Ермоловская_Татьяна Голосов: 1 Адрес блога: http://ertata.ru/ Добавлен:

Джульбарс на Параде

2013-07-05 15:29:04 (читать в оригинале)

И они приближали Победу

Вышло так, что в календаре 21 июня (за день до июньского скорбного Дня Памяти) отмечен как День кинолога, или, точнее, День кинологических подразделений МВД России. Казалось, что может связывать эти пусть и рядом стоящие, но два совершенно разновеликих дня? А связывает их главное – жизни, отданные защите Родины. Подвиги совершали очень многие не известные нам питомцы кинологов. Они подрывали вражеские танки, ходили в разведку, обнаруживали шпионов. Были героическими санитарами, отличными связистами. За их боевые подвиги вожатые питомцев награждались орденами, получали звания. Ну а сами бесстрашные подвижники иногда в награду получали спецпаек. И лишь только один из них удостоился чести участвовать в Параде Победы в особом статусе. 24 июня 1945 г. его пронесли через площадь на шинели Верховного Главнокомандующего.


Но вначале надо сказать, что в России использовать собак для службы в полиции стали с 1906 г. Большую известность обрел в Москве доберман-пинчер Треф, который за свою жизнь смог раскрыть более 1500 преступлений. Тогда же, в июне 1909 г., на Чёрной речке, в Санкт-Петербурге, был официально открыт в России первый питомник полицейских сыскных собак, а на его базе создана и школа дрессировщиков. Что, собственно, и стало памятной и праздничной датой в нашей истории, ибо уже к декабрю 1912 г. полицейские сыскные собаки стали участвовать в раскрытии преступлений более чем в 50 губерниях России. И в том же году на базе Измайловского гвардейского полка был сформирован первый питомник военно-полевых собак, где их стали готовить для обеспечения связи и ведения разведки.

В 1920 г. наркомат НКВД стал открывать первые школы-питомники, в которых специалистов-кинологов и собак-ищеек готовили для уголовного розыска, после чего такие же подразделения стали появляться в пограничных войсках, в наркомате путей сообщения, в составе военизированной охраны. Наконец, в ноябре 1924 г. в Москве был сформирован Центральный учебно-опытный питомник военных и спортивных собак РККА «для целей разведки, связи, сторожевой и санитарной служб и окарауливания военных складов», а через несколько месяцев аналогичные питомники были созданы уже в Ульяновске, Смоленске, Ташкенте и Тбилиси.


Однако поначалу Красная Армия испытывала большой дефицит в специалистах служебного собаководства, а потому пришлось привлекать работников уголовного розыска, охотников и даже цирковых дрессировщиков. Для популяризации «собачьего дела» в сентябре 1925 г. была проведена первая Всесоюзная выставка собак-ищеек и сторожевых пород, на которой курсанты Центрального питомника РККА продемонстрировали «бой» с дымовой завесой и стрельбой. Работа собак-военнослужащих выглядела при этом очень эффектно. Вскоре после этого клубы служебного собаководства стали организовываться буквально по всей стране, что сыграло позитивную роль.

С началом Великой Отечественной войны, с первых же ее дней, Центральная школа служебного собаководства РККА, клубы Ленинграда, Казани, Горького, Тамбова и других городов отправили на передовую около 14 тысяч своих питомцев, а всего за годы войны их ушло на фронт свыше 60 тысяч. С первых же месяцев четвероногие бойцы и их вожатые-кинологи приняли участие в самых разных боевых действиях, в зависимости от специализации: находили и вывозили раненых, взрывали фашистские танки, ходили в разведку, отыскивали мины, обеспечивали устойчивую связь, задерживали бандитов и шпионов, перевозили грузы, охраняли тылы действующих войск.

Вот несколько эпизодов.

Поздней осенью 1941 г. группа фашистских танков пыталась атаковать наш рубеж под Москвой и вдруг, чего-то испугавшись, повернула назад. На танки во весь опор мчалась свора собак. Чтобы танки эти, вражеские и ненавистные, ценой жизней своих взрывать и истреблять! А в оперативной сводке Совинформбюро от 2 июля 1942 г. сообщалось: «На одном из фронтов 50 немецких танков попытались прорваться в расположение наших войск. Девять отважных четвероногих «бронебойщиков» из истребительного отряда старшего лейтенанта Н. Шанцева подбили 7 вражеских танков».

Аналогичные ситуации складывались в те дни и под Ленинградом. Перепуганные гитлеровцы стали распространять по своим войскам информацию, что «русские выпустили на позиции бешеных собак». Конечно же, собаки были не бешеные, а хорошо обученные взрывать вражеские объекты, железнодорожные коммуникации и укрытия.

Вот что, например, говорилось в краткой сводке новостей 19 августа 1943 г. о подвиге овчарки Дины: «На перегоне Полоцк–Дрисса подорван эшелон с живой силой противника. Уничтожено 10 вагонов, выведен из строя большой участок железной дороги, от взорвавшихся цистерн с горючим на всем участке распространился пожар». Но всё это, к горькому сожалению, стоило жизни отважной и бесстрашной Дины. А всего за годы войны такие собаки-диверсанты пустили под откос десятки вражеских эшелонов и уничтожили более 300 единиц вражеской бронетехники, и прежде всего танков.

Были на военной службе и отличные собаки-санитары. Они умели тщательно обыскать местность и найти раненого, а также могли отличать раненого от погибшего. Очень часто им приходилось действовать под плотным артиллерийским огнем. Но они по-пластунски подползали к истекавшему кровью бойцу и, если он был еще без сознания, лизали ему лицо и терпеливо ждали, пока он придет в себя. Потом раненый доставал из санитарной сумки на боку у спасателя бинт и медикаменты и перевязывал свою рану. А собака-боец уже торопилась к следующему раненому красноармейцу. Таких санитаров в боевых условиях использовали еще и как ездовых, причем одна их упряжка заменяла собой 5–6 санитаров обычных. Летом их запрягали в санитарные носилки, поставленные на широкие низкие колеса, а зимой – в легкие сани-волокуши и они доблестно эвакуировали раненых до пункта медицинской помощи. На передовую они возвращались груженные боеприпасами. Собаки-санитары спасли и эвакуировали с поля боя за годы войны – вдумайтесь только! – 700 тысяч тяжелораненых красноармейцев и командиров.

Были еще и собаки-связисты. Известно много случаев, когда при невозможности использовать иные средства связи собаки своевременно доставляли те или иные донесения и приказания. Иногда делали это даже будучи ранеными. А в часы затишья на четвероногих связистов надевали специальные вьюки для доставки на передовую пачек с письмами и газетами. Случалось, им доверяли доставку орденов и медалей в подразделения, куда невозможно было пробраться командиру из-за сплошного обстрела. Всего за годы войны собаки-связисты доставили около 200 тысяч боевых донесений. 3 тысячи из них с 1942 по 1944 г. доставила неразлучная связка друзей – Норка и Рекс.

Причем как! В феврале 1944 г. под Никополем фашисты пошли в контратаку на переправившийся через Днепр стрелковый батальон, и через 10 минут боя кабельная связь между комбатом и комполка оборвалась. Оставался только один вариант – переправить через широкий и по-февральски холодный Днепр верного служаку Рекса с донесением. Конечно, была и тревога: переплывет ли? Но отважный Рекс смело бросился в ледяную воду и поплыл на наш берег, хотя сильное течение и ветер относили его далеко в сторону. Боевое донесение было с успехом доставлено. А всего за тот день трудяга Рекс трижды (!) переплывал Днепр под ураганным артиллерийским и пулеметным огнем, доставляя важные документы и донесения по обе стороны этой широчайшей реки.

Были среди собак и отличные борцы с ворами, диверсантами, мародерами, отличные помощники милиции. В Музее истории милиции Ленинграда есть, например, чучело самой легендарной собаки города по кличке Султан (говорят, это прототип знаменитого Мухтара). Султан успешно ловил в блокадном городе преступников и диверсантов – на его счету свыше 200 задержанных, участвовал в операциях по ликвидации парашютистов на Дороге жизни. Всего при его участии было раскрыто более тысячи преступлений, что позволило вернуть стране немалые ценности. Кстати, это был единственный боевой пес, переживший все 900 дней блокады Ленинграда.

Среди отважных четвероногих бойцов были и отличные псы-миноискатели, они использовались для поиска мин и фугасов. Их необычайно острое чутье позволяло находить – нет, не птицу или зверя по запаху, а скрытые предметы, совершенно им безразличные по запаху, то есть мины, и оповещать об этом своих вожатых. Среди четвероногих миноискателей, конечно же, были и свои лидеры, чьи имена-клички вошли в историю. Скажем, колли по кличке Дик за годы войны нашел и обнаружил 12 тысяч мин. А свой главный подвиг он совершил в пригороде Ленинграда – Павловске, когда за час до взрыва обнаружил фугас в 2,5 тонны с включенным часовым механизмом в фундаменте Павловского дворца.

Ну, и был среди четвероногих героев совершенно исключительный рекордсмен по кличке Джульбарс, служивший в составе 14-й штурмовой инженерно-саперной бригады. Вследствие его просто-таки необычайно феноменального нюха были спасены от уничтожения и разминированы Владимирский собор в Киеве и могила Тараса Шевченко в Каневе. А далее – замки Праги, соборы Вены и дворцы над Дунаем. Эти уникальные памятники европейской архитектуры во многом дожили до наших дней благодаря феноменальному дарованию Джульбарса. Документальным подтверждением этого служит справка, в которой сообщается, что с сентября 1944 по август 1945 г., принимая участие в разминировании на территории Румынии, Чехословакии, Венгрии и Австрии, служебная собака по кличке Джульбарс обнаружила 7468 мин и более 150 снарядов.

С Джульбарсом связан и еще один очень интересный факт. В составе колонны своих друзей по Центральной школе военного собаководства он должен был пройти 24 июня 1945 г. по Красной площади в Параде Победы. Однако к этому историческому дню пес-герой не успел оправиться от недавнего ранения и сам, без чьей-то помощи, передвигаться не мог. Начальник школы генерал-майор Г. Медведев доложил об этом командовавшему парадом маршалу К. Рокоссовскому, а тот решил поставить в известность самого И.В. Сталина.

Верховный Главнокомандующий распорядился так: «Пусть его пронесут на руках по Красной площади на моей шинели». Что и было сделано. Вслед за колонной Центральной школы шел на Параде Победы по Красной площади главный кинолог подполковник А. Мазовер, неся Джульбарса на сталинской шинели.

Несколько цифр по итогам войны. Всего с помощью собак-миноискателей была обследована площадь в 15 153 кв. километра, разминировано 303 населенных пункта (в том числе Киев, Харьков, Львов, Одесса). Обнаружено и обезврежено – вдумайтесь только! – свыше 4 млн вражеских мин и фугасов. Представьте, сколько было спасено человеческих жизней!

Сейчас в нашей стране есть несколько памятных мест, посвященных нашим доблестным четвероногим бойцам-сподвижникам. Так, памятник выдающейся розыскной собаке Дойре, которая могла находить след на глубине 30 см даже через несколько суток после его появления, водружен в районе Северо-Западного пограничного округа. На станции Инская (Новосибирск) стоит памятник другой розыскной собаке, по кличке Антей. Пес несколько раз спасал жизнь своему хозяину, благодаря ему было раскрыто более 60 преступлений.

Но главным, наверное, можно считать памятник «Военный инструктор с собакой» скульптора С. Щербакова, расположенный в Москве, в Терлецкой дубраве, где в годы войны располагался питомник служебного собаководства. Наверное, это и есть тот объединенный памятник всем «джульбарсам на сталинской шинели». В годы войны на разных фронтах сражалось свыше 60 тысяч добрых и верных четвероногих друзей-бойцов.

Наша добрая память всем этим героям и сердечная благодарность в их светлый день – 21 июня, ибо назавтра начиналась Война.

Геннадий ТУРЕЦКИЙ. «Отечественные записки» [20/06/2013]

ertata

---

Знакомство с Горьким

2013-07-05 14:58:46 (читать в оригинале)

Исполняется 145 лет Марии Фёдоровне Андреевой. Выдающаяся русская актриса, замечательная революционерка, крупный общественный деятель. Её кумирами были великий вождь В.И. Ленин и великий писатель Максим Горький. Мы воспроизводим здесь страницы признаний из её наследия.


Трудно думать, чтобы после моей смерти, а может быть, даже и раньше, об отношении ко мне Алексея Максимовича и о жизни его рядом со мною люди не писали, не толковали и не разбирались в них, и, как это вообще бывает, – вкривь и вкось. Вот причина, побуждающая меня написать самой о том, что может быть, как мне кажется, интересно, рисуя такого крупного и во всех отношениях исключительного человека.


Впервые мне пришлось встретить Алексея Максимовича в Севастополе, в 1900 году, когда Художественный театр ездил показать Антону Павловичу Чехову его пьесу «Чайка», которую тот в Москве не видел, уехав до первого представления.

Конечно, мы все, актеры, знали о Горьком, многие восхищались его талантом, некоторые из нас слышали о нем от Чехова как о человеке необычайно интересном, ярком и обаятельном; слышали заранее анекдоты о его грубоватости, необычном поведении в обществе, конечно – о его черной косоворотке, высоких сапогах, длинных волосах, сильном ударении на «о» в говоре, об административных гонениях на него, о его ссылке в Ялту и т.д. и т.п.

Лично мне как писатель он был известен с первого же его появления в толстых журналах и с первого же прочитанного мною рассказа «Мальва». Меня захватила красота и мощь его дарования. Я не знала еще о нем ничего. Мне представлялось, что это необыкновенно красивый человек, у которого должны быть большие, проникновенные, все видящие глаза. Когда я читала его произведения, часто мне казалось, будто он тут где-то рядом и видит то, что прячется в душе, чего до тех пор и сама в себе не подозревала, а вот кто-то подглядел, подслушал тайное и открыл. Такое ощущение до тех пор вызывал во мне только Толстой, и уже это ставило в моей душе и в моем представлении Горького на пьедестал.

В те годы мне вообще пришлось переживать большую духовную ломку – из обыкновенной дамы, жены крупного чиновника, привыкшей ко всем атрибутам подобного положения, я мало-помалу становилась человеком и актрисой. Отчасти это происходило оттого, что из любительницы сценического искусства я, вместе с остальными товарищами по Литературно-артистическому обществу, стала заправской актрисой, стало быть, перешла на серьезную и обязательную работу, отчасти потому, что мне посчастливилось незадолго перед тем впервые встретить настоящих убежденных людей, молодых марксистов. Благодаря им и их помощи я многому научилась и многое увидела в совершенно новом для себя свете. Эти друзья мои лучше знали и ценили Горького, и то, что они мне рассказывали о нем, поднимало его в моих глазах еще выше.

Шло первое представление в Севастополе «Эдды Габлер» Ибсена. Пьеса мне страшно нравилась, свою роль я всегда играла с большим волнением, а тут еще мне сказали, что на спектакле будут и Чехов, и Горький. Весь день прошел для меня в каком-то трепете. Помню, было жарко очень, в тесных каморках-уборных мы задыхались, грим – хоть мы тогда и молоды были и гримировались очень слегка – не хотел держаться на лице, и я с отчаянием думала: вот тут и будь гордой патрицианкой, когда всё лицо блестит, сколько его ни пудри!

После третьего акта слышу чей-то чужой мужской голос:
– Это великолепно! Это великолепно, я вам скажу.
А затем стук в мою дверь и голос Антона Павловича:
– Можно к вам?
Когда они оба вошли, Чехов и Горький, меня прежде всего поразило, до чего они разные! О Чехове писали так много и так, по-моему, не похоже всё написанное на того Чехова, которого я знала, что о нем мне неловко много рассказывать. Горький показался мне огромным. Только потом, много спустя, стало ясно, как он тонок, худ, что спина у него сильно сутулится, а грудь впалая. Одет он был в чесучовую летнюю косоворотку, на ногах высокие сапоги, измятая как-то по-особенному шляпа с широкими полями почти касалась потолка и, несмотря на жару, на плечи была накинута какая-то разлетайка с пелериной. В мою уборную он так и вошел в шляпе.

– Вот познакомьтесь, Алексей Максимович Горький. Хочет наговорить вам кучу комплиментов, – сказал Антон Павлович. – А я пройду в сад, у вас тут дышать нечем.
– Черт знает! Черт знает, как вы великолепно играете, – басит Алексей Максимович и трясет меня изо всей силы за руку (он всегда басит, когда конфузится). А я смотрю на него с глубоким волнением, ужасно обрадованная, что ему понравилось, и странно мне, что он чертыхается, странен его костюм, высокие сапоги, разлетайка, длинные прямые волосы, странно, что у него грубые черты лица, рыжеватые усы. Не таким я его себе представляла.

И вдруг из-за длинных ресниц глянули голубые глаза, губы сложились в обаятельную детскую улыбку, показалось мне его лицо красивее красивого, и радостно екнуло сердце. Нет! Он именно такой, как надо, чтобы он был, – слава богу! Не помню, конечно, что именно он говорил, помню – хвалил наш театр за то, что играем хорошие пьесы, актеров. Но чаще всего упоминал об Антоне Павловиче, и с такой нежностью, с такой осторожной любовной почтительностью. В двери моей уборной все время просовывались головы: всем хотелось видеть, слышать, о чем он говорит. Алексей Максимович вскоре ушел. Больше в Севастополе мне не пришлось его видеть, на другой день он вернулся в Ялту, где жил с женой и сыном.

Товарищи рассказывали о том, как накануне ужинали где-то с ним вместе, рассказывали, имитируя его манеры, голос, говор на «о». Передавали разные забавные анекдоты. …Мне не раз впоследствии приходилось замечать, что об Алексее Максимовиче любят рассказывать – как он много пьет, передавать анекдоты о нем и с его будто бы слов, всегда при этом изображая его манеры и говор, – мне самой ни разу не пришлось видеть его много пьющим и очень редко слышать из его уст анекдоты, а сам он представляется мне наименее подходящим для анекдотов объектом. Мне думается, на людей действовали его внешняя необычность и яркая образность его речи, которую, не умея передать верно, облекали в наиболее легкую для себя форму рассказывающие о нем. Мне было досадно на себя, что ничего не сказала ему. Чувствовала, что для него я просто актриса и вряд ли интересна ему. Завидовала Книппер – она много раз виделась с ним у Чеховых до тех пор, но и от нее слышала те же рассказы, не соответствующие облику Горького, борца и творца новой жизни, которого так пламенно любили мои друзья-революционеры.

Когда Художественный театр приехал играть в Ялту, мне там не однажды пришлось видеть Алексея Максимовича и в театре, и в ужинающей компании, и на берегу моря, на прогулке… Где бы он ни был, он всегда помимо всяких усилий с его стороны, помимо воли становился центром, вокруг которого группировались остальные. Это отнюдь не мое личное впечатление, так как об этом же впечатлении мне много раз приходилось слышать от людей самых разнообразных, и расположенных к нему, и прямо враждебных. В те дни в Ялте много было заметного народу из писателей: Бунин, Куприн, Фёдоров, Мамин-Сибиряк, Станюкович, Елпатьевский, Миролюбов, наши главари: Станиславский и Немирович-Данченко, актеры, такие яркие люди, как Москвин, Качалов, наконец, Антон Павлович Чехов. Но когда появлялся Горький и начинал рассказывать, всё как-то стушевывалось и бледнело перед ним. Особенно загорался он, когда речь заходила о литературе; и тогда уже он знал и читал чрезвычайно много, и не раз приходилось замечать, что многие из присутствующих, люди дипломированные, с университетским и иным образованием, знают меньше, образованны уже, чем он. О чем бы ни заходил разговор, Горькому ничто не было чуждо. Суждения и мысли свои он высказывал прямо, несколько резковато порою, не всегда вежливо по отношению к слушающему, но всегда волнующе интересно и горячо…

Лично мне пришлось очень мало разговаривать с ним, но видела я его очень много, слышала о нем ежеминутно и слышала его самого. Однажды он, сидя на берегу, рассказывал нам, актерам, какую хочет написать пьесу для нашего театра, и вкратце передавал возможное содержание ее. Потом этот рассказ воплотился в «Мещанах»…

Однажды осенью, после нашей поездки в Крым, мне доложили, что спрашивают меня Шаляпин и Горький.

Они пришли просить достать денег для помощи духоборам, высылаемым куда-то в Америку, если не обманывает память. С той поры мы видались с Алексеем Максимовичем очень часто. Приезжая в Москву, он всегда заходил ко мне, подолгу засиживался, иногда читал вслух новые произведения кого-либо из товарищей. Чаще других – Л.Н. Андреева, которым горячо восхищался. Великим наслаждением было слушать Алексея Максимовича! Рассказывал он всегда очень просто, с необыкновенным мастерством передавая в лицах диалоги, иногда каким-либо жестом рисуя в воздухе то человека, то дерево, сук, извилину реки, – и перед вами как живое проходило то, о чем он говорил. Читал и свои, и чужие вещи с огромной экспрессией и большим чувством меры, так же просто, как и рассказывал…

В театре поставили «Мещан» – Горький был тогда всеобщим любимцем, публика рвалась увидеть его, особенно молодежь. Мне пришлось лично присутствовать при том нашумевшем случае, о котором принято было рассказывать, будто Алексей Максимович «выругался», сказал, что он не утопленник, не балерина и на него-де смотреть нечего. По-настоящему было, конечно, не совсем так.

На одном из юбилейных представлений «Дяди Вани», кажется, 25-м, присутствовали и Чехов, и Горький. Сидели они в директорской ложе, а в аванложе для них приготовили чай. Так как Лилина и Книппер играли, то меня попросили быть за хозяйку и напоить их чаем. Антон Павлович, как всегда, подтрунивал над всеми окружающими, шутил, но, видимо, волновался все-таки. В антракте в ложу стали стучать, ломиться в двери и громко вызывать Горького. Напрасно театральный служитель взывал к благоразумию и увещевал ломившихся в двери, напрасно приходил кто-то из администрации театра просить о том же – шум и стук не прекращался, пока длился антракт. В следующем антракте дверь не выдержала, ручка отскочила, и какие-то лица стали заглядывать внутрь. Антон Павлович поднялся и направился в ложу, а Алексей Максимович, побледнев и стиснув зубы, грозно двинулся к восторженно улыбающимся физиономиям. Посмотрела я на него, и жутко стало: лицо белое, даже глаза как-то побелели, скулы выдались. Сказал он очень тихо, но очень внушительно дословно следующее (каждое слово мне тогда врезалось в память):

– Неужели вы не понимаете, до чего это глупо? Происходит такое значительное событие, идет «Дядя Ваня», Антон Павлович в театре, а вы ломитесь в закрытые двери, занимаетесь пустяками! Ведь я же писатель, читайте то, что я пишу, если вам нравится, но зачем смотреть на меня? Что я, балерина, утопленник, чтобы глазеть на меня? Постыдились бы вы, господа! – И ушел. Ушел совсем из театра, страшно огорченный и взволнованный.

Впоследствии Алексей Максимович часто вспоминал об этом случае, и всегда с большим негодованием на бестактность публики по отношению к Антону Павловичу, а от разных лиц я бесчисленное число раз слышала извращенную передачу этого инцидента то в насмешливой форме, то в виде иллюстрации некультурности и грубой невоспитанности Горького. Не знаю, как поступил бы кто-нибудь другой на его месте, но он, чуткий и страшно деликатный по отношению к другим, жестоко страдал, чувствуя недостаток почтительности публики в отношении к Чехову. Это и вызвало резкость его отповеди.
В то время Алексей Максимович часто виделся с нашими актерами, приезжая от времени до времени в Москву…

Наша дружба с ним все больше крепла, нас связывала общность во взглядах, убеждениях, интересах. Мало-помалу я входила во все его начинания, знала многих, стоявших к нему более или менее близко. Он присылал ко мне людей из Нижнего с просьбой устроить их, сделать то или другое. Бывая у меня, он часто говорил, встречая много народу: «Место свято пусто не бывает».

Я страшно гордилась его дружбой, старалась быть достойной ее, восхищалась им бесконечно. Однажды он прочел у меня «В тумане» Л. Андреева. Вещь эта произвела на всех слушающих потрясающее впечатление. Но надо было видеть радость и восторг самого Алексея Максимовича, он весь дрожал и вибрировал, как натянутая струна. В нем была странность – он легко умилялся и плакал, особенно при чтении вслух. Немножко смешно мне это казалось, но и трогательно ужасно. Почти одновременно, насколько помнится, он рассказывал историю священника, глубоко верующего, молящегося о чуде и верующего в возможность такового. Впоследствии на эту тему Андреевым был написан «Василий Фивейский». На меня лично рассказ Алексея Максимовича произвел более сильное впечатление, чем прочитанный – у Андреева.

Так всё шло до первого чтения пьесы «На дне». Это было во временном помещении, взятом для весенних репетиций, – в театре был ремонт. Помню, за большим столом сидели Немирович, Станиславский, Морозов, Алексей Максимович, Шаляпин, рядом с ним, почти обняв его, Пятницкий. Вся наша труппа. Горький читал великолепно, особенно хорошо Луку. Когда он дошел до сцены смерти Анны, он не выдержал, расплакался. Оторвался от рукописи, поглядел на всех, вытирает глаза и говорит:

– Хорошо, ей-богу, хорошо написал... Черт знает, а? Правда хорошо!

Вокруг на него смотрели влюбленными глазами, мы тогда все, от мала до велика, были влюблены в него, больше всех, пожалуй, Станиславский. Шаляпин обнял Алексея Максимовича и стал уговаривать:

– Ничего, ничего! Ты читай, читай дальше, старик!

Трудно описать, в каком мы все были восторге! Сама я была даже подавлена сознанием силы и огромности дарования Алексея Максимовича. До тех пор мне в голову не приходило вглядеться в людей не своего круга и жизни, помимо той ее стороны, о которой, к сожалению, я лишена возможности писать правдиво и откровенно и которой поэтому не касаюсь вовсе, – я говорю, конечно, о так называемой подпольной стороне.
Готовясь играть «На дне», мы ездили на Хитров рынок, знакомились с тамошними людьми. Игре нашей это мало помогло, по всей вероятности, но лично я многому научилась и многое поняла за это время. И Горький стал мне еще дороже.

Первое представление этой пьесы было сплошным триумфом. Публика неистовствовала. Вызывала автора несчетное число раз. Он упирался, не хотел выходить, его буквально вытолкнули на сцену. Горький курил в это время, как всегда в волнении, усиленно затягиваясь. Так с папиросой в руке и вышел. Уж ему из-за кулис кричат: «Спрячьте папиросу-то, спрячьте!» Он спрятал ее в кулак. По обыкновению он был в черной косоворотке, с ремешком кавказского пояса, в высоких сапогах.

В третьем акте ему понравилось, как я играла. Пришел весь в слезах, жал руки, благодарил. В первый раз тогда я крепко обняла и поцеловала его, тут же на сцене, при всех.

После спектакля Горький пригласил массу народа в «Эрмитаж» ужинать. Было шумно, говорили речи, поздравляли, все были возбуждены и взволнованы.

Еще во время спектакля, после взрыва аплодисментов, когда кончился первый акт и опустили занавес, Станиславский, потирая руки, прыгал по нарам и радостно говорил:

– Хлебом запахло!..

Мария АНДРЕЕВА

М.Ф. Андреева — В.И. Ленину
17 февраля 1922, Берлин

Дорогой Владимир Ильич!

Алексей Максимович не очень-то хорошо себя чувствует, пишет, что задыхается, мало может двигаться. Из-за того, что «рубашка сердца» приросла (из-за не замеченного им в России плеврита) к плевре, испытывает сильные боли в области сердца; каверна зарубцовывается медленно; весу прибавил всего 3 кило, а за последнее время у него было предельное исхудание. Доктора требуют, чтобы он провел в санатории по крайней мере еще 2–3 месяца, до полного тепла.

Еду к нему, так как он написал мне, что ему сейчас без меня трудно и что ему очень надо меня видеть. По этой причине я так торопилась уехать из Москвы, хотя мне очень хотелось остаться, и надо было бы дождаться окончательного выяснения кинематографического вопроса в Наркомпросе.

Не могу понять, почему не хотят назначить Марию Николаевну Менжинскую (жену Вячеслава Рудольфовича)? Очень толковый умный человек, литературно образованный, политически грамотный; целый год она работала в старом Кинокомитете, – все честные и порядочные работники относятся к ней великолепно, а разные «дельцы» – боятся и ненавидят, но вместе с тем она практический, деловой человек, который делал бы дело, а не занимался бы завиральными фокусами. Она и от Лещенко ушла, будучи несогласной с его неделовитостью и бессистемностью. И с ней чудесно можно было бы работать.

Сейчас здесь сколько угодно может быть возможностей как в смысле привлечения капитала, так и получения кредита, но пока не будет полной определенности – кто, как и чем правит, не окажутся ли, вопреки постановлениям СТО, Совнаркома и прочих высших инстанций, муниципализированы или апроприированы все доходные статьи, – нечего и думать найти желающих идти на это дело.

Николай Петрович Горбунов отлично в курсе всего дела и, если Вас оно продолжает интересовать, лучше меня расскажет Вам обо всем, да и я решительно обо всем, что знала, сказала и пишу ему отсюда.

Леонид Борисович [Красин] передаст Вам о деле издания книг Алексея Максимовича, пожалуйста, если будет нужно, поторопите решить этот вопрос, пособия или ссуды Алексей не возьмет, уехал он, не взяв ни копейки. Всё, что у него было, прожито, а жить здесь, а уж особенно лечиться – безумно дорого (данный абзац отчеркнут В.И. Лениным)…

Ивана Павловича Ладыжникова, беднягу, ударило огромное несчастье: у жены его – помните, какой это чудесный человек? – рак. Одну грудь вырезали, теперь делают вторую операцию, а это значит, что надежды на спасение нет! Сейчас он едет в Питер (Лесное, Гонорин пер., 1).

Если вспомните, среди массы тягот и дел своих, о нем – это его поддержало бы. Ведь Вы для нас, стариков, все тот же особенный Владимир Ильич, и всякое Ваше внимание нам особенно дорого.

Ну, будьте здоровы, дорогой друг и товарищ! Крепко обнимаю Вас и горячо желаю здоровья, это – главное. Привет Надежде Константиновне и Марии Ильиничне.

Ваша Мария Андреева

М.Ф. Андреева — А.М. Горькому
29 января 1924, Берлин

Начала писать тебе в тот день, когда пришло известие о кончине Владимира Ильича, и не смогла.

Такое было острое чувство тоски от утраты и своей, и общей, что всё было трудно и всё казалось ненужным и таким ничтожным.

Великого мужества, великого дерзания и глубокой, крепкой честности ушел из мира Человек... А мне всё вспоминается тот Ильич, который жил на Капри и грустно отдыхал от тяжкого труда, разочарований, охотно хохотавший при каждом остроумном слове, от самой маленькой человечьей радости... Ты когда-то в Москве, на собрании, говорил, мне сказали, что Владимир Ильич представляется тебе Человеком, который взял Землю в руки, как глобус, и ворочает ее – как хочет. Но мне чувствуется, что хотение его всегда было от жестокого сознания долга. И не всегда приятно ему. Мне один раз пришлось услышать от него признание: «Что делать, М.Ф., милая моя! Надо!! Необходимо!!! Нам тяжело? Конечно... Вы думаете, и мне не было трудно? Вон Дзержинский – поглядите, на что человек похож! Надо. Ничего не поделаешь. Пусть лучше нам будет тяжело, только бы выиграть». Помню (должно быть) точно. Да я тебе тогда, приехав из Москвы, рассказывала, если память не изменяет. О себе – он мало думал. Помню еще один его жест: мы ехали вместе из Петербурга, ему подали его автомобиль с любимым шофером. Гиль, бывший у каких-то высочайших особ, но любивший и гордившийся Владимиром Ильичем, сам мне говорил: «Этот не похож на других. Этот никогда не ругается, не комиссарит. Этот – особенный. Этого нельзя не признавать». Спускаемся по Мясницкой, движение большое, много ломовиков, Гиль дудит, кричит и лезет напролом, ни с кем не считаясь. Владимир Ильич волновался-волновался, сидя рядом со мной, потом не выдержал, открыл дверь, по подножке добрался до самого Гиля и стал его увещевать: «Гиль, пожалуйста, не шумите, не вылезайте. Поезжайте – как все! Вы видите, сколько народу»...

Помню его в Немировичевой ложе Художественного театра. Этот театр ему, не видавшему хорошей русской драмы, очень нравился. Ему устраивают прием, подают чай с сахаром, бутербродами с ветчиной и с пирожными. Ильич искренне и наивно волнуется, смущается и огорчается, зачем всё это устроили.

В голову лезут тысячи всяких мелочей – из далекого прошлого, из недавнего, из последних встреч. И последняя была – я пришла к нему говорить о кинематографе, он очень интересовался этим и считал важным вопросом наладить производство у нас.

По обыкновению я волновалась, горячилась, он долго что-то слушал, а потом вдруг говорит: «Какая Вы еще, М.Ф., молодая! Даже румянец во всю щеку от волнения... Краснеть не разучились. А вот я – уставать стал. Сильно уставать». И так мне жалко его стало, так страшно.

Мы крепко обнялись с ним, и я вдруг почему-то заплакала, а он тоже, отирая глаза, стал укорять меня и убеждать, что это очень плохо.

Так, значит, больше и не пришлось увидеться. Вспоминаешь о нем, и чем больше вспоминаешь мелочей, тем больше становится он сам – Человек.

Как бы велико ни было будущее и его завоевания, такие люди останутся гигантскими фигурами и для будущего.

И – представь. Н.Н. Крестинский (Н.Н. Крестинский – в те годы полпред СССР в Германии) говорит – просто, очень искренне, очень волнуясь, но очень сдерживается...

А когда сказал: «Встанем, товарищи, и споем Интернационал, как завтра его петь будут в Москве, когда будут хоронить Владимира Ильича», лицо у него стало какое-то детское, брови поднялись, голос сорвался и – заплакал. И вдруг этот чужой, нелюбимый мною человек, стал таким родным, понятным и близким. Пусть ненадолго, но ведь вот есть нечто, что может сделать такое чудо – объединить духовно людей, и это не только горе об утрате, ей-богу, не только это. Это общее – вера, мысль, то, символом чего стал Владимир Ильич.

В одном больше, в другом меньше, но в каждом, в ком есть эта вера и мысль, – объединенные люди.

Пусть это сентиментально, пусть, но когда среди цветов опустился портрет Владимира Ильича, как живой, даже глазок его прищуренный, а руки, не поместясь на экране, легли на знамена, склоненные перед его портретом, сердце забилось от волнения – тоже символ, даже после смерти – руки на знаменах, даже Н.Н. не мог скрыть глубокого волнения, его волнение – тоже знаменательно. Вот Н.Н. – а как его потрясло! Больше, чем многих, кого я вижу. Хотя много людей горюют глубоко и искренне.

Ну – прощай, друг.

«Отечественные записки» [04/07/2013]

ertata

---

Бить первыми!

2013-07-05 14:06:16 (читать в оригинале)


Мы живём в военное время — военное вдвойне. Натовской агрессией против Югославии, а точнее — против сербов — началась перманентная горячая война, ставшая следствием разрушения СССР: Афганистан, Ирак, Ливия, Сирия. Одновременно с горячей, то параллельно ей, то переплетаясь с ней, развивается набирающая силу иная форма войны — организационная война. Её главной целью является разрушение оргструктур (структур управления) общества-мишени — всех: от социальных и финансовых до структур сознания и познания, т.е. структур психосферы в самом широком смысле этого слова. Именно эта сфера постепенно становится основным театром действий организационной войны, которая в психосфере становится войной психоисторической.


У психоисторической войны (оргвойны в психосфере) несколько уровней измерений, а точнее — информационный, концептуальный и метафизический (смысловой). Информационная война в узком смысле — это действия на уровне фактов, их фальсификация, искажение определенным образом. Концептуальное измерение психоисторической войны затрагивает, как ясно из названия, концептуальную интерпретацию фактов, т.е. развивается в сфере перехода от эмпирических обобщений к теоретическим. Метафизическая война — высший пилотаж оргвойны в психосфере — есть преимущественно война смыслов; физическая победа без победы в метафизике, в смысловой сфере невозможна.

В качестве конкретного примера можно привести версию катынских событий, восходящую к Геббельсу. Информационный уровень психоисторической акции: нас убеждают (путем грубых фактографических подтасовок, разрушающихся при постановке элементарных вопросов), что поляков расстрелял советский НКВД. Затем — переход на концептуальный уровень: расстрелял, потому что НКВД — элемент "кровавого сталинского режима", а вся история — проявление тоталитаризма, иллюстрирующая его; здесь вешают на уши образ ("кровавый сталинский режим") и концепцию "тоталитаризм", причем сам этот термин должен подтолкнуть объект информагрессии к уравниванию "сталинизма" и "гитлеризма"). Вообще, нужно сказать, что образы в психоисторической войне крайне важны: можно действовать на информационном уровне, в духе Сванидзе, а можно — на образно-концептуальном, в духе Гельмана. И, наконец, метафизика: тоталитаризм вытекает из парадигмы русской истории, из всего опыта русской истории, ее смысла, которые, следовательно, подлежат смысловому изменению. Ведь недаром один из главных бесов горбачевщины, смотрящий за ней от заокеанья, говорил, что перестройкой они ломают не только СССР и коммунизм, но тысячелетнюю модель русской истории. Вот это и есть действие оргоружия, причем применению его в "физической сфере" предшествовало таковое в метафизике.

Цель психоисторической войны — разрушить организацию психосферы противника, посадив его на ложный информпоток, внедрив свои концепции его самости в пространстве и, главное, во времени, и лишив его собственных смыслов и навязав чуждые — разрушительные и парализующую волю к борьбе. Наиболее важное направление психоисторической войны — история. Битва за историю — это, по сути, главная битва оргвойны в психосфере, поскольку она подрывает эту последнюю сразу по нескольким направлениям, включая психоудары по исторической памяти (наиболее важные события, наиболее значимые и знаковые фигуры — отсюда поливание грязью нашей Победы, воинской славы, конкретных лиц, прежде всего Сталина, схема "миф о Гагарине" и т.п.), по идентичности, по традиционным для данной цивилизации ценностям.

В ближайшие пять лет нас ждет немало круглых дат русской и мировой истории: 2014 г. — 100 лет с начала Первой мировой войны; 2015 г. — 200 лет с окончания наполеоновских войн и установления "Венской системы"; 2016 г. — 25 лет с момента разрушения СССР; 2017 г. — 100 лет Октябрьской революции; 2018 г. — 100 лет с начала Гражданской войны в России и 200 лет со дня рождения Маркса. Можно не сомневаться, что по поводу всех этих дат и стоящих за ними событий против России развернётся самая настоящая психоисторическая война. Вполне можно представить себе, например, издание многотомника, посвященного теме "Россия: мировая война и революция". Цель — доказать, что Россия не играла значительной роли в войне. Деньги дадут западные "научные" фонды. 90% авторов — западные же ученые, 10% — представители "компрадорской науки" из РФ, "дети грантов", главным образом узкие специалисты, не замахивающиеся на большой нарратив и обобщения (это — монополия хозяев-грантодателей). Ну а "освятят" все это редколлегией из титулованных околонаучных чиновников, которые не гнушаются принимать награды от иноземных властей за защиту их интересов в нашей науке. То же можно представить и по поводу разрушения СССР.
Мораль: не надо ждать, пока противник нанесет удар — нужно бить первыми. Нам нужны свои работы по истории указанных событий, по истории России и — обязательно — по истории Запада, с которым и в пользу которого сравнивают Россию. При этом в ходе сравнения у России выпячивается негатив, а то ей и просто приписывается нечто в реальности не существовавшее, а у Запада ретушируются темные пятна. Вообще, нужно сказать, что умение табуировать неприятные для Запада темы и неприглядные, преступные страницы его истории — характерная черта западной культуры, в том числе и научной. Нельзя не согласиться с английским историком Д. Ливеном, который в работе "Империя: Российская империя и ее соперники" (английское издание — 2000 г.) заметил, что в современной сравнительной истории и политологии господствует превращенная в догму "странная версия англо-американского самопоздравления-самовосхваления (self-congratulation), написанная в немецкой манере".

Запад, прежде всего его англосаксонское ядро, превратил себя, свое уникальное историческое "я" в универсальное мерило, на соответствие которому оценивается все остальное. Англосаксы вольны, подобно "Королю" и "Герцогу" из "Приключений Гекльберри Финна", выделывать любые кунштюки. Наша задача и обязанность — не ловиться на них и гнуть свою линию, прежде всего в психосфере. А потому мы должны писать не только свою историю, но и историю Запада (и Востока, конечно) без ретуши. Нам необходима систематическая, наступательная и стратегически выверенная работа в сфере "боев за историю" (Л. Февр), за наше прошлое. Это необходимое условие победы в битве за будущее.

Андрей Фурсов

ertata

---

Энциклопедия Царей и Императоров. Россия IX-XX вв. 4 ч. (1216-1326 гг).

2013-07-05 12:40:31 (читать в оригинале)



































Энциклопедия Царей и Императоров. Россия IX-XX вв. 1 ч. (862-912 гг)
Энциклопедия Царей и Императоров. Россия IX-XX вв. 2 ч. (912-1113 гг)
Энциклопедия Царей и Императоров. Россия IX-XX вв. 3 ч. (1113-1212 гг)


ertata

---

Феминизм

2013-07-04 23:27:15 (читать в оригинале)

Феминизм - как форма сектантства

-Во-первых, - перебил и его Филипп Филиппович, - вы мужчина или женщина?

-Я – женщина, признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел.

-В таком случае вы можете остаться в кепке….

Михаил Булгаков.

…Неделю назад в топах Живого Журнала очутился безобидный пост, посвящённый детской книжке под названием «Звёздное небо». Так сказать, занимательная астрономия. Ни автор текста, ни художник, создавший обложку, даже не представляли, что могут оказаться в позорных рядах «мужских шовинистов». Кстати автор публикации – женщина и даже, более того, известная своими либеральными взглядами. Так вот, среди комментаторов оказалась яростная феминистка, которая заметила, что на рисунке аж целых пять мальчиков и только одна девочка (Правда, там был ещё сказочный кот, но он, судя по покрою пиджака и явному отсутствию косичек, тоже оказался юношей).


Причём, как выяснилось, девочка изображена не в качестве равноправного товарища, а как типовая жертва злостного сексизма (ну и мизогинии притом). Напомню, что сексизмом именуется идеология и практика дискриминации людей по признаку пола (от лат. ‘sexus’ - пол), а мизогинией называют патологическую ненависть к женщинам и унижение их человеческого достоинства. Что же более всего взбесило защитницу попранных дамских прав и свобод? Мальчик с подзорной трубой восседает на высоком стуле, а рядом, точнее – где-то внизу стоит девочка. Мол, дядечка, а мне-то дайте глянуть! Но нет - девочке не дают смотреть на звёзды! Вывод: «Эти мужики воруют у нас право на Космос! Нам он несильно нужен, но мы, как всегда, из принципа!» Собственно говоря, в астрономических кружках во все времена было гораздо больше мальчишек, нежели девчонок. Точно так же, как в авиамодельных. Да. Я смею утверждать, что лиц женского пола в детстве, как правило, интересуют куколки и цветы, а не танчики да солдатики. Наверное, это мои комплексы и стереотипы! Наверное…


…В цивилизованных, продвинутых Европах всё куда как проще – там с «гендерными предрассудками» и сексуальной безграмотностью борются давно, успешно и с исполинским размахом. Так сказать, чтобы камня на камне не осталось от средневековой дикости и от постылой прусской формулы ‘Kinder, Küche, Kirche’. В европейских столицах гремят пышные гей-свадьбы, девочек учат давать отпор «оскорбительным и унижающим» ухаживаниям, а школьников пичкают секс-просветом, причём начиная с того возраста, который более потребен для сказок и приключений. Впрочем, сказки и приключения – это же вредная, сексистская или даже расистская литература, в которой белокурая принцесса сидит в башне и боится дракона, а рыцарь скачет её освобождать, гремя доспехами. Зачем цивилизованным народам нужна такая вредная ересь? Это принцесса должна освобождать хнычущего рыцаря, чтобы потом полюбить инородного, чужого, странного, а потому - такого привлекательного и положительного дракона.

Для современного европейского сознания вообще характерно трепетное отношение к странностям, хотя, чего уж там – к девиациям, каковые уже не считаются оными. Пестование инаковости, культивирование нарочитой «непохожести» создаёт чудовищную ситуацию, когда привычная для человечества, выверенная норма становится, как раз, некомильфотной. А все эти «родитель №1» и «родитель №2», вместо папы и мамы? А тезис о том, что ребёнка не следует нагружать знанием о его гендерных «обязанностях»? В том смысле, что цивилизованные родители №1 и №2 не должны подсовывать девочке куклу только на том основании, что она - девочка. То бишь показывать презерватив – можно и нужно, а с куклами следует быть поосторожнее. Главное – не привить стереотипы и комплексы, не правда ли?

Так вот вернёмся к нашим феминисткам, над которыми принято иной раз посмеиваться, но ничего смешного и весёлого тут нет – это уже страшно. Современный феминизм всё больше начинает напоминать какую-то диковинную секту с характерными для этой формы объединения постулатами и правилами. Говорить с феминистками столь же трудно, как и с сектантами – ответы их резки, безапелляционны и на редкость предсказуемы. Смысл учения ясен, чёток и не терпит никакого осмысления: мужики нас угнетают, а мы им не дадимся. Кто не с нами – тот сексист, фашист и православный мракобес. Смотрите сами. Для любого сектанта характерно отстаивание единственно верного, точнее, единственно допустимого взгляда на мир. Всё, что выбивается за рамки, то считается враждебным и, по возможности, искореняется, изгоняется. «Только мы знаем истину!».

Далее, сектантам свойственно яростное противопоставление себя – остальным, так сказать, «неправильным» людям. Для того чтобы успешнее сплачивать ряды, секты производят скрупулезное, последовательное культивирование образа врага. Так, феминистки транслируют в мир понятия «сексизм» и «мужской шовинизм», предлагая женщинам шарахаться от этих чудовищных явлений, как от чумы. Как распознать сексиста? «О…! - таинственным шёпотом сообщает бывалая суфражистка. - Они бывают крайне изобретательны. Иной раз их изощрённая мизогиния носит галантную маску…».

Тебе помогли выйти из автобуса? А почему тебе, а не вон тому дяденьке? Знай – тебе указали на твою немыслимую женскую слабость! Это как в XIX веке всерьёз полагали, что мужской костяк от природы крепок, тогда как дамский – настолько слаб, что без тугого корсета он развалится на части. Немедленно откажись от помощи, а то в следующий раз тебе навяжут корсет и дадут в руки веер! И, разумеется, настоящая сектантка-феминистка везде увидит sexual harassment. Если мужчина учтиво поцеловал даме руку – это он так домогается. Издалека начинает! Читали, знаем! Если предложил выпить чашечку кофе – это уже совсем непристойно, оскорбительно и требует скорейшего пресечения. Европейские мужчины, наученные горьким опытом, стараются вообще не обращать внимания, не смотреть на женщин. Мало ли что?

Любимая тема любой феминистки звучит следующим образом: «Я не желаю быть сексуальным объектом!». Как правило, сие пылкое, яростное утверждение исходит от существ, которые и без этой декларации могли бы быть уверены – их-то уж никто не потревожит. Даже если они вдруг захотят сменить гнев на милость. В интернете широко распространена характерная фотография: мимо безобразной, мрачно одетой особы, держащей плакат: «Женщины не для декорации» идут красивые спортивные девчонки, участвующие в cheerleading-е. Фотография западная, так сказать «их нравы». Ирония, написанная на лицах девушек, говорит о том, что даже для Америки не всё ещё потеряно.

Для того чтобы успешнее побеждать придуманную ими же скверну, сектантам нужны чёткие рамки и стойкие образы. Поэтому для феминисток специфично зацикливание на двух враждебных им типажах «правильных», точнее, якобы удобных мужчине и обществу, женщин. Взгляд сектанта – это полное отсутствие полутонов и нюансов. Есть белое, а есть чёрное. Мы и они. Остальной спектр выброшен за ненадобностью. Есть наша правда и ваша кривда, а кто не с нами, тот сами знаете, где. Феминистки повсеместно и очень громко кричат о предрассудках и стереотипах, с которыми надо бороться, но при этом – тут же – создают свои собственные схемы. Так вот, два ненавистных им дамских типа.

Во-первых, некая традиционно-забитая тётка в платочке («босая – беременная – у плиты»). Очень часто используется термин…«фофудья». С какого перепуга именно фофудья – неизвестно, ибо, собственно, фофудья – это очень дорогая златотканая материя, использующаяся для создания праздничных церковных облачений. Очень часто фофудьеносная фемина бывает названа не иначе, как «овуляшкой» (от лат. «овуляция»), то есть глупой и малообразованной бабой, зацикленной на беременностях и бесперебойном деторождении. А мы – не рабы, рабы – не мы! Нас не догонишь!

Во-вторых, феминисткам ненавистен ярко противоположный типаж – шикарная, податливая блондинка, непременно одетая в короткое, ярко-розовое и блестящее платье. На высоких, пятнадцатисантиметровых шпильках. Любит шопинг, шейпинг и вообще - прелесть, какая дурочка. Этакая ожившая Барби. Но мужчинам нравится, стало быть, с этим надо как-то бороться. Например, распространением сведений, что обувь на каблуках способствует…росту изнасилований. У феминисток совершенно чёткое, хотя и донельзя искажённое понимание смысла одежды, точнее – «языка одежды».

Им не докажешь, что модные вещи или роскошные туфли – это, в большинстве случаев, обычная дамская, девичья самопрезентация, иной раз вообще не связанная с привлечением мужчин. Самые отъявленные модницы обитают не в смешанных, а именно в женских коллективах или же в таких, где дамы составляют более половины сотрудников. Мужчины очень часто снисходительны к небрежности в одежде – им по большому счёту всё равно, почему вон та девушка, изображающая из себя крутого компьютерщика, носит растянутый свитер и мальчишеские джинсы. Их гораздо больше печалит её невысокий уровень технических навыков.

А вот женщины всегда заметят, что их сослуживица совершенно не умеет одеваться. Как там, в советской культовой комедии? «Это та блондинка в жутких розочках!» Также феминисткам сложно доказать, что мини-юбка была придумана вовсе не с целью превращения женщины в зависимый объект и в сексуальную куклу. Длина «мини» - это своеобразный ответ модельеров Мэри Куант и Андре Куррежа на минимализм, царивший в дизайне 1960-х годов. И, как раз-таки, короткая юбочка подчёркивала независимость девушки, её долгоиграющую молодость и не зацикленность на предрассудках.

Замечу, что и девица-Барби, и женщина-«фофудья» в том виде, как их представляют себе феминистки, встречаются чрезвычайно редко. Но так уж устроен любой сектант, что он видит исключительно полярные, крайние проявления, как правило, почти не встречающиеся в природе. Причём, феминистки свято убеждены в том, что и мужчины, и общество в целом навязывают женщинам именно такие модели поведения. Чего стоят одни только скандалы, когда речь заходит о высоких каблуках!

Сектанты не утруждают себя поиском адекватных решений и примеров, ибо их мир – это маниакальная, неутомимая борьба с ветряными мельницами. «Тебе нравятся высокие каблуки? Ты врёшь сама себе – ты купила эти туфли ради похотливого самца! Для себя ты бы надела удобные, неброские тапочки, а ещё – штаны цементного оттенка и практичный балахон! Не надоело быть рабыней комплексов?!» Поскольку с историческими знаниями у феминисток чаще всего плоховато, то в качестве иллюстраций ими часто используются статьи и рисунки из американских журналов…1950-х годов, когда в США, да и в странах Европы тоже, получил распространение женский тип под названием ‘fly-lady’.

То была красивая, ухоженная домохозяйка с изысканными манерами и точёной фигуркой. Её мир – это пространство идеально обустроенной кухни, шикарной гостиной и, разумеется, уютной детской. Она не собиралась штурмовать бизнес, поднимать штангу, ковать железо и укрощать атом. Появление ‘fly-lady’ в качестве эталона «настоящей женщины» было своеобразной реакцией на пережитые военные лишения. Всем тогда остро хотелось уюта, семейного тепла, домашней пищи. Мужчина желал видеть рядом с собой обаятельную и покладистую красавицу с тоненькой талией и округлыми бёдрами.

Сама мода послевоенного десятилетия была призвана подчёркивать анатомическое соответствие идеалу – популярными сделались корсеты и иные виды корректирующего белья, пышные нижние юбки, бюстгальтеры с эффектом push-up. Действительно, реклама тех лет изобилует радостными домохозяйками, которые счастливы уж тем, что любимый супруг подарил им очередную посудомоечную машину или сверкающий тостер. Но эта мода в XX столетии была крайне недолговечной и никак не относится к дню - сегодняшнему. Но феминисткам всё равно – они усвоили три-четыре формулы и пользуются ими безо всякого критического осмысления.

Далее, сектант везде находит «знаки» и «знамения», понятные лишь членам секты. Феминистки везде видят угнетение женщины и незаслуженное возвышение мужчины. Они способны отыскать сексизм в любой книге, даже в литературной классике. «О, да! – скажет иная феминистка. - Мужчинам – приключения, женщинам – страдания. Одиссей – плавал, Пенелопа – ждала. Вронский развлёкся, Каренина – самоуничтожилась. Где справедливость? Так будем бороться!» Если на картинке будет четыре мальчика и две девочки – это сексизм. Или если девочки стоят поодаль, да ещё в юбках, с длинными косичками – это ещё больший сексизм. А уж если они - с куклами, а мальчики – с машинками, то это и вовсе – типичный мужской шовинизм, и художника надо подвергнуть самой жестокой критике! Обычному человеку, не являющемуся участником феминистской секты, всё это непонятно. Он просто не станет считать девочек и мальчиков на обложке, заострив своё внимание на техническом качестве рисунка или, скажем, на колорите.

Феминистки свято верят в то, что мужчины не пускают женщин во власть, в бизнес и даже в искусство. Почему это происходит? «Тссс! Это же мужской заговор – они хуже нас, поэтому и вытесняют нашу сестру отовсюду!». Как-то раз я попыталась спорить с одной дамой, утверждавшей, что женщине в возрасте после тридцати пяти лет совершенно невозможно устроиться на хорошую работу. Мой личный опыт говорит об обратном. К счастью, мир так устроен, что работодателя интересуют вовсе не пол и возраст, не длина юбки и даже не соотношение грудь-талия-бёдра, но личные и профессиональные качества. «Вам просто повезло или вообще вы нахально врёте!» - воспоследовал безапелляционный и вполне предсказуемый ответ. Сектантам, как правило, свойственны агрессивность и кликушество. Вы напрочь не видите угнетение женщин? Так вы – фашист! Сегодня вы ратуете за традиционные семьи и многодетность, а завтра будете кричать «SiegHeil!»

Об этом можно рассуждать ещё очень долго и приходить к всё более печальным выводам. Но, с другой стороны, когда маразм начинает крепчать и зашкаливать, когда постепенно всем становится понятно, что большинство «инакочувствующих» - либо несчастные больные люди, либо хитрейшие манипуляторы общественным сознанием, возникает здоровая тяга к той самой норме. Интересный пример. Во Франции возникло дамское движение под названием «Антигоны» - по имени одной из героинь греческих мифов и трагедии Софокла.

Девушки-антигоны предпочитают белые платья и носят длинные, распущенные волосы. Их лозунг:«Строить свое будущее вместе с мужчинами, а не против них». Барышни говорят: «Мы отрицаем ситуацию, когда нам отказывают в нашей женственности… Мы хотим принять участие в общественной дискуссии, чтобы представить нашу женскую точку зрения, и не оставлять феминисткам монополию на слово. Их время закончилось, пора перевернуть страницу». В рядах нового движения много юных католичек, участвовавших в манифестациях против легализации однополых браков. Есть ли будущее у таких девушек и подобных объединений? Во всяком случае, начало положено.

Галина Иванкина

Что тут добавишь...

Запад сбрендил внезапно и просто-
Извращенье видать за версту.
Красоту выдают за уродство,
Безобразие-за красоту.

ertata