные претензии германской стороны, даже если бы они были предъявлены в виде официального заявления.

Это заявление ТАСС, которое имело целью прозондировать намерения Гитлера, Хрущев расценил как документ, который посеял ложные иллюзии в стране относительно возможности сохранения мира с Германией. Одновременно он уверял, будто Сталин игнорировал враждебные действия Германии.

 

Между тем 21 июня 1941 года советский посол в Берлине В.Г. Деканозов собирался вручить министру иностранных дел Германии Иоахиму фон Риббентропу ноту протеста в связи со 180 нарушениями границы СССР немецкими самолетами с 19 апреля по 19 июня.

 

В ноте напоминалось, что Советское правительство уже протестовало 21 апреля по поводу 80 подобных нарушений с 27 марта по 18 апреля. Советское правительство требовало от правительства Германии "принятия мер к прекращению нарушений советской границы германскими самолетами". Но в течение всего дня в министерстве иностранных дел упорно отвечали, что Риббентропа нет на месте.

Вечером 21 июня Молотов вызвал к себе Шуленбурга и сообщил ему о ноте, которую должен был вручить Деканозов в Берлине. В беседе с Шуленбургом Молотов допытывался у него, нет ли у Германии каких-либо претензий к СССР. Молотов сказал послу: "Есть ряд указаний на то, что германское правительство недовольно советским правительством. Даже циркулируют слухи, что близится война между Германией и Советским Союзом. Они основаны на том факте, что до сих пор со стороны Германии еще не было реакции на сообщение ТАСС от 14 июня, что оно даже не было опубликовано в Германии. Советское правительство не в состоянии понять причин недовольства Германии.... Он, Молотов, был бы признателен, если бы Шуленбург смог объяснить ему, что привело к настоящему положению дел в германо-советских отношениях". Шуленбург сообщал в Берлин: "Я ответил, что не могу дать ответа на этот вопрос, поскольку я не располагаю относящейся к делу информацией; я, однако, передам его сообщение в Берлин".

В тот же день Сталин позвонил командующему Московским военным округом И.В. Тюленеву. В своих воспоминаниях генерал армии писал: "В трубке слышу глуховатый голос: "Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?" По его словам, Тюленев "коротко доложил главе правительства о мерах противовоздушной обороны, принятых на сегодня, 21 июня. В ответ услышал: "Учтите, положение неспокойное, и вам следует привести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов". В результате этого короткого разговора у меня сложилось впечатление, что Сталин получил новые сведения о немецких военных планах. Я тут же отдал распоряжение своему помощнику по ПВО генерал-майору М.С. Громадину: в лагерь зенитную артиллерию не отправлять, привести ее в полную боевую готовность".

Ложь Хрущева о беспечности Сталина была разоблачена его собственными словами, которые привел в своих воспоминаниях видный деятель югославской компартии Милован Джилас в своей книге "Беседы со Сталиным". Говоря о своем пребывании в Киеве весной 1945 года, Джилас писал, что Хрущев, который в 1941 году был Первым секретарем ЦК Компартии Украины, "вспомнил, как накануне нападения Германии Сталин позвонил ему из Москвы и предупредил о том, что надо быть начеку. Сталин получил информацию о том, что немцы могут начать операцию на следующий день – 22 июня".

 

Можно предположить, что 21 июня 1941 года Сталин не ограничился предупреждениями Тюленева и Хрущева. Просто другие военные и партийные руководители не оставили соответствующих воспоминаний.

 

Лживым было и утверждение Хрущева об игнорировании Сталиным предупреждений о возможности германского нападения, которые исходили от перебежчиков, Вечером 21 июня, как писал Г.К. Жуков, ему сообщили, что "к пограничникам явился перебежчик – немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня". Он тотчас же доложил об этом "наркому и И.В. Сталину. И.В. Сталин сказал: "Приезжайте с наркомом в Кремль". По словам Жукова, Сталин предложил направить "короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей.

Из этих свидетельств совершенно очевидно, что Советское правительство, с одной стороны, внимательным образом прислушивалось ко всем сообщениям о подготовке Германии нападения и принимало соответствующие оборонительные меры. С другой стороны, Советское правительство делало все возможное, чтобы остановить войну дипломатическими действиями.

 

Новые мифы о военном превосходстве СССР накануне войны

Однако версия Резуна оказалась живучей. Например, в романе-эпопее А. Караулова "Русский ад", изданном в 2012 году, один из героев, носящий фамилию известного государственного деятеля России, произносит такой монолог: "22 июня 41-го года... у Гитлера и его союзников было 7 тысяч танков... У нас, у Сталина, – 26 тысяч, Почти вчетверо больше, слушайте! Самолеты: у Сталина – 60 тысяч, у Гитлера – 40! И вообще по количеству техники Гитлер уступал Сталину по всем позициям. Но 12 июня 41-го Сталин сам хотел напасть на немцев. Архивы-то сейчас рассекретили, тайны теперь нет. А потом перенес срок на июль".

Эти вздорные данные о танках и самолетах и преимуществах Красной Армии по количеству техники, а также о мнимых архивных данных, якобы подтверждающих эту чушь, не выдерживают критики. Как же обстояло дело на самом деле? Несмотря на постоянное внимание руководства страны в предвоенные годы к укреплению военного потенциала, несмотря на чрезвычайно напряженный темп работы ученых и конструкторов, инженеров и рабочих оборонной промышленности, многого не удалось сделать к началу войны.

 

Огневая мощь Красной Армии была слабее, чем у германской армии. Общая насыщенность советских войск автоматическим оружием значительно уступала немецкой армии из-за отставания в производстве пистолетов-пулеметов.

 

Большинство выпускавшихся минометов были 50-мм калибра с небольшим радиусом поражения. Более эффективные 82-мм и 120-мм минометы стали поступать в армию лишь перед самой войной. Отсутствовали самоходно-артиллерийские установки. Артиллерийские орудия не были достаточно обеспечены механизированной тягой, что снижало их маневренность.

Танки КВ и Т-34, превосходившие по боевым качествам германские, составляли еще меньшую часть бронетанкового вооружения страны. Основную часть танковых частей составляли устаревшие БТ. При этом 29% из них нуждались в капитальном ремонте, 44% – в среднем ремонте.

Хотя по производству самолетов СССР опережал Германию, большинство выпускавшихся самолетов было старых конструкций. Более 80% советских самолетов уступали германским по дальности, скорости, высоте полета и бомбовой нагрузке. Не было организовано серийное производство авиационных пушек.

Средства связи были устаревшими и не приспособлены к работе в условиях маневренных боевых действий. Проводные средства связи были уязвимыми. В своих воспоминаниях Г. К. Жуков сообщал, что с утра 22 июня немцы "разрушали проволочную связь" и этим препятствовали передачи команд.

 

Историк А. Орлов замечает: "На всю Красную Армию приходилось всего 37 тысяч радиостанций". В оснащении самолетов радиостанциями советская авиация существенно отставала от германской.

 

Отсутствие радиосвязи создавало огромные трудности для нашей авиации. Наши летчики не имели возможности обратиться за поддержкой, а немецкие самолеты могли в считанные минуты сообщать о необходимости собраться вместе и обеспечить себе численное превосходство.

Сказывался и недостаток транспортных средств. А. Орлов пишет: "Красная Армия значительно уступала вермахту в подвижности, имея 272 тысяч автомобилей против 600 тысяч у немцев".

В отличие от водителей германских танков, приобретших опыт управления своими машинами в боевых условиях, среди советских танкистов преобладали новички, едва освоившие управление танками. Подавляющее большинство советских механиков-водителей к началу войны имели всего лишь 1,5 – 2-часовую практику вождения танков.

Существенный ущерб наносила и техническая малограмотность, которая проявлялась в небрежном отношении к технике, неумении и нежелании соблюдать технические нормативы, следить за техническим состоянием машин. 12 апреля 1941 года нарком обороны С.К. Тимошенко и начальник генштаба Г.К. Жуков докладывали Сталину: "Из-за расхлябанности ежедневно гибнут 2 – 3 самолета... Только за неполный 1-й квартал 1941 года произошли 71 катастрофа и 156 аварий, при этом убит 141 человек и разбито 138 самолетов".

Суммируя эти и другие проблемы наших вооруженных сил, историк А. Филиппов в своей статье "О готовности Красной Армии к войне в июне 1941 года" писал:

"Войска были плохо обучены методам современной войны, недостаточно организованы. На низком уровне находилась радиосвязь, управление, взаимодействие, разведка, тактика".

Эти и другие недостатки Красной Армии усугублялись тем, что период мирной передышки для СССР после подписания советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939 г. стал также временем наращивания военной мощи гитлеровской Германии. Германские победы привели к тому, что под властью Гитлера оказались многие европейские страны с высокоразвитой экономикой, наукой и техникой, мощной оборонной промышленностью. Выплавка стали в Германии в 1939 году составляла 22,5 миллионов тонн, а в 1941 году общее производство стали в Германии и оккупированных ею странах достигло 31,8 миллионов тонн. (СССР в 1940 году выплавлял лишь 18 миллионов тонн.) По сравнению с советским производством 1939 г. Германия вместе с оккупированными странами добывала в 2,4 раза больше угля. На заводах "германского жизненного пространства" в июне 1941 году трудилось в 3 раза больше высококвалифицированных рабочих, чем в Германии в 1939 году. Армия же Германии, ее солдаты, офицеры и генералы приобрели опыт ведения современной войны. Эти преимущества Германии способствовали ее успехам в первые месяцы войны.

Через неделю войны

 

Ныне широко распространено представление о том, что после 22 июня наша армия была разбита в первые же дни войны и ее жалкие остатки беспомощно отступали под натиском врага, что повсеместно царили паника и отчаяние. К тому же Хрущев придумал байку о том, что после начала войны Сталин растерялся, покинул свой кремлевский кабинет и заперся на даче. Ныне эта ложь опровергнута благодаря тому, что была рассекречена тетрадь записей лиц, принятых Сталиным в его кремлевском кабинете.

 

Оказалось, что с 22 по 28 июня И.В. Сталин каждый день подолгу трудился на своем рабочем месте. Лишь 29 и 30 июня его не было в Кремле, в те дни Сталин работал на своей даче.

 

29 июня он был занят подготовкой ряда важнейших документов, в том числе "Директивы Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей". Также известно, что в этот день Сталин дважды приезжал в Наркомат обороны, где он остро критиковал руководство наркомата за плохую информированность и утрату контроля над ходом боевых действий. Хотя критика была чрезмерно резкой, для гневных заявлений Сталина были известные основания. 27 июня Красная Армия оставила Минск.

Вести об успехах вермахта позволили Гитлер заявить 29 июня своим приближенным. "Через четыре недели мы будем в Москве, и она будет перепахана".

Тогда никто не знал, что 29 июня, когда Гитлер был в эйфории, предвкушая скорую победу, а Сталин сурово отчитывал Тимошенко и Жукова за поражения Красной Армии, в Токио германский посол в Японии генерал Юген Отт изучал телеграмму, полученную от Риббентропа. Рейхсминистр приказывал, чтобы посол сделал всё возможное для того, чтобы Япония разорвала советско-японский договор о нейтралитете, подписанный всего два с половиной месяца назад и напала на СССР.

А ведь еще в марте-апреле 1941 г. Гитлер и Риббентроп уговаривали в Берлине министра иностранных дел Японии Мацуоку, чтобы тот подписал договор о нейтралитете с Советским Союзом. Тогда лидеры третьего рейха были уверены в том, что они легко одержат победу над СССР и хотели направить вооруженные силы Японии против азиатских владений Англии и США.

 

29 марта Риббентроп заявил Мацуоке, что, если Германии придется ударить по СССР, то лучше будет, если "японская армия воздержится от нападения на Россию". Почему же Риббентроп поменял свои взгляды?

 

Дело в том, что для ряда видных военачальников Германии, с которыми рейхсминистр поддерживал постоянный контакт стало ясно: война в России пошла совсем не так, как она развивалась в других странах Европы. Позже генерал Бутлар писал: "Хотя группа армий "Центр" в результате двух сражений за Белосток и Минск добились решающей победы, приведшей к уничтожению основной массы противника, однако две другие группы армий попросту гнали противника перед собой, не имея возможности навязать ему решающее сражение. Ведя тяжелые кровопролитные бои, войска группы армий "Юг" могли наносить противнику лишь фронтальные удары и теснить его на восток. Моторизованным немецким соединениям ни разу не удалось выйти на оперативный простор или обойти противника, не говоря уже об окружении сколько-нибудь значительных сил русских... Группе "Север" нигде не удалось окружить и уничтожить какие-либо крупные силы противника".

Продвижение немцев вперед было достигнуто ими немалой ценой. Бутлар писал: "В результате упорного сопротивления русских уже в первые дни боев немецкие войска понесли такие потери в людях и технике, которые были значительно выше потерь, известных им по опыту кампаний в Польше и на Западе".

Первые дни войны дали примеры героизма многих советских людей. Начальник генерального штаба Франц Гальдер писал: "Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен". Мужественно сражались защитники Брестской крепости, Перемышля, Лиепаи. Хотя советская военно-морская база Лиепая (Либава) пала 28 июня, немецкий историк Пауль Карелл писал:

 

"Оборона была организована блестяще. Солдаты хорошо вооружены и фанатически храбры... Они показали в Либаве наилучшие элементы советского военного искусства… В Либаве впервые выяснилось, на что способен красноармеец при обороне укрепленного пункта, когда им руководят решительно и хладнокровно".

 

А ведь год назад германские войска в считанные дни разгромили английские и французские войска, промчались по Бельгии, Голландии и Люксембургу. Рано утром 15 мая 1940 г. У. Черчилля разбудил телефонный звонок французского премьер-министра Поля Рейно из Парижа. Волнуясь, он сообщил: "Мы побеждены! Мы разбиты!" Черчилль не верил своим ушам. "Не может быть, чтобы великая французская армия исчезла за неделю, – говорил он.

Теперь же, несмотря на взятие Минска, большей части Белоруссии и Литвы, немецкие войска были еще далеки от того успеха, который они пожинали в мае 1940 года. Первым, кто осознал последствия этого в гитлеровском руководстве был Риббентроп. Он понял, что без внешней помощи Германии не победить Советский Союз.

9 июля Риббентроп принял японского посла в Берлине Осиму и настаивал на объявлении Японией войны СССР. Потом он продолжил бомбардировать Отта новыми телеграммами с теми же требованиями - 10 июля, 14 июля и так далее. Но японское правительство также реалистично оценило развитие военных действий на советско-германском фронте. Из Токио отвечали, что вопрос о денонсации советско-японского договора сложный и нуждается в тщательной проработке.

К сожалению, то, что было ясно Риббентропу и руководителям Японии в те дни, не замечают некоторые авторы, которые пишут о разгроме советских сил в первые же дни войны. 

---

---

Интернет поразило видео о спасении кота от удава

2013-06-22 18:50:47 (читать в оригинале)

ushilapyhvost.ru/stream/435...dium=email

Видео о том, как житель Коста Рики спас кота от удава, который обвил и уже почти задушил свою жертву, вызвало огромный интерес в Интернет-пользователей. За неделю ролик просмотрело более 850 тысяч пользователей YouTube.

В комментарии к видео автор Андрес Гонзалес сообщил, что все участники перипетии остались живые – змею после спасения кота также отпустили на волю, пишет Telegraf.

Несмотря на счастливую развязку, не все пользователи однозначно оценили поступок костариканца. Кто-то решил, что теперь змея осталась голодной, кое-кто же не увидел в поступке ничего героического.

---

К.Маркс и Ф.Энгельс о свободе как атрибуте демократии и демократии свободы. Проблема прав человека

2013-06-19 22:05:31 (читать в оригинале)

 

Публикую первую часть  параграфа седьмого из первой главы своей старой,двадцатилетней давности, научной монографии  - Волков-Пепоянц Э.Г. МЕТАМОРФОЗЫ И ПАРАДОКСЫ ДЕМОКРАТИИ. ПОЛИТИ­ЧЕСКАЯ ДОКТРИНА БОЛЬШЕВИЗМА: ИСТОКИ, СУЩНОСТЬ, ЭВОЛЮЦИЯ, АЛЬ­ТЕРНАТИВЫ. 19I7-I929 гг. В 2-х книгах. Кн.1. - Кишинев: “LEANA”.1993. - XXXII+ 464 с.

Глава первая. СОДЕРЖАНИЕ И ЭВОЛЮЦИЯ КОНЦЕПЦИИ ДЕМОКРАТИИ К.МАРКСА И Ф. ЭНГЕЛЬСА

1.7.К.Маркс и Ф.Энгельс о свободе как атрибуте демократии и демократии свободы. Проблема прав человека.

Противоречивость и парадоксальность концепции

 

Проблема "демократия-свобода" сама по себе "многослойна".имеет сложную внутреннюю структуру; кроме того, взгляды К.Маркса и Ф.Эн­гельса на проблему прав человека, его гражданских и политических свобод неоднозначны. Вое это предопределяет необходимость строгого, скрупулезного анализа данной проблемы.

Неотъемлемым, атрибутивным свойством демократии, согласно взгля­дам классиков марксизма, как мы убедились, рассматривая некоторые их сочинения 1842-1844 гг.,является свобода. Предварительный логи­ческий анализ проблемы "демократия-свобода" устанавливает, что сво­бода как атрибут демократии проявляется по крайней мере в следующих аспектах.

Во-первых, сама демократия, как общественный и политиче­ский строй, должна быть свободном продуктом свободного человека, сво­бодного народа, а не навязанным извне политическим режимом, вопреки потребностям, интересам, желаниям народа.

Во-вторых, для уже установившейся демократии характерно прежде всего свободное волеизъявление народа, свобода его выбора - прямо или через представителей - во всех аспектах жизнедеятельности общества.

В-третьих, политическая демократия наделяет своих граждан системой гражданских  и политических прав и свобод, в том числе индивидуальной свободой по отношению к публичной власти.Правда, мы тут «спотыкаемся» об известную дилемму: означает ли это, что если субъект власти - свободный народ - свободно, по своей воле установит у себя демократический строй, то он  вправе, если на то будет его воля, использовать демократическую процедуру для замены демократии деспотизмом, автократией. И другая, связанная с первой дилемма: мо­жет ли свободно, по демократической процедуре избранный парламент свободно принять любой закон, каким бы то ни было его содержание, к примеру, закон, ущемляющий права национальных или социальных мень­шинств или права человека.

Возникает, казалось бы, ситуация "заколдованного" круга: если парламент, как верховный представительный орган власти, не может упразднить сам себя или демократический режим в целом, а также ог­раничить или отменить те или иные конституционные права меньшинства или человека, то он формально ограничен в своей свободе принятия решений. То же самое относится и к самому суверену власти - народу: если он в принципе не вправе сам себя лишить власти или ограничить себя в свободах, то он ограничен в свободе принятия решений. (Хотя можно было бы и перевернуть вопрос: в своей суверенности - независи­мости - народ вправе, если на то есть его воля, свободно сам себя и ограничить.)

Вместе с тем если парламент или же сам народ волен принять та­кого рода закон, то ограничивается свобода у части тех, кому при­надлежит власть или же ущемляются права всех.

Однако описанный круг в ряде моментов размыкается¹⁴⁴.

Указанная дилемма анализировалась многими политологами. Боль­шое внимание совокупности проблем, связанных с ней и с другими сопряженными вопросами, уделял один из крупнейших мыслителей совре­менности, последовательный и многолетний адепт либерализма Ф.Хайек в своем трехтомном труде "Закон, законодательство и свобода". Лейт­мотив его размышлений заключается в том, что демократия не может означать неограниченную волю большинства, неограниченную свободу принятия ими решений. В третьем томе трилогии "Общество свобод­ных" (дословно: "Политический строй свободного мира") Ф.Хайек наме­чает конституционную реформу, благодаря которой можно было бы обес­печить правление справедливого закона и "предотвратить перерождение общества свободных в общество рабов".

Широко распространенное в массовом сознании многих стран, в том числе и в СНГ, мнение, согласно которому парламент, раз уж он избран народом и опирается на его авторитет, может принимать любое решение, которое сочтет нужным, может привести к печальным пос­ледствиям - ничем же ограниченный парламент неизбежно превращается в орудие подавления прав и свобод человека, этнических меньшинств и т.д.

Именно поэтому Ф.Хайек предлагает конституционную систему - два представительных собрания, - лишающую парламент возможности служить ин­тересам отдельных групп и подавлять меньшинство¹⁴⁵.

Хотя молодые К.Маркс и Ф.Энгельс прямо не исследовали перечис­ленные дилеммы, однако они рассматривали родственную проблему огра­ничения произвола государственной власти, осуществляемой системой прав и свобод человека, и поэтому их подход созвучен отмеченным ди­леммам, корреспондирует с ними, что убедительно подтверждает эврис­тическую ценность и практическую значимость для современности демо­кратических идей молодых классиков в домарксистский период.

В конце предыдущего параграфа мы могли убедиться в том, как молодой Ф.Энгельс в публицистических статьях отстаивал полноту де­мократических прав и свобод человека.

Первые шаги К.Маркса в роли публициста также связаны с его выс­туплениями в защиту ряда политических прав и свобод. Будучи редакто­ром "Рейнской газеты", он последовательно отстаивал свободу печати. В первой статье, посвященной дебатам шестого рейнского ландтага "Дебаты о свободе печати и об опубликовании протоколов сословного соб­рания", К.Маркс, анализируя полемику в ландтаге, рассматривает не только свободу печати, но и, правда, мимоходом, касается философской проблемы свободы. Делает он это хотя и тезисно, пунктирно, но дос­таточно определенно. Защищая свободу печати от цензурных ограниче­ний, К.Маркс выходит за рамки свободы печати и распространяет про­странство свободы на всю интеллектуальную деятельность человека, его творчество. Для него свобода является неотъемлемым свойством чело­веческой природы, родовой сущностью его духовного бытия¹⁴⁶, отсутст­вием ограничений для духовной деятельности человека. К.Маркс, оце­нивая ход дебатов о свободе печати, замечает, что выступающие "хо­тят ограничить объективный материалпечати, круг его действий и бытия.Пошло, по-рыночному они прицениваются: сколько свободы долж­но быть отпущено свободе печати?”¹⁴⁷

Но подобная постановка вопроса, схожая с позицией торгаша, по Марксу, неправомерна. Наряду с духовной свободой К.Маркс упоминает и свободу разнообразных видов практической деятельности: "промысло­вая свобода", "свобода собственности", "свобода суда".  Однако при этом он специально оговаривает, что у каждого из видов есть собст­венный критерий, мерило свободы и нельзя, чтобы, к примеру, мерило свободы, пригодное для промысла, служило мерилом свободы для печати.Именно поэтому

свобода печати есть нечто совсем иное, чем промысловая свобода¹⁴⁸.

Весьма поучительно ознакомиться с логикой мысли и суждениями К.Маркса в защиту свободы печати. Основоположник марксизма шаг за шагом аргументированно опровергает все доводы противников свобода печати, защитников подцензурной печати. (Удивительно, насколько не­которые выступления на Пленумах ЦК КПСС в недавнем прошлом, уже в период гласности, например в апреле или  сентябре 1989 г., а потом в парламентах ряда стран СНГ, спустя более полутораста лет после де­батов в рейнском ландтаге, напоминали выступления тех, кого опро­вергает К.Маркс.)

Во-первых, К.Маркс отмечает, что вопрос не в том, должна ли существовать свобода печати или нет, - она всегда существовала. "Вопрос в том, составляет ли свобода печати привилегию отдельных лиц или же она есть привилегия человеческого духа"^149.

Во-вторых К.Маркс сопоставляет свободную и  подцензурную печать и однозначно становится на сторону первой. "Сущность свободной пе­чати, - пишет он, - это дружественная, разумная, нравственная сущ­ность свободы. Характер подцензурной печати — это бесхарактерное уродстве несвободы, это - цивилизованное чудовище, надушенный урод"¹⁵⁰.

Конечно, низменный образ мыслей, личные дрязги, гнусности мо­гут иметь место, сожалеет К.Маркс, не только в подцензурной но и в свободной печати. Но если для подцензурной печати они являются проявлением ее сущности, то для свободной эти издержки незакономер­ны. Запрещать свободную печать под этим предлогом - это все равно, что запрещать людям пользоваться языком, головой, руками и ногами из-за того, замечает К.Маркс, что "есть дурные люди, которые зло­употребляют языком для лжи, головой - для интриг, руками - для во­ровства, ногами - для дезертирства ". Та свободная печать, кото­рая дурна, не соответствует характеру своей сущности. Подцензурная же печать "в своем лицемерии, бесхарактерности, в присущем ей языке кастрата, в своем собачьем вилянии проявляет только внутренние ус­ловия своей сущности"¹⁵²

С точки зрения К.Маркса, у свободной печати может быть только одна цензура - свободная, неподцензурная критика. Она - тот суд, ко­торый свобода печати порождает изнутри себя. Цензура же есть крити­ка в качестве монополии правительства.

"Но разве критика, - вопрошает Маркс,- не теряет разумный ха­рактер, когда она является не открытой, а тайной, не теоретической, а практической, когда она не выше партий, а сама становится парти­ей, когда она действует не острым ножом разума, а тупыми ножницами произвола, когда она хочет только выступать с критикой, но не под­вергаться ей, когда она... настолько некритична, что ошибочно при­нимает отдельного индивида за воплощение универсальной мудрости, веления силы - за веления разума''¹⁵³.

Конечно, констатирует К.Маркс, нельзя пользоваться преимущест­вами свободной печати, не относясь в то же время терпимо к ее не­удобства. Но преимущества, безусловно, перевешивают неудобства. Опять пере несясь в наши дни, хотелось бы надеяться, что это понима­ют и политики "новой волны" в странах СНГ.

"Свободная печать, - по образному выражению К.Маркса, - это зоркое око народного духа, воплощенное доверие народа к самому себе, говорящие узы, соединяющие отдельную личность с государством и с целым миром; она - воплотившаяся культура, которая преображает ма­териальную борьбу в духовную и идеализирует ее грубую материальную форму. Свободная печать - это откровенная исповедь народа перед самим собой, а чистосердечное признание, как известно, спасительно. Она - духовное зеркало, в котором народ видит самого себя, а само­познание есть первое условие мудрости... Она всестороння, вездесуща, всеведуща. Она - идеальный мир, который непрерывно бьет ключом из реальной действительности и в виде всевозрастающего богатства духа обратно вливается в нее животворящим потоком"¹⁵⁴.

Рассуждения о свободной печати не умозрительны. В Северной Америке, по мнению К.Маркса, можно найти "свободу печати в ее наи­более чистой и естественной форме"¹⁵⁵.

Противники свобода печати пытаются обвинить свободную печать в деморализующем воздействии, в подрыве веры в высшее назначение че­ловека. По мнению Маркса, дело обстоит как раз наоборот. Деморали­зующим образом действует одна только подцензурная печать .Величайшим ее пороком являетсялицемерие, из него проистекают остальные ее недостатки, в которых нет и зародыша добродетели, проистекает ее са­мый отвратительный - даже с эстетической точки зрения - порок пас­сивности.

<<Правительство, - отмечает К.Маркс,- слышит только свойсобственный голос, оно знает, что слышит только свой собственныйголос, тек не менее оно поддерживает в себе самообман, будто слышитголос народа, и требует также и от народа, чтобы он поддерживал этотсамообман. Народ же, со своей стороны, либо впадает отчасти вполитическое суеверие, отчасти в политическое неверие, либо, совер­шенно отвернувшись от государственной жизни, превращается в толпулюдей, живущих только частной жизнью.

Если господь бог только на шестой день сказал о собственном творении: "И увидел, что все - хорошо", то подцензурная печать каждый день восхваляет творения правительственной воли; но так как одиндень непременно противоречит другому, то печать постоянно лжет и приэтом должна скрывать, что она осознает свою ложь, должна потерятьвсякий стыд.

Тем самим, народ вынуждается рассматривать свободные произведе­нии мысли как противозаконные, он приучается считать противозакон­ное свободным, свободу - беззаконным, а законное - несвободным. Такцензура  убивает государственный дух.>>¹⁵⁶. (Подчеркнуто нами.- Э.В.-П).

Здесь же К.Маркс формулирует крайне важные демократические принципы: свободная и независимая печать равноправна как с рядовыми граж­данами, так и с институтами власти, - а также обозначает идею о том, что средства печати (и средства массовой информации и коммуникации, добавим мы) составляют обособленную, своеобразную ветвь власти публичного, гласного контроля: "...дополнительным элементом, с го­ловой гражданина государства и с гражданским сердцем, и является свободная печать. В области печати правители и управляемые имеют одинаковую возможность взаимно критиковать свои принципы и  требова­ния, но не в рамках отношений субординации, а на равных правах, как граждане государства - уже не как индивидуальные личности, а как интеллектуальные силы, как выразители разумных воззрений"¹⁵⁷.

К.Маркс безусловно отвергает не только всякую цензуру, но и определенные ограничения свободы печати под предлогом некомпетент­ности автора. В связи с подобным ограничением возникает проблема: кто будет решать вопрос о компетентности того или другого автора? Кант, вполне может быть, замечает К.Маркс, не признал бы Фихте компетентным философом, а Птоломей - Коперника компетентным астро­номом.

А главное, раз господствует привилегия для компетентных, то разумеется, правительство имеет полное право утверждать, что оно в отношении всех своих дел есть единственный компетентный автор. И следствием подобного положения получилось бы то комическое противо­речие, указывает К.Маркс, что компетентный автор был бы враве без цензуры писать о государстве, некомпетентный же был бы вправе писать о компетентном только с разрешения цензуры.

Именно поэтому свобода печати и означает отсутствие какой-либо цензуры под любым предлогом и в любой сфере.

К чему может привести отступление от этого правдива, свидетель­ствуют дебаты в ландтаге, исследуемые К.Марксом. В самом начале заседаний возникли дебаты, в ходе которых председатель заявил, что печатание протоколов ландтага, как и всякого рода других произведе­ний, подлежит цензуре, но что в данном случае он, председатель, заступает место цензора.

Оценивая этот политический эпизод, К.Маркс резонно спрашивает: разве уже в одном этом пункте дело свободы печати не совпало со свободой ландтага? Эта коллизия тем более интересна, что здесь ландтагу было дано доказательство того, "как прозрачны все осталь­ные свободы при отсутствии свободы печати. Одна форма свободы обу­словливает другую, как один член тела обусловливает другой. Всякийраз, когда под вопрос ставится та или другая свобода, тем самымставится под вопроси свобода вообще. Всякий раз, когда отвергает­ся какая-либо одна форма свободы, этим самым отвергается свободавообще(подчеркнуто нами. - Э.В.-П). - она обрекается на призрачное существование, и от чистой случайности будет зависеть, в какой имен­но области несвобода будет безраздельно господствовать. Несвобода становится правилом, а свобода - исключением из правила, делом слу­чая и произвола. Нет поэтому ничего более ошибочного, чем полагать, будто вопрос об особой форме существования свобода есть особый воп­рос. Это - общий вопрос в пределах особой сферы. Свобода остается свободой, в чем бы она ни выражалась: в типографской ли краске, во владении ли землей, в совести или же в политическом собрании”¹⁵⁸.

Процитированный фрагмент нуждается в комментарии. Его лейтмо­тив - зыбкость прав и свобод человека, дарованных сверху автократи­ческой государственной властью.

Зыбкость недемократического строя как в вопросах прав и свобод человека, так и в вопросах свобод вообще заключается в том, что законодатель руководствуется не идеалом политической свободы, общей мерой свободы, а методом проб и ошибок, в каждом конкретном случае собственным разумением определяет особый вид свободы.

Политическая демократия также может устанавливать ограничения для политической свобода, но с той принципиальной разницей, что, во-первых, эти ограничения будут устанавливаться путем свободного во­леизъявления представителей всего народа, а не произволом меньшинст­ва, во-вторых, эти ограничения носят временный характер, и, в-тре­тьих, они осуществляются через правовой механизм, по крайней мере должны так осуществляться. Правда, большинство тоже не застраховано от поспешности, непродуманности, ошибок, злоупотреблений. (С этим обстоятельством и связана рассматриваемая выше дилемма). Наилучшим фактором, препятствующим отмеченным негативным сторонам демократии, может служить высокая нравственность гражданского общества, нравст­венность законодателей, а в реальной жизни компенсаторным, предохранительным механизмом от злоупотреблений властей может служить пра­вовое пространство деятельности законодателей в частности, полити­ческой власти в целом, установление конституционного строя.

Поэтому К.Маркс совершенно справедливо указывает, что свобода в особой сфере есть общий вопрос в пределах особой сферы, конкретизация политического идеала свободы применительно к особой сфере.

Таким образом, К.Маркс различает основное содержание понятия "свобода" от того или иного вида свободы, в том числе политической, и соответственно - общий критерий свободы от конкретизации этого критерия для отдельных видов свободы.

В советской литературе, вплоть до распада СССР, было принято характеризовать воззрения К.Маркса изучаемого периода на свободу в целом, свободу печати в частности как идеалистические: "Маркс вос­певает народную печать, хотя прославление свобода печати и, следова­тельно, свободы вообще идет с позиции идеализма"¹⁵⁹.

(Окончание параграфа последует)

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

¹⁴⁴В дальнейшем мы специально остановимся на анализе отмечен­ной дилеммы.

         ¹⁴⁵См.: X а й е к Ф. А. Общество свободных: Пер. сангл.А.Кустарева. Под ред. Ю.Колкера. Пред. и поясн. к рус. изд. Э.Батлера. London: ОРILtd, 1990. - 309 с.

¹⁴⁶См.: Маркс К., ЭнгельсФ.Соч. T.I. С.51.

¹⁴⁷Там же. С.80.

        ¹⁴⁸Там же. С.75.

        ¹⁴⁹Там же.С.55.

        ¹⁵⁰Там же .C.1OO.

        ¹⁵¹Там жес.101.

        ¹⁵²Там же.С.58.

        ¹⁵³Там же. С.59-60.

        ¹⁵⁴Там же. С.65-66.

        ¹⁵⁵Там же. С.68.

        ¹⁵⁶Там же С.69.

        ¹⁵⁷Там же. С.206.

         ¹⁵⁸Там же. С.83.

         ¹⁵⁹История политических учений. Ч.2: Учебник/Под ред.К.А.Мокичева. М.: Высшая школа, 1972. С.12.