Вернулась домой румяной, шальной. Там, на улице, сочно и тихо, а воздух, как мятный леденец. Говорят, боги не засчитывают время жизни, проведенное на прогулке с собакой.
Для тех, кто не в курсе, поведаю: время от весеннего равноденствия до летнего солнцестояния - это время волшебства и невероятной силы. Все, что загадаешь, - сбудется, а что сбудется - не минуется. Не верите? А зря!
Давным-давно, в 1863 году, приехал в Киев на богомолье московский купец Василий Кокорев. И так был увлечен видом на Днепр, открывающимся с круч, и поражен припекающим солнцем прямо в голову, что внес в городскую кассу целых 1000 рублей на устройство беседки на Владимирской горке. Городское управление, конечно, приняло столь ценный дар, но в суете дней позабыло. Правда, позабыло под проценты, которых через тридцать лет, когда кинулись, набежало прилично - оказалось в сумме аж целых 3627 рублей, хватило не только на беседку на Владимирской горке, но и подле Андреевской церкви, которую установили в 1898 году.
Старожилы Андреевского спуска заверяют: если в полночь весеннего равноденствия поцеловать впервые свою любимую в уютной тени Кокоревской беседки, она навеки станет твоей. Правда, умалчивают, что любовь с годами, как весенние воды, схлынет, и для снятия чар придется уже нелюбимую, конечно, опять расцеловать.
Впервые за десять лет перечитываю «Белую гвардию» – вдумчиво в этот раз и с карандашом, при каждом удобном случае брожу по киевским местам, запечатленным в романе: Владимирская, Прорезная, Золотоворотский сквер, Малопровальная, Львовская, магазин мадам Анжу «Шик Паризьен», Педагогический музей, Александровская гимназия, конфетница «Маркиза»... как будто пытаюсь через пыль времен найти тот Гордиев узел, ту точку невозврата, где «легендарные времена оборвались, и внезапно, и грозно наступила история».
***
Мы все живем самообманом, иллюзией, ткем ее полотно, складывая свой уникальный, неповторимый узор; переплетая основу – жизнь поперечными, уточными, нитями из незамысловатых сюжетов, знакомств, книг, музыки, простых радостей и сложных горестей, смеха и слез, встреч и разлук, любви, тоски, печали, звездного южного неба и холода арктической пустыни. И, если ты на верном пути, то и Небо помогает знаками – только успевай их читать.
***
У каждого свой самообман, своя иллюзия уютной гавани, моя – Город и его настоящие люди. Моя отрада, моя ласковая нежность, жаркая любовь и холодная головой гордость за теплые, врачующие руки, за доброе, не помнящее зла, сердце, синие-пресиние днепровские глаза и огромную, как мир, открытую душу.
***
Недавно тут упоминала, что каждый должен (не только в сложные времена) заниматься тем, что он умеет. Я умею слышать Город, слушать – учусь. И, похоже, что этот путь иллюзий мой – Небо шлет знаки. Задалась целью составить булгаковскую белогвардейскую карту – звездное небо открылось. Вчера, к примеру, удачливым образом удалось побывать на прекрасной экскурсии чудного экскурсовода Елены Смовженко «И пока смерть не разлучит нас» (Андреевский спуск и Мастер), во время которой всплыло имя Евгения Борисовича Букреева – соученика Булгакова. Так вот, Букреев младший сегодня родился, Евгению Борисовичу 124. Я, конечно, известного киевского кардиолога Букреева не застала, в силу возраста (в 85-м, когда он умер, мне было всего одиннадцать лет), но моя тетка по отцу светло его помнит коллегиально.
Нет, не подумайте, дневник не приобретает формат календаря, скорее - это моя защитная реакция от перепостов.
***
«...Спустя восемьдесят лет, осенью 1980 года, нам посчастливилось познакомиться и беседовать с тогдашним соучеником Булгакова Евгением Борисовичем Букреевым. (Имя врача-кардиолога, лечившего несколько поколений киевлян, хорошо известно в городе, как и имя его отца, профессора математики Бориса Яковлевича Букреева, прожившего 104 года и в столетнем возрасте продолжавшего читать лекции в университете.) Невысокий, одетый со старомодной тщательностью, с серьезным лицом практикующего врача, Евгений Борисович начинал разговор с сомнений.
– Не знаю, чем я могу быть вам полезен. В друзьях я с Булгаковым не был — ни в Первой гимназии, ни в университете. Учились мы на одном факультете, но он ведь медицину забросил, как вы знаете, – говорил старый доктор с едва заметным оттенком неодобрения.
– Но некоторое время практиковал...
– Да, он был сифилидологом, а меня это совершенно не интересовало. Я с ним и в университете и позже совершенно не контагиировал...
Сама речь нашего собеседника уже восстанавливала связь с далекой эпохой, хотя он настойчиво повторял: «Вообще передать дух такого далекого времени – невозможно».
Единственный год, когда Булгаков с Букреевым были близки, – именно приготовительный класс Второй гимназии. Память старого доктора об этом времени – источник уникальный, и оттого любые мелочи приобретают ценность.
– Дружили ли? Да, мы были приятелями — шалили вместе. Он меня дразнил — Букрешка-терешка-орешка... Вот почему-то так. Вообще он был невероятный дразнилка, всем придумывал прозвища. В приготовительном у нас был учитель Ярослав Степанович, мы его звали за глаза «Вирослав». Он был, верно, болен туберкулезом — длинный, худой, часто кашлял. Тогда как-то не придавали этому значения — допускали к преподаванию в гимназиях даже с открытой формой... Преподаватель рисования был Борис Яковлевич. Мы звали его — Барбос Яковлевич. Тех, кто грязно пишет и плохо рисует, он называл — Марало Маралович!..
***
Штирлиц знал, что лучше всего запоминается последняя фраза.
23 марта с разницей в год. Я же говорила, что этот Город совсем не помнит зла.
... ногами в каблуках по живому солнечному Городу.
Оказалось, что у бузины на каждой почке уже по три листа проклюнулось.
Да, на крутой подъем Левашовской из Александровского больничного огорода бузина так и прет – видать, у нее там дядька.
Оказалось, что трава зеленее зеленого. Отличная трава на липских склонах!
И деревья в Городском саду уже не графитные, а подернутые кардиналовой дымкой – американский клен ожил.
Оказалось, что светофоры на Липках как раньше не работали, так и не работают. И дядя в форме с полосатой палкой на печерских перекрестках – это тренд, не смей его пинать!
В остальном все на месте. И на бывшей Елизаветинской – в прежнем особняке Ковалевского (каждый раз, проходя мимо, тихо улыбаюсь, вспоминая тонкий юмор в комедии положений отца этого чудесного дома – зодчего Павла Алёшина*), и по прочим адресам как-то без перемен: и в "маленьком Мариинском" на бывшей Александровской, и в других особняках на бывших Левашовской, Екатерининской, Университетской Круглой. В общем, власть новая, а фазаны старые (с).
*В 1927 г. Павла Федотовича Алёшина забрали в ЧК, держали в доме Ковалевского, требуя выдать якобы имеющиеся у него доллары. Кричали: "Вы знаете, где находитесь?!" - "Да, знаю, - был ответ, - в прачечной мадам Ковалевской".
BlogRider.ru не имеет отношения к публикуемым в записях блогов материалам. Все записи взяты из открытых общедоступных источников и являются собственностью их авторов.