Пестренький Голосов: 2 Адрес блога: http://sova-f.livejournal.com/ Добавлен: 2007-11-11 14:36:07 блограйдером Lurk

Греция - 3

2011-05-24 20:13:35 (читать в оригинале)

Афины –Дельфы – Галаксиди – Нафпактус – Лефкада (Лефкада – Кария – Айя Никитас) – Парга– Корфу (Корфу – Беницес – Кассиопи – Сидари – Палеокастрица – Пелекас – Беницес – Понтиконисси) - Янина – Загория (Вица – Монодендри – Кипи) – Метсово – Метеора – полуостров Пелион (Высица – Милиес – Макриница – Портарья) – побережье Аполлона – мыс Сунион

Начало: 1, 2

16 апреля 2011

Вчера на рисепшн было написано: завтрак с 8 до 10:30. Дед нас спросил: во сколько вы хотите завтрак? В восемь – говорим. - Не, - отвечает, - в восемь никак нельзя, в восемь только хлеб в булочную привозят, а я ж не могу кормить вас черствым хлебом. Такая постановка вопроса нам в общем-то понравилась (особенно после завтрака в Ликории). Ну а поскольку утром за окном мелко и упорно накрапывал дождь, то никто особо рано на улицу и не рвался. Так что завтрак у нас состоялся аж в девять.

Тем не менее, Паргу надо осмотреть, хоть и под дождем. Что мы и сделали ко всеобщему удовольствию.

Много чудес совершил святитель Спиридон...

А потом вырулили к морю и наткнулись на Старую крепость (их вообще-то две, одна так и называется "старая", другая тоже старая, но называется "новая")


На кассе сидели два мужика и мирно беседовали, не продавая билетов. Ну, мы подумали, что должны же быть и положительные стороны у этой работы всего-всего до трех. И погуляли по крепости бесплатно ко всеобщему удовлетворению.

А крепость очень славная, ей богу. Построена венецианцами в 16 веке, на месте более старых укреплений 7-8 веков.

Говорят, что укрепления являются настоящим инженерным чудом того времени и военной архитектуры в целом.

Вдруг какой-то храм античный - прямо внутри крепости

А в античном храме – православная церковь, а в церкви - почему-то большой барабан... Сюр...

Оказывается, это часовня Агиос-Георгиос, которую построили англичане в 1840 году, придав ей странную неоклассическую структуру.

Еще и вид из крепости открывается отличный, на горные вершины Эпира - к которым мы послезавтра.

А это, кстати, Лоренс Даррелл, а не турок какой, как вы небось подумали

Семья Дарреллов жила на острове с 1935 по 1941 год. А Джеральду Дарреллу мы памятника не видели, хотя может где и есть.

Пошли теперь назад искать свою машину – и натыкаемся на Рю де Риволи.

Правда, мы уже знали, что это Листон. А про то, что он специально был спроектирован французами по образцу и подобию улицы Риволи, вычитали потом.

История названия - замечательная! Оказывается, венецианцы вели список («лист») знатных семейств в т.н. «золотой книге» (Libro d'Oro). И здесь разрешалось гулять только тем, кто значился в этом списке. А теперь, понимаешь, кто ни попадя может себе позволить выпить здесь чашку самого дорогого кофе на острове, если не во всей Греции.

Вот оно как. До сих пор городок был чисто итальянский - а тут вдруг Франция. Впрочем, кто только не оставил след в этом городе: венецианцы, французы, британцы... вот только турки никогда не завоевывали Корфу. А почему? Потому что в 1716 году турецкой эскадре, окружившей Корфу, явился образ святителя Спиридона со сверкающим мечом в руках, и турки обратились в бегство.

Эспланада - городская площадь и сквер, расположенные рядом с Листоном. Думаю, что это она

В этом месте город приличный: не развалюхи, как в глубине кварталов

Долго изучали репертуар кондитерской, в результате закупили несколько сладких ништяков и для равновесия - бутылку рецины


Одно пирожное распробовали на месте, остальные оставили на ужин, и рецину тоже

И рядом с кондитерской - наконец-то отель. В отеле примерились к номеру (не бог весть, но с лифтом, 95 на троих) и получили-таки карту города. По которой благополучно нашли машину и поехали селиться в деревню Беницес (14 км от Корфу-городка), чтоб не толкаться в городе. Опять же, Ахиллеон завтра надо смотреть? А это примерно в той же стороне.

Приезжаем в Беницес, отелей куча, но все на запорах – не сезон.

Когда ломились в очередной отель, мимо проходила тетенька и спросила, не может ли она нам помочь. Вот, говорим, отель ищем. И тогда эта тетенька кликнула другую тетеньку в окно дома через дорогу. Та помахала ручкой с балкона и спустилась к нам со связкой ключей. И повела нас в эээ... апартаменты, которые назывались «Белла-студио». Эти самые апартаменты и были, собственно говоря, открыты у меня в компе на букинге. Но открыты на самый крайний случай, потому что фото комнаток с детскими столиками и стульчиками, выкрашенных в психоделически-радостные цвета, как-то не очень манили к проживанию.


В натуре комнатки вполне соответствовали фотографиям, но две вещи тут несомненно подкупали: цена (30 денег за комнату) и хозяйка. Молодая, веселая, жизнерадостная, перебивая прекрасную английскую речь шуточками и прибауточками – она сразу взяла нас в оборот. Мы уж было посчитали ее натуральной англичанкой, но она объяснила, что местная уроженка. Училась в Оксфорде, получила там две master degree, а сюда вернулась унаследовать семейный бизнес. А зовут ее Антея. Вот это имя! Только ради имени можно остаться.

Короче, выбрали мы наименее веселые комнатки и решили, что остаемся. Нам досталась комната с зеленым плюшевым крокодилом, мы его пытались всучить Алке, но она не взяла, потому что ей не подходил по цвету.

Тэ-эк, сказала Антея. Завтра с раннего утра вы едете в Ахиллеон, а в 11 вы обязаны (о-б-я-з-а-н-ы!) быть в Корфу-таун и наблюдать процессию, которая там бывает несколько раз в году и будет точно завтра. Это когда мощи Святого Спиридона вытаскивают из одноименной церкви и торжественно проносят по улицам города. Я (Наташа) вообще-то читала про эту процессию в Мишлене и радовалась, что это испытание нас миновало - так вот же вам здрасьте приехали! А после процессии, - продолжает Антея, - вы уже можете ехать смотреть северный и центральный Корфу: Кассиопи, Сидари, Палеокастрица, Пелекас. А вот сюда (тык пальцем в карту южнее Кассиопи: то ли Калами, то ли Кулура) скоро приедет принц Уильям со своей новоиспеченной супругой проводить медовый месяц. Ишь ты. А еще Антея сказала, что у нее есть нормальный отель – Белла Виста (тот самый, куда мы ломились), без плюшевых крокодилов, надо полагать, и со взрослыми стульями, но он откроется только после Пасхи.

Вечером народ погулял, нашел пекарню на завтрашний завтрак, поснимал окрестности


А на ужин мы дегустировали Рецину и местные кондитерские изделия

А потом кто-то из нас пошел мыться и обнаружил, что в душе мало того что нет занавески, но еще и шланг не вешается наверх, а приходится держать его в руке. Тогда мы стали думать, может нам уехать завтра отсюда с вещами, найти на севере острова гостиницу с нормальным душем и там переночевать. Но потом посчитали островные расстояния и поняли, что переезжать тупо. Помылись со шлангом, нормально.

17 апреля 2011

С утра народ сбегал в пекарню и купил всяких булочек на завтрак. Результат был не как в Японии, но вполне съедобно. Затем поехали в Ахиллеон – дворец императрицы Елизаветы Австрийской (Сиси), построенный ею в честь Ахиллеса, которого она, как оказалось, очень любила.

Соответственно, во дворце очень много этих самых Ахиллесов.
Ахиллес сидящий

Ахиллес стоящий и другие всякие разные

Этот, правда, позже поставлен, немецким кайзером во времена его владения дворцом, до кучи

Вот она сама, Сиси:

Когда-то сто лет назад мы были в Вене и там нам всю плешь проели про эту Сиси. Так что мне даже было интересно порассматривать стенды и про нее почитать. Зачем этому дурному итальянскому анархисту понадобилось ее убивать, так и не поняла.

Одно из безусловных преимуществ этого дворца в апреле – тепло, потому что на улице чистая холодрыга.

Человекогусеницы

Ангелочки

Вообще-то я ихнюю габсбургскую эстетику в гробу видала и до сих пор старалась обходить стороной, но в последнее время даже какое-то чувство истории начало во мне прорезаться, что вот жили же сто лет назад настоящие императоры, и вот прямо таки тут, на этом самом месте, и спали на кроватях, и хранили одежду в шифоньерах... всю мебель не покажу, а то Л. ругается

Вокруг дворца - целый парковый комплекс, разбитый на склоне и террасами спускающийся к морю. Красивое, кстати, получилось отражение

Говорят, во дворце снимались сцены для Джеймс-Бонда.

Вид из дворца на Корфу-городок

Именно туда мы теперь поехали ловить процессию, раз было велено.

Однако на этом самом самом месте я утомилась писать атчот и потому продолжение Корфу будет в следующий раз. А то два дня в одном посте получается слишком много, один день мало (не успею дописать до следующей поездки) - так пускай будет полтора.

---

Juliette – Dans ma rue (2011) На моей улице

2011-05-19 11:28:11 (читать в оригинале)

Слушать здесь:

Dans ma rue Paroles: Jacques Prévert, Musique: Juliette Noureddine Dans ma rue, il y avait un boiteux. Un boiteux, qui mordait tout le monde. Un sale boiteux, et tout le monde se plaignait, Tout le monde disait « Ça ne peut pas durer ». Dans ma rue, alors j’ai attendu, Le boiteux, un soir au coin de la rue. Et je lui ai dit : « Boiteux si tu continues, Je te foutrai mon pied dans le cul ». Et le boiteux a continué, Et je lui ai foutu mon pied dans le cul. Et depuis, il boite encore un peu plus. Il boite, mais il ne mord plus. Tout le monde dit : « Oh ! Pauvre boiteux ! » Et personne ne me salue plus, Dans ma rue, dans ma rue, Et personne ne me salue plus, Dans ma rue.

На моей улице Текст: Жак Превер, Музыка: Жюльетт Нуреддин На моей улице жил хромой. Хромой, который кусал всех прохожих. Грязный и гнусный хромой, и все жаловались, И все твердили: «так не может продолжаться!». И тогда однажды вечером на моей улице Я подкараулил хромого на углу. И я сказал: «Хромой, если ты продолжишь в том же духе, Получишь от меня пинка в зад». И хромой продолжал в том же духе, И я дал ему пинка в зад. А теперь – он хромает еще сильнее. Он хромает, но больше не кусается. И все говорят: «Ой! Бедный хромой!» И никто больше со мной не здоровается На моей улице, на моей улице, И никто больше со мной не здоровается На моей улице. © NM sova_f

Комментировать в основном посте

Тэги: жюльетт, песенка, песня, французский
Постоянная ссылка

---

Kогда нельзя, но очень хочется... Лекция Марка Фрейдкина o трудностях перевода Брассенса

2011-05-17 16:28:43 (читать в оригинале)

Эта небольшая лекция о трудностях перевода Брассенса была прочитана Марком Фрейдкиным (кто такой, не надо объяснять, да?) на переводческом семинаре в РГГУ. Поскольку эта лекция пока нигде не опубликована (хотя "Иностранка" изъявила желание ее пропечатать), я подумала, что будет интересно выложить ее здесь (разумеется, с согласия автора). У Марка нет своего ЖЖ и заводить таковой он категорически не собирается, но в качестве неанонимного анонима обещал поучаствовать в обсуждении, если такое желание у моих френдов возникнет. Итак -

КОГДА НЕЛЬЗЯ, НО ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ...

Уж сколько раз твердили миру, что для занятий поэтическим переводом нужно обладать целым комплексом знаний, умений и дарований. Тут и владение иностранными языками, и тесное знакомство с иностранной культурой, и поэтический талант, и версификационное мастерство, и усидчивость, и готовность всю жизнь пробавляться более чем скромными гонорарами, и многое другое. Но все это не главное. Главные и абсолютно необходимые качества переводчика поэзии — это наглость, непробиваемая уверенность в себе, отсутствие комплексов и излишней рефлексии. Потому что любой, даже самый близкий к оригиналу, поэтический перевод — это все равно в большей или меньшей степени отсебятина, а вдобавок чаще всего и профанация. А для того чтобы выдавать свои, пусть даже и талантливые (хотя это бывает крайне редко), вирши за творения великих зарубежных поэтов, без наглости никак не обойтись.

Когда я почти сорок лет назад начинал переводить Брассенса, ни одним из качеств, перечисленных в первом списке, я не обладал. По-французски я знал только «пардон», «мерси» и «жевузем», понятие о французской культуре имел самое смутное, плохо себе представлял, что такое поэтический перевод вообще — короче, переводить стихи совершенно не умел. Зато наглости и уверенности в своих силах было хоть отбавляй — в молодости все кажется простым и легко осуществимым. И я скажу так: сегодня, когда я кое-что знаю, довольно многое умею и напереводил уже чертову прорву всякой всячины, я бы со всем этим багажом переводить Брассенса не взялся. Именно потому, что сейчас я очень хорошо понимаю, до какой степени это неосуществимо.

Как писал незабвенный наш М.Л. Гаспаров: «Ни один перевод не передает подлинника полностью: каждый переводчик выбирает в оригинале только главное, подчиняет ему второстепенное, опускает или заменяет третьестепенное. Что именно он считает главным и что — третьестепенным, подсказывает ему его собственный вкус, вкус его литературной школы, вкус его исторический эпохи». Это более чем справедливо, но я бы еще сюда добавил, что пресловутым «главным» зачастую оказывается не то, что переводчик по упомянутым резонам считает таковым, а то немногое в оригинале, что в принципе можно хоть как-то воспроизвести на своем родном языке. Потому что воспроизвести можно далеко не все, и за бортом нередко остается то, что было главным для автора оригинала. Даже при переводе самых обиходных слов и выражений многие тонкости необратимо теряются. А уж когда дело доходит до такой ажурной материи, как поэзия, то вообще пиши пропало. Если копнуть поглубже любое самое простенькое четверостишие, то открываются такие бездны языковых несоответствий, стилистических и контекстуальных нестыковок, различий в употреблении эпитетов, инверсий и прочих тропов, в семантике восприятия синтаксических оборотов, рифм и размеров, что остается только плюнуть на все это, зажмуриться и переводить как бог на душу положит. Что, собственно, в большинстве случаев и происходит. У нас выросло уже не одно поколение переводчиков, которые насобачились гладко, удивительно быстро и абсолютно одинаково переводить что угодно. Выдающимся памятником такого подхода к переводу стали многие страницы «Библиотеки всемирной литературы», где Шелли нельзя отличить от Китса, Виньи от Малларме, да и самих переводчиков — друг от друга. Помню, у меня всегда было ощущение, что большинство этих переводов написаны одним коллективным графоманом.

Впрочем, здесь уже начинаются нюансы. Многоопытные российские переводчики-профессионалы отлично знают, что в зависимости от специфики авторской манеры, особенностей дарования, принадлежности к тому или иному литературному направлению зарубежные поэты делятся на менее непереводимых, более непереводимых и совершенно непереводимых, — и этих последних все-таки стараются по возможности избегать.

А теперь, в свете вышесказанного, представьте себе, что могло подвигнуть переводчика взяться за перевод Жоржа Брассенса, поэта заведомо и абсолютно непереводимого, практически каждое произведение которого — своего рода версификационный tour de force. Ответ на этот отчасти риторический вопрос один: страстная многолетняя любовь к этому поэту и в чем-то маниакальное стремление воспроизвести на языке родных осин хотя бы малую часть того поэтического блеска и великолепия, которым пронизано творчество Брассенса от первой до последней строчки. При этом добросовестный переводчик вполне отдает себе отчет в том, что конгениально перевести Брассенса не только невозможно, но и по большому счету никому не нужно. Все равно его слушать и читать будут только те, кто хоть немного знают французский и как-то связаны с французской культурой. И они наверняка предпочтут оригинал тому суррогату, который могут им предложить даже лучшие переводчики — в том числе и автор этих строк.

Но чем же стихи Брассенса так трудны для перевода? Очень многим. Причем помимо обычного набора непреодолимых трудностей, стоящих перед переводчиком любого поэтического текста, здесь в изобилии фигурируют и специфические неразрешимые проблемы. О них мы сегодня и поговорим.

Во-первых, эти стихи — одновременно (и в первую очередь) еще и песни, и их перевод должен быть музыкально эквиритмичным, то есть ложиться на мелодию, что влечет за собой немало дополнительных технических задач. К примеру, классические французские александрины, восьмисложники и десятисложники, которыми предпочитал пользоваться Брассенс, часто приходится переводить не традиционными и естественными в этих случаях ямбами, а различными трехсложными размерами.
Вот, скажем, «Stances à un cambrioleur» («Стансы домушнику»). Они написаны подчеркнуто классическим александрином и отчетливо стилизованы под французскую риторическую поэзию XVIII века, которую испокон принято переводить шестистопным ямбом с постоянной цезурой на третьей стопе.

Prince des monte-en-l'air et de la cambriole,
Toi, qui eus le bon goût de choisir ma maison,
Cependant que je colportais mes gaudrioles,
En ton honneur j'ai composé cette chanson.

Казалось бы, выбор размера для перевода здесь однозначен. Но тут выясняется, что перевод ямбом никак не ложится на мелодию песни, а чтоб ложился, переводить приходится щемящим четырехстопным анапестом, никак не ассоциирующимся с XVIII веком и живо напоминающим русскому читателю

«Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,
Не лежал я во рву в непроглядную ночь»,

что рождает совершенно не те культурно-исторические связи и выглядит вопиющим стилистическим диссонансом:

Первый в гильдии мастер по краже со взломом,
Ты, что с низкой корыстью в тяжелой борьбе
Небогатым моим не побрезговал домом,
Я хвалебную песнь посвящаю тебе.

Или возьмем, например, La princesse et le croque-notes («Принцессу и лабуха»), написанную опять же классическим вольтеровским десятисложником, который без вариантов всегда переводился у нас пятистопным ямбом.

Jadis, au lieu du jardin que voici,
C'etait la zone et tout ce qui s'ensuit,
Des masures des taudis insolites,
Des ruines pas romaines pour un sou.
Quant à la faune habitant la dessous
C'etait la fine fleur c'etait l'élite.

И эти практически готовые ямбы приходится в целях соответствия мелодии переводить усеченным четырехстопным дактилем, который у русского читателя вызывает совершенно не идущие к делу воспоминания об ахматовском

«Слава, тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король».

Или даже:

«Ехал на ярмарку ухарь-купец».

Там, где теперь этот сквер и фонтан,
Раньше когда-то был скверный квартал,
Грязные улочки, свалки, лачуги…
А обитатели — все, как один —
Этих отнюдь не античных руин
Слыли элитою здешней округи.

Но все это еще полбеды. Хуже, когда мелодия песни вообще не укладывается ни в какой привычный размер русской просодии или вынуждает переводчика использовать весьма рискованные и, скажем так, необщепринятые комбинации этих размеров, и тогда на тех, у кого мелодия песни не на слуху, голый текст перевода может произвести по меньшей мере странное впечатление. Возьмем, к примеру, знаменитую «Песню для овернца». По-французски ее первые строки звучат так:

Elle est a toi cette chanson
Toi l'Auvergnat qui, sans facon,
M'a donnе quatre bouts de bois
Quand dans ma vie il faisait froid.

Традиционный французский восьмисложник, который во все времена было принято переводить четырехстопным ямбом. Но чтобы попасть в мелодию, мне пришлось перевести эти строчки так:

Пусть этой песне грош цена,
Она тебе посвящена,
Тебе, овернец, что в пургу
Бродягу пустил к очагу.

Если не знать мелодии этой песни и воспринимать это как русские стихи, то выглядит совершенно непонятным и немотивированным, почему в последней строке ямбического четверостишия ни с того ни с сего появляется амфибрахий. Ведь, казалось бы, достаточно переставить слова («Тебе, овернец, что в пургу пустил бродягу к очагу»), и размер встает на место. Такая смена размера представляется вдвойне неестественной еще и потому, что во французском оригинале здесь никакой смены размера нет, поскольку французская поэзия, как известно, не признает силлаботоники и ей, что ямб, что амфибрахий — все едино.

Таким образом, переводчик Брассенса постоянно оказывается перед выбором: чем пожертвовать — эквиритмичностью или поэтическим размером. И подобные безрадостные альтернативы и жертвы ждут его практически на каждом шагу.

Вот небольшой, но забавный пример. Все мы знаем, что во французском языке фиксированное ударение на последнем слоге (поэтому у них и нет силлаботоники), но в песнях эта строгость соблюдается не всегда и ударение при нужде можно ставить куда требует мелодия. Казалось бы, переводчику можно не обращать на это внимание. Но вот есть у Брассенса песенка, которая называется, я извиняюсь, «Putain de toi» («Ах ты шлюха!»), и в ней есть строчка «C’etait toi, c’etait toi, c’etait toi». Так вот Брассенс поет ее так: «C’etait tOI, c’etAIt toi, c’Etait toi». То есть в трижды повторяющейся трехсложной лексеме ставит три разных ударения, и для французского уха это звучит нормативно. Что тут делать переводчику? Конечно, можно взять какое-то русское слово и сделать в нем три разных ударения, тем более что песня шуточная. Но беда в том, что по-русски это будет уже не нормативно, и оригинал, таким образом, будет искажен. Впрочем, это, конечно, мелочи.

Во-вторых, как я уже говорил, тексты Брассенса версификационно изощрены до последней крайности. Легкость, виртуозность и обескураживающая регулярность, с которыми он использует моноримы, все виды анжабеманов, каламбурные, составные и игровые рифмы, метаграммы, метаболы, аллитерации, парафразы, скрытые цитаты и проч., порой повергают переводчика в отчаянье. А пресловутая jeu de mots (игра словами) у Брассенса вообще возведена в творческий принцип, о чем он сам неоднократно заявлял. Воспроизвести в переводе даже малую часть всего этого инструментария немыслимо трудно, а чаще всего и невозможно.

Даже если делать не поэтический перевод, а просто подстрочник, то и здесь практически на каждую третью строчку впору давать сноску с классическим переводческим признанием в беспомощности: «в тексте оригинала непереводимая игра слов».

Возьмем для примера две строки из песни «Les quat'z'arts», описыващие шутовское погребальное шествие:

Ce n'étaient pas du tout des filles en tutu
Avec des fesse’ à claque’ et des chapeaux pointus

Во второй строке «Avec des fesse’ a claque’ et des chapeaux pointus», имеет место двойная игра слов, и я не уверен, что мне ее удастся доступно разъяснить даже в прозе. Ее буквальный перевод: «с задницами, по которым хочется дать шлепка, и в островерхих шляпках». Но во-первых, «fesse’ à claque’», кроме своего прямого значения, это еще и парафраз идиомы «têtes à claque’», что означает «неприятная физиономия», или попросту «просит морда кирпича». Так что перевести «fesse’ à claque’» можно еще и как «просит жопа кирпича». А во-вторых, здесь наличествует перекрестный перенос эпитета — что-то вроде русского «он на сивой на телеге, на скрипучей лошади» (или, скажем, по этому же принципу построено известное стихотворение Хармса «Иван Топорыжкин пошел на охоту»). То есть «Avec des chapeaux à claque’ et des fesse’ pointus» — в шапокляках (складных цилиндрах, которые обычно надевали на похороны) и с острыми задницами. Вот и попробуйте все это отразить в одной строке.

Подобными вещами Брассенс развлекается практически на каждом шагу. И поскольку адекватно перевести это невозможно, приходится постоянно придумывать какую-нибудь «игровую» отсебятину, чтобы хоть как-то затушевать неизбежно возникающую художественную прореху. А чаще всего бывает так, что конкретно в этом месте ничего игрового придумать не удается, и тогда какой-нибудь кунштюк вставляется куда-то по соседству. Все это поневоле шаг за шагом уводит переводчика все дальше от оригинала, и получается, что большая часть перевода состоит из подобной отсебятины.

Или взять, к примеру, каламбуры. Во французском языке вообще очень много омонимов, и такому изощренному каламбуристу, как Брассенс, здесь есть где развернуться. И он таких возможностей не упускает. Вот, скажем, есть весьма популярное французское нецензурное словечко «con», которое чаще всего употребляется в значении, я извиняюсь, «мудак». Так вот оно полностью созвучно наречию «quand» («когда») и неопределенному личному местоимению «qu'on». Вдобавок есть очень много слов, начинающихся с приставок «con» и «com». И вот Брассенс пишет песню «Le temps ne fait rien à l'affaire» («Годы не делают погоды»), целиком построенную на обыгрывании этих омонимов.

Le temps ne fait rien à l'affaire,
Quand on est con, on est con!
Qu'on ait vingt ans, qu'on soit grand-père
Quand on est con, on est con!
Entre vous plus de controverses, cons caducs ou cons débutants.
Petits cons d'la dernière averse, vieux cons des neiges d'antan.

(Годы не делают погоды: если человек мудак, то он мудак. Что в 20 лет, что в старости — если человек мудак, то он мудак. Между вами нет разницы, мудак-ветеран или мудак-новичок, желторотый мудак последнего призыва или мудак былых времен.)

Как это переводить? Есть несколько переводов, где вся эта каламбурность просто опущена, что, по сути дела, убивает произведение на корню, потому что оно ради этих каламбуров, собственно, и написано. С другой стороны, в русском языке есть немало возможностей каламбурно обыграть пресловутое слово «мудак», но этот путь опять-таки текстуально очень далеко уведет от оригинала. Здесь перед нами встает извечная проблема поэтического перевода: чем пожертвовать — текстуальной близостью или художественным приемом? Соблюсти и то, и другое одновременно не удается практически никогда. Дилемма опять вырисовывается совершенно безнадежная — оба выбора плохи. И тут в каждом конкретном случае надо смотреть, что важнее, хотя этот выбор всегда остается на совести переводчика и будет чрезвычайно субъективен. Что до меня, то применительно к Брассенсу я ратую за максимально возможное сохранение поэтического тропа — порой даже в ущерб содержательной стороне. Хотя вполне допускаю и иную точку зрения. Но все-таки в переводах Брассенса жертвовать можно чем угодно, но только не версификационной безукоризненностью.

Поэтическое мастерство и даже некоторое щегольство для Брассенса не просто один из элементов литературной игры. Это художественное credo, во многом определяющее всю его поэтику. Практически в каждой своей песне Брассенс ставит себе какую-то довольно сложную формально-поэтическую задачу и с блеском ее решает. Он, что называется, мастер par excellence. Для него, как, пожалуй, ни для кого другого, важно не что, а как. То есть важна и интересна не сама по себе незатейливая история о деревенской красотке Елене в песне «Les sabots d'Hélène» («Башмаки Елены»), а в первую очередь то, что, рассказывая эту историю, он в 60 строках с весьма, заметим, прихотливой строфикой легко и непринужденно обошелся только тремя рифмами. Уверяю вас, это невероятно сложно, если, конечно, работать на высоком уровне. Впрочем, для Брассенса это не предел. К примеру, у него есть песня «Кларетта и муравей», в которой 48 строк легко, изящно и непринужденно написаны всего на двух рифмах.

Конечно, если очень долго рыться, то в русской поэзии, наверно, можно где-нибудь на периферии, у каких-нибудь завзятых формалистов-экспериментаторов отыскать подобные упражнения, но у русских поэтов первого и даже второго ряда ничего даже близкого нет и в помине. Это у французов со времен Карла Орлеанского и компании в ходу такие поэтические экзерсисы и формалистические выкрутасы, а в русской поэзии они как-то не привились. У нас поэтическая виртуозность никогда не была в особой чести, а если и проявлялась, то, как правило, в другом. При том, что русский язык, в отличие от французского, принято считать богатым на рифмы. А у Брассенса, с его выраженным и им самим не раз декларированным вкусом к поэзии Средневековья, это встречается сплошь и рядом. И даже если переводчик каким-то невероятным образом исхитрится воспроизвести такие вещи на русском языке, то они будут выглядеть какой-то экзотикой и трюкачеством, тогда как для французского глаза они опять-таки вполне нормативны. Разумеется, француз оценит поэтическую виртуозность, но для него она не будет чем-то экстравагантным и из ряда вон выходящим.

Таких примеров можно привести сколько угодно. И поэтому, если предполагается, что переводчик поэзии в любом случае должен быть как минимум искусным версификатором, то в случае с Брассенсом он должен быть, так сказать, «версификатором в квадрате». Любая попытка перевести песни Брассенса, лишив их поэтического блеска и лоска, отмахнувшись от его богатейшего арсенала поэтических тропов, заведомо окажется вульгаризацией и профанацией. Эти стихи нельзя «пересказать», через пень-колоду зарифмовав и с грехом пополам загнав в размер (что, к сожалению, почти всегда происходит при переводах Брассенса), — здесь требуется тонкая, виртуозная и артистичная поэтическая работа. Другими словами, для этого дела нужен не плотник, а столяр-краснодеревщик, профессионал высочайшей квалификации, способный управляться с версификационными трюками совершенно естественно и ненавязчиво. Но даже это вовсе не залог успеха.

Вдобавок все эти изыски и бурлески надо сохранить в невероятно жестких рамках строгой песенной композиции, накрепко стянутой железными обручами рефренов и параллелизмов и не позволяющей сделать буквально ни шага в сторону. И уж, разумеется, здесь нельзя допустить ни малейшей неуклюжести, натянутости или ходульности — иначе, как говорится, «вся сервировка — к свиньям собачьим».

В-третьих, слог и стиль Брассенса при всей внешней простоте и непритязательности представляют собой явление вполне уникальное. С одной стороны, он подчеркнуто пользуется несколько архаичным даже для своего времени, традиционно «поэтическим» словарем и весьма ограниченным набором часто повторяющихся классических метафор. С другой стороны, его тексты чрезвычайно густо насыщены всевозможными (и зачастую совершенно нецензурными) просторечиями, фразеологизмами, идиомами и проч. И из этих, казалось бы, несочетающихся компонентов складывается удивительно естественный, гармоничный и гибкий поэтический язык, в котором ни одно слово не выглядит чужеродным. Верно передать колорит и дух этой невероятной эклектики — задача тоже не из легких и требует весьма изощренного стилистического чутья и языковой пластики. Не говоря уже о том, что переводить идиомы и поговорки — и без того занятие не слишком благодарное. А Брассенс, помимо всего прочего, еще и любит с ними поиграть, постоянно их переиначивая и перекраивая, так что получается что-то вроде наших «не плюй в колодец: вылетит — не поймаешь» или «чем дальше в лес, тем своя рубашка ближе к телу».

Кроме того, в его текстах постоянно присутствуют специфические французские термины и упоминаются понятия и историзмы, аналогов которым вообще нет в русском языке и в русской культуре. К примеру, какая-нибудь «Carte du tendre», или, скажем, «Tonnerre de Brest», или «colin-tampon». Чтобы разъяснить каждое из этих выражений, необходим пространный комментарий. А как в поэтическом переводе рассказать, что «Carte du tendre» («Страна нежности») — это приложение к роману писательницы XVII века Мадлен де Скюдери «Клелия» (которого в России не читал никто за исключением десятка специалистов по французскому Просвещению), где рафинированный анализ любовного чувства облекается в форму аллегорической топографии и так далее? Никак. Поэтому все такие места и выражения (а их немало) приходится опускать или придумывать вместо них опять же какую-то отсебятину. А что тут можно придумать? Подобрать какие-то русские идиомы и русские исторические реалии? Но они будут смотреться абсолютно чужеродно во французском контексте. И даже если удастся придумать что-то удачное, все равно это будет непростительным искажением оригинала.

Или вот есть у Брассенса песня «La ronde des jurons» («Хоровод бранных слов»), припев которой состоит из 32 устаревших французских ругательств — преимущественно всевозможных эвфемизмов разного рода богохульств. Некоторые из них приписываются аж Генриху IV. В обычном тексте все эти ругательства, не вдаваясь в тонкости, обычно переводят стандартным «черт побери!», и это, в общем, правильно. Но что делать здесь, когда их 32 штуки подряд? В русском языке столько устоявшихся богохульств просто нет. У нас больше принято в бога-душу-мать. А все эти «кровь господня», «смерть господня», «брюхо господне» и так далее — совершенно не в русской традиции. И как все это переводить? Матерщина тут не годится. Самому придумывать несуществующие богохульственные неологизмы — тоже было бы дико, не говоря уже об этической стороне этого дела. В общем, тупик.

Встречаются у Брассенса и литературные персонажи, хорошо знакомые русскому читателю, но в силу разных обстоятельств воспринимающиеся в русской культуре несколько иначе, чем во французской. К примеру, у Брассенса в нескольких песнях упоминается маркиз де Карабас, который у нашего читателя ассоциируется с незадачливым молодым человеком, выбившимся в люди только благодаря стараниям своего кота в сапогах. Или даже с Карабасом-Барабасом из «Золотого ключика». Тогда как во французской традиции это остросатирический персонаж, олицетворяющий жадность, знатность и богатство. Что-то вроде нашего «владелец заводов, газет, пароходов», только с аристократическим оттенком. И тут тоже непонятно что делать. По идее, этого маркиза надо бы, конечно, в переводе сохранить, но, с другой стороны, это вызовет у читателя совершенно неправильные ассоциации. Здесь именно тот случай, когда буквальное следование тексту уводит от этого текста в сторону.

Или вот практически в каждой своей песне Брассенс так или иначе упоминает античные, библейские или мифологические персонажи, ссылается на классические сюжеты, топонимы и так далее. Причем они у него зачастую употребляются едва ли не как имена нарицательные. Ну хорошо, кто такие Венера, Юпитер, Пенелопа, Бахус и Купидон у нас еще с грехом пополам знают, но что олицетворяют, допустим, Меркурий, Пан или Тантал — припоминают уже с трудом. А уж когда речь заходит о Кифере, Иове, Приапе, Касторе и Поллуксе или Оресте и Пиладе, то дело становится совсем плохо. И что делать тут? Снова упрощать текст или давать сноски? Не слишком ли много получается сносок и упрощений?

Но и это еще не все. Тексты Брассенса насквозь литературны. И дело здесь не только в частых упоминаниях литературных персонажей и их авторов, в ссылках на известные и не очень известные произведения, реминисценциях, скрытых (и не скрытых) и как-то обыгранных и каламбурно переиначенных цитатах, хотя только от всего этого ум у переводчика заходит за разум. Ведь переводчик тоже не помнит наизусть всей французской литературы и сразу опознать какую-то цитату (особенно скрытую) может далеко не всегда. Вот, к примеру, совсем недавно, перечитывая Мопассана, я с удивлением обнаружил, что начало песни «À l'ombre des maris» («В тени мужей»), которую я в свое время перевел, — это почти дословная цитата из рассказа «Мисти». Впрочем, может, и к лучшему, что при переводе, я об этом не знал. Иначе я бы долго мучился, как это передать в переводе — а в переводе этого никак, кроме как в сноске, не передашь.

Вдобавок практически каждая песня Брассенса — это стилизация, парафраз или пародия (а порой и все одновременно). Иногда на какое-то конкретное произведение, а чаще на какой-то жанр или стиль в целом — начиная от трубадуров, вагантов, Вийона, фольклорной поэзии, кончая Валери и Превером. И какими художественными средствами донести этот важнейший стилистический нюанс до русского читателя, как правило, не слишком хорошо знакомого с историей и текстами французской поэзии, тоже совершенно неясно. Вот, скажем, уже упоминавшиеся сегодня «Башмаки Елены» в придачу ко всем своим версификационным изыскам представляют собой еще и парафраз французской народной песенки XVI века «En passant par la Lorraine», которую во Франции знает каждый школьник. Как можно передать в поэтическом переводе этот фольклорный контекст, без которого песня вообще непонятно про что? Никак. Провести какую-то параллель с русской народной песней было бы глупо и неестественно, хотя бы потому, что в русском фольклоре не сохранилось таких старых светских песен. Да и причем тут русский фольклор?

Или еще один из огромного множества примеров: едва ли не самая лучшая и знаменитая песня Брассенса — «Supplique pour être enterré à la plage de Séte» («Просьба быть похороненным на пляже в Сете»), — по размеру, по строфике и отчасти по тематике и содержанию в точности совпадает с хрестоматийным «Морским кладбищем» Поля Валери, которое во Франции опять-таки знают все со школьной скамьи. Это как, допустим, кто-то из современных русских поэтов написал бы стихотворение, по форме и размеру в точности повторяющее «Бородино». Разумеется, такое совпадение должно рождать определенные ассоциации и взаимосвязи, на которые автор рассчитывает, а у русского читателя «Просьбы…» таких ассоциаций не возникнет, хоть встань переводчик на уши. Для их воспроизведения просто нет механизмов. И здесь не поможет даже сноска. Здесь нужно в примечании давать целую статью о месте и значении Валери во французской поэзии вообще и о том, что он значил для Брассенса в частности. О том, что они родились и похоронены в одном городе, о том что Брассенс считал его своим учителем, о том, что «Морское кладбище» написано ровно за год до рождения Брассенса и так далее.

Опять же — так называемая ненормативная лексика. Казалось бы, с этим у нас теперь все в порядке, цензурных запретов вроде бы нет. Но оказывается, и здесь дело обстоит не так просто. Проблема в том, что французский «мат» обычно не несет такой вульгарной экспрессии, как его русские эквиваленты, и вообще имеет несколько иную семантическую и эмоциональную окраску. Так что порой, следуя этим «высшим» соображениям, зачастую приходится снимать мат там, где в оригинале он есть, и, наоборот, вводить там, где его нет. Что тоже отнюдь не приближает перевод к оригиналу.

Итак, что же у нас, как говорится, в сухом остатке? Что, переводя Брассенса, мы можем воспроизвести с наименьшими потерями? Мы можем пересказать содержание стихотворения, можем сохранить его поэтическую форму — эквилинеарность, строфику, схему рифмовки (правда, в некоторых случаях придется пожертвовать аутентичностью размера). Мы можем попытаться как-то воспроизвести мировоззренческие позиции Брассенса, его антисоциальность, его petite philosophie, его юмористическое и сострадательное отношение к миру, стараясь не допустить при этом ни излишнего пафоса, ни развязного гаерства. Мы можем, наконец, какими-то опосредованными и уводящими в сторону от оригинала способами передать игровую природу его поэтики, максимально насытить стих разнообразными элементами литературной игры, можем в меру наших скромных способностей постараться сделать этот стих виртуозным, легким и изящным.

Достаточно ли всего этого для полноценного перевода? Разумеется, нет. Но, если это сделать качественно и добросовестно, то, наверно, может получиться суррогат, конгениальный оригиналу от силы процентов на десять, который, в общем, можно читать без омерзения. Как выражался Зощенко: «Получилось довольно красиво. Не безобразно, одним словом. В смысле — морда инстинктивно не отворачивается». Но это, кажется, потолок.

© Марк Фрейдкин

Комментарии | Постоянная ссылка

---

Греция - 2

2011-05-13 18:54:06 (читать в оригинале)

Афины – Дельфы – Галаксиди – Нафпактус – Лефкада (Лефкада – Кария – Айос Никитас) – Парга – Корфу (Корфу – Беницес – Кассиопи – Сидари – Палеокастрица – Пелекас – Беницес – Понтиконисси) - Янина – Загория (Вица – Монодендри – Кипи) – Метсово – Метеора – полуостров Пелион (Высица – Милиес – Макриница – Портарья) – побережье Аполлона – мыс Сунион

начало

вот здесь нашла ответ и много другого интересного на эту тему. Ну и наверное все это знают, но все же не удержусь от пересказа истории с Крезом. Крез, лидийский царь, спросил у оракула, стоит ли затевать войну против Персии. Ответ был таков: "Крез, перейдя реку Галлис, великое царство разрушит". Надо ли говорить, что великое царство оказалось его собственным.

Театр роскошный, говорят, что по красоте не уступает тому знаменитому, который в Эпидавре. Ну это мы в следующий раз сравним. Коробочка на заднем плане - афинская сокровищница, а между ними - фундамент храма Аполлона

Вверх-вверх-вверх... очень высоко, на самом деле. Но поскольку вокруг красота неописуемая, возражений особых не возникает.

Путеводители советуют приезжать утром во избежание толп туристов, но мы вот были в два часа дня, а толп особых не было. Наверное, в апреле еще не сезон.

Добрались аж до стадиона, который ну очень высоко: из отчетов живых людей следует, что не всякий турист до него доползает. Я, кстати, не знала, что пифийские игры, проводившиеся здесь, были вторыми после олимпийских.

Еще один взгляд сверху на храм Аполлона и театр, это мы уже спускаемся. Храм видно прямо как на плане.

А вообще... как передать это внезапное ощущение счастья, охватившее меня в Дельфах: воздух, простор, будто птицей паришь в небесах - просто даже удивительно... И правда, тут совершенно уникальные рельеф, топография и – прости меня, Левка! – энергетика.

На предыдущем снимке - разобранная колонна. А на этом... почему мне здесь вспоминается Ван Гог?

Мочалки ищут пуп земли

Нашли! Но без покрышки. Покрышка – в археологическом музее, оставайтесь с нами.

Когда Зевс выпустил двух орлов (одного с запада, другого с востока), их пути пересеклись в небе как раз над Дельфами, и тогда они были назначены центром мира, а в самом-самом центре обозначен пуп земли. Рядом с пупом стоит объяснительный щит, и там написано, что пифия прорицала возле пупа, а не в храме Аполлона, как утверждают другие источники. Ладно, я могу жить с этим противоречием.

Доскакав до низу, с удивлением обнаружили, что на часах 14:30, а значит, мы успеем и в музей, двери которого закрываются в 14:45. Так что успели и счет размочили (стало 1:2 в пользу музеев). Главное сокровище дельфийского музея – это, конечно, бронзовый возничий. Вон тетенька-экскурсовод рассказывает, как надо правильно держать вожжи. Были у нас фотки и получше, но Л. сказал, что фото из учебника не хочет, а хочет живое. Но возничий - он и правда как живой.

А вот знаменитые дельфийские близнецы, тоже в живеньком окружении. Знаете про них замечательную историю?

Сфинкс громадный, высотой 2.32 м. Когда-то стоял на колонне высотой 10 м. Подарен жителями острова Наксос

Фриз - не помню, из какой сокровищницы и кто с кем борется

Шлемы древнегреческие

А вот и пуп земли – то есть покрышка его.

И тарелочка: кажется, весьма хрестоматийная. Но ах какая красивая!

Хотя вообще-то я хочу сказать, что музейные экспонаты достаточно хороши и на фото. То есть разница между фото музейных экспонатов и ими же в натуре все же не такая разительная, как между фото живых мест и ими самими.

А, вот это еще интересно: рассмотреть макет, сопоставить, что сохранилось из былой роскоши, а что нет, и попытаться вообразить, как оно было чертову прорву столетий назад в натуральную величину.

Логически древние Дельфы разделены на две части: святилища Аполлона и Афины. Платный сайт из них только верхний, который Аполлона. Теперь нам осталось святилище Афины, которое бесплатное и без ограничения времени – ну и следовательно, теперь мы наконец заслужили свой обед. Решили провести его в поселке Дельфи, который прямо сразу за музеем, в полукилометре дальше по дороге.

Лонли планет сказал, что турист, решивший поесть в Дельфи, будет выстаивать долгие очереди в толпе себе подобных, чтоб пообедать невкусной едой. А исключения: вот, и вот, и вот. Ну и мы пошли в одно из исключений (под славным названием «Вакх») и взяли там вот что:

Петуха в вине
И ягненка в чем-то еще не помню
И дзадзики
И грибы в сметане
И вид красивый на закуску.

И все было очень вкусно, кроме грибов, которые явно были пересолены. А заплатили за обед снова 30 евро на троих, даже сами удивились такому постоянству. Проезжая после обеда через городок, оказавшийся вполне живым и симпатичным, спросили себя, почему заказали гостиницу не здесь, а в Арахове. Ответ: так рекомендуют путеводители.

Проехали немного вниз по дороге к Арахове, оставив сверху и слева охваченное святилище Аполлона и не охваченный (поскольку не найденный) Кастальский ключ. Не найденный он не потому, что искали и не нашли (как утром лифт в метро), а потому что забыли поискать, а сам по себе он не попался. Запарковались у дороги и потопали направо вниз, меж оливковых деревьев, в Нижние Дельфы, они же Святилище Афины, оно же Мармария (мраморный карьер). Само святилище сохранилось только в виде руин, а вот этот знаменитый Tholos восстановили, правда, три колонны из двадцати, но этого хватает.

Я, конечно, видела раньше эти фотографии, и даже не сомневалась, что именно здесь и сидела эта пифия, а оказалось что фигвам. Сидела она, как мы уже знаем, в храме Аполлона или возле, а про Толос так и не знают, для чего он был предназначен.

Ну вот вы понимаете, о чем я таком толкую, когда про энергетику?

Посмотрели и на гимназиум. Что ли парты у них тут?

В книжке написано, что здесь спортсмены принимали ванны с водой из кастальского ключа, а также тренировались, и даже в плохую погоду игры не прекращались благодаря крытому треку. Ну, вот для примера бежит атлет из нашей команды.

Все, еще пара камней - и домой

Погуляли немножко по Арахове. Город дохлый, Дельфи выглядит веселее. Но Арахова более «настоящая», а местами вообще очень даже живописная.

Обратите внимание на тенты в виде дамских шляпок.


Хотели купить местное вино. Сколько стоит? - спрашиваем. - Продавец: 7.50. И, заметив сомнение на наших лицах, - сразу же, не отходя от кассы: - Ну ладно, давай за 6. - Было боязно, что оно окажется паршивым, но ничего себе, оказалось ОК.

Отель Ликория недаром рекомендован практически всеми (ЛП, Мишлен, букинг, живые юзеры).

Красивый, просторный номер, втроем – никакой тесноты, а роскошь и простор. С балкончиком и шикарным видом на горы через долину.

И вниз во дворик

И такие вот железные птицы у них сидят по крышам

Стоит это удовольствие 100 денег на троих. Рекомендовали бы и мы с дорогой душой, если б не завтрашний завтрак.

15 апреля 2011

А наутро мы спустились на завтрак, часам эдак к восьми. Время вроде не детское, а в столовке – никого. Однако чтоб гость с голоду не помер, ему с вечера (или со вчерашнего утра) заботливо приготовили еду: два вида яичницы (холодной), черствый хлеб, сыр-колбасу, пару видов печенек и прочие остатки былой роскоши. У нас вообще сложилось впечатление, что мы были в отеле одни и работникам было лень вставать ради нашего завтрака.

В принципе нам надо было двигаться на запад, в сторону Корфу. По дороге хотели заехать на остров Левкада (любим, когда можно на остров - и без парома) и в город Паргу, а еще куда – понятия не имели. Гостиницу на всякий случай заказали в Парге – шоб було и чтоб на Лефкаде не задерживаться, а то у нас планы наполеоновские.

Ну, едем. Кстати, осталась неотображенной Арахова как столица коврового промысла. Вот это попалось нам на прощание на самом выезде из городка, так что теперь отобразили

Остановились еще где-то по дороге, не сильно отъехав от Дельф, просто так.

Это все еще дельфийские рельефы и просторы. Будет еще много гор на нашем пути, а такого чуда больше не будет.

Еще немного проехали на запад. Вон там видно островок? Маленький-малюсенький. А на нем домик стоит, кто ж там живет, интересно.


Едем, думаем-гадаем, куда бы такое заехать по дороге на Лефкаду. ЛП рекомендует начать с Галаксиди, обещая прелестную приморскую деревушку с двумя гаванями и церквой. А в церкве самый шикарный деревянный иконостас из всех греческих деревянных иконостасов, Алка у нас любит такое. И Мишлен дает ему одну звезду, а больше никому не дает. Ну ладно: Галаксиди так Галаксиди.

Гавани мы сразу нашли: одну

и вторую

А вот за церковью долго гонялись по крутым переулочкам и петушиным задворкам, пока случайно на нее не вырулили. А иконостас, запечатленный украдкой, на фото нифига не вышел. Ну и ладно, так ему и надо - все равно там фотографировать запрещено.

В принципе в этом Галаксиди мы крутились полчаса при наличии общего дефицита времени, и решили, что оно того не стоило, а в следующий раз надо поаккуратнее.

Вот такие странные объекты проезжали. Что это, садки для рыбы? чтоб за поплавки не выплывала? В любом случае, красиво

Далее по курсу у нас Нафпактос и Месолонги, снова непонятно, как принимать решение. Решили, что примем по ходу дела. И правда: заехали в Нафпактос – видим, гавань прелестная с человечком.

Овальная такая.

А где тут у вас встать?

А встать негде. Вот и решилось само собой.

Едем дальше. Направо наверх открывается вид на роскошный замок, но не очень его видно из-за домов и проводов.

Поехали дальше, и вдруг видим заезд – куда-то наверх-наверх, по серпатинищу такому хорошему! Ну и взъехали мы по этой дороге, а там – красотишша...

Роскошный такой венецианский замок

Тремя-то аппаратами кучу картинок наснимали, не знаем теперь куда девать



Вид на овальную гавань из замка

Мост на Пелопоннес, в город Патра, туда мы как-нибудь в другой раз.

В общем, за замок этот спасибо ЛП, Мишлен ведь этому Нафпактосу вообще ни одной звезды не пожаловал.

Ок, теперь уже час с лишним, только до Лефкады еще пилить и пилить, а нам еще и до Парги надо потом доехать. И мы, конечно, понимаем, что раньше трех нам в Греции обед не положен, но хотя бы в три – хотелось бы... Поэтому в Месолонги заезжать не стали и памятник Байрону в турецких одеждах так и не увидели. А если б было время, то заехали бы – и не из-за одежд, а из-за сердца Байрона. Вот так: тело его было отправлено в Англию, а сердце похоронили здесь, под этим памятником.

На Лефкаду припилили в три с копейками. На въезде в город - венецианский форт, которого фотка в Мишлене. Закрыт, конечно - но снаружи тоже кое-что видать.

Ага, тут я должна заранее кое-что объяснить сразу про два посещенных нами острова: Лефкаду и Корфу. На обоих главный город называется так же, как и остров, потому надо предпринять специальное усилие, чтоб их не путать. Во всяком случае, город - это та точка, что связывает остров с материком, так что сначала - никакой путаницы, путаница будет потом.

Пообедали в первом попавшемся ресторанчике, где числились греческие блюда, а не фаст фуд голимый. И еще музыка в этом месте была просто отличная: такой качественный греческий шансон (в хорошем смысле этого слова). Из уважения к островному статусу Лефкады Левка взял жареные сардины, а мы с Алкой безотносительно – грибы, халуми и овощные оладьи. Вкуснее всех оказался халуми (на фото не представлен), хотя Л. может быть другого мнения.

А вот что мне категорически не понравилось - это то, что принесли воду в бутылках и без спросу поставили на стол. При том, что греческая вода из-под крана - вкуснейшая и свежайшая, так написано во всех путеводителях, и это чистая правда. Так с нами поступили всего дважды за всю поездку, и мы эти два места не полюбили. Кстати, так же без спросу приносят и хлеб (а потом за него надо платить), но хлеб этот очень вкусный, и мы его брали с удовольствием.

Теперь, значит, нам предстояли две задачи: 1) поиметь понятие об городе Лефкада 2) поиметь понятие об острове Лефкада. Про остров у нас была грубая схема и мутные намеки трех путеводителей, вздрызг противоречащие друг другу. Про город было по два слова в каждом путеводителе, а карты - вообще никакой.

Информация… Эллада… Лефкада... закрыто, короче.

Самое смешное было с заливом Нидри. В Мишлене 1997 года он обозначался тремя звездами. А в Мишлене 2009 вдруг резко стал одной. Загадка. ДК звезд не ставит вообще, но говорит, что из Нидри открывается потрясающий вид на маленькие острова Скорпиос и Спарти. Что при этом говорит ЛП? Что когда-то Нидри был ого-го, а теперь его заплевали туристы и связанный с ними бизнес. И только если вам позарез надо на эти маленькие острова, то этого Нидри, увы, не избежать.

А что они (ЛП) напротив рекомендуют (чтоб не так далеко от города Лефкада):
1) скажем, горную деревушку Karia, где ошеломительная (stunning) площадь и к тому же центр местной вышивки (а у нас же Алка крестиком вышивает!) и 2) морской курорт Agios Nikitas, совсем-совсем не заплеванный, который просто нет слов (no words) описать, как хорош.

Ну вот мы и остановились на таком джентльменском наборе: Лефкада-городок, Кария и Айос Никатас.

В городе вроде надо было смотреть главную пешеходную улицу Одос Дорпфельд и площадь с ресторанчиками. Улицу мы вроде нашли (правда, не без подсказки). Кстати, этот Вильгельм Дорпфельд – немецкий археолог, под чьим руководством на острове были обнаружены сооружения микенской эпохи. И он утверждал, что гомеровская Итака вовсе не на Итаке, а на Лефкаде, так что неудивительно, что его здесь уважают. Самое прикольное на этой улице и в городе вообще – дома из крашеного рифленого железа.


А магазины снова большей частью закрыты – видно, тоже не сезон...

Хотя если подумать, то я в первый раз вижу, чтоб магазины в несезон прям-таки не работали и все тут.

И церква! В книжке было написано «с отдельно поставленной колокольней, чтоб выдерживала нередкие здесь землетрясения», но про то, что эта колокольня железная – ни слова!

А вот еще одна: вроде похожа, но очевидно, что другая: гнездо у них тут, наверное

Просто улочка

Мост какой красивый... через три дня в Загории мы увидим его прототип

Вот он с другого ракурса

Окей, теперь остров. Карта у нас плохая, но есть Сережа. До Карии (14 км) он нас довез за милую душу, и дорога была очень симпатичной. Если б еще можно встать везде, где открывался красивый вид, цены бы ей не было.

Площадь в Карии была, но настолько не stunning, что мы даже не поняли, что там можно вообще снимать. Вышивка, ясно дело, закрыта. То, что в витринах, имеет довольно бледный вид – но фотка у Алки вышла высокохудожественная.

Алка, как всегда, посетила церковь

А что еще есть в этой Карии - ума не приложу, разве что нетронутость.

До Айос Никитас – 14 км вниз. Сережа этого Никиту не знал и знать не хотел, ехали по указателям. Тоже красивая дорожка, ничего не скажешь.

Здесь могла быть хорошая фотография, но из окна плохо получилась

Приехали к Никите. Въезд в деревню запрещен, только своим - пошли пешком. И вся-то деревня – одна улица и пляж.

Вот еще что-то я запечатлела, а что - не очень понятно

И исключительно прикольный променад, это да!

Попы в Греции, конечно очень живописные. И лодки. И старушки. Вот, разговаривают.

Произошел разговор и у меня с местным населением: я, правда, не поняла, о чем

Ну ладно, все. 10 км до Лефкады-города, это уже легко, и еще 60 – до Парги. Минуя Превезу. В Превезе тоже что-то есть, но нам не до того, хочется в отель поспеть до темноты.

Отель – отдельная хохма. Вчера в тырнете ЛП очень сильно расхваливал отель «Акрополь». Мол, самый старый отель в городе и гидромассаж у него в каждом номере. При этом цены смешные – 30 за одиночный номер и 60 за двойной. И в качестве дополнительного прикола Мишлен числит этот отель среди самых дорогих в городе! сначала мы даже думали, что это два разных отеля. Грех было такое не взять, хоть и ожидали от него какого-нибудь подвоха.

Улицу Святых апостолов, на которой расположен наш отель, Сережа не знал вообще, как и все прилежащие к нему улицы. Ну мы уже поняли, что Сережа знает не все, и направили его на центр города Парга. Затем по указаниям горожан добрались до какой-то церкви, от нее стоят указатели на наш отель в глубь совершенно непроездного квартала. Стрелочки такие: за угол 10 м, за еще один угол 20 м, и еще и еще... и все это по выщербленным мостовым, по ямам, по канавам, по грунтовке, трюх-трюх-трюк. Ага, вот и отель

А рядом мужичок стоит. Мужик по-английски ни гугу, щас, говорит, позову папу. Приходит старенький папа (папа, оказывается, говорит немного) и ведет нас показывать комнаты. Которые, естественно, на крутом втором этаже. И как открыл эти комнаты – мы так и ахнули. Громадные хоромы, с джакузи и душем Шарко, а двухкомнатный вообще с двумя балконами.


И вид из окна слева на крепость, справа на залив и везде – на крыши города.


Мы и поужинали на этом балкончике – ка-айф. Это я к тому, что за такой номер стоит тащить чемоданы куда угодно.

Перед сном мы захотели приобщиться к гидромассажу и залили себе джакузи. Пена была славная, и джакузи бодро джакузил. Единственное что – джакузил он не горячей водой, а теплой, и если ты хотел выпустить лишнюю воду, то она немедленно начинала сочиться из дырки на полу и грозила вылиться в жилые покои. Так что закон Архимеда мы таки проверили на родине древних греков, но без всякого удовольствия. И заодно стало более понятно, почему в номере нет ковров.

А продолжение, вестимо, следует.

Комментарии | Постоянная ссылка

---

Juliette – Un petit vélo rouillé (2011) Маленький ржавый велик

2011-05-04 10:44:49 (читать в оригинале)


Слушать здесь:

Un petit vélo rouillé Paroles et Musique: Juliette Noureddine Un petit vélo rouillé Dans un grincement minable Tourne sur mon oreiller Une ronde interminable Il va, le guidon tordu Brinquebale, les roues voilées Indifférent et têtu Sur le point de dérailler Petite reine abimée Par ces courses sans victoire Qui laisse mon âme tachée Du cambouis des idées noires Ainsi vont mes nuits sans toi A le regarder tourner En comptant du bout des doigts Ses tours de piste obstinés. 125eme tour : le sentiment de culpabilité laisse place à la parano ! Un petit vélo rouillé Dans un grincement bizarre N’en finit pas de rallier La raison aux cauchemars Il va, en suivant sa route Sans pilote ni passager Ce n’est rien qu’un petit doute Dont les freins auraient lâché Et sur la piste ensablée Des bas-fonds de ma mémoire Il fait tintinnabuler La sonnette des idées noires Ainsi vont mes nuits sans toi A le regarder tourner En comptant du bout des doigts Ses tours de piste obstinés 653ème tour : l’amour est dépassé par la jalousie mortelle Un petit vélo rouillé Dans un grincement sordide Prend un chemin embrouillé Et pédale dans le vide Il va roulant sur la jante De plus en plus déglingué Traçant d’une roue méchante Un cercle vicieux et vicié Pour n’pas le voir zigzaguer Je crains qu’il ne soit trop tard J’ai sur mes deux yeux crevés La rustine des idées noires Ainsi vont mes nuits sans toi A le regarder tourner En comptant du bout des doigts Ses tours de piste obstinés 1247ème tour : quelques idées de meurtre font une échappée remarquée Ainsi vont mes nuits sans toi Soufflant et suant mille peines Dans le désert de nos draps, attendant que tu reviennes Tu vas d’un mot adorable Sûr’ment le faire tomber Ce ptit vélo misérable Qui m’aura, le coeur, cassé ! Il n’y a que toi pour montrer Combien il est dérisoire Tout en pièces détachées Le cycle des idées noires… Mais je sais qu’il reviendra Quand tu auras le dos tourné Réparé il reprendra Ses tours de piste obstinés 1er tour bouclé pour Le Phénix du vélodrome qui nous revient ce soir en très grande forme !

Маленький ржавый велик Музыка и текст: Жюльетт Нуреддин Маленький ржавый велик, Издавая жалобный скрежет, Накручивает по моей подушке* Бесконечные круги. Скособоченный руль, Погнутые колеса – Невозмутимый и настырный, Он вихляет, но чудом не падает. Маленький велик, изможденный Заездами без побед, Оставляет на моей душе Масляные пятна черных мыслей. Так проходят ночи без тебя: В его бесконечном кружении, В загибании пальцев, в подсчете Его упрямых кругов. 125-й круг: чувство вины уступает место паранойе! Маленький ржавый велик, Издавая странный скрежет, Бесконечно, неустанно Населяет разум кошмарами. Он катит, катит по треку Без гонщика и пассажира, Как пустячное сомнение, У которого сдали тормоза. И на вязкой дорожке Глубин моей памяти Все тренькает и тренькает Звоночек черных мыслей. Так проходят ночи без тебя: В его бесконечном кружении, В загибании пальцев, в подсчете Его упрямых кругов. 653-й круг: любовь осталась позади, обойденная смертельной ревностью! Маленький ржавый велик С гнусным и мерзким скрипом Застрял на кривой тропе, Вертя педалями в пустоте. Он западает на обод, Все больше его корежа, Чертит зловещим колесом Порочный и натужный круг. Мне страшно видеть его зигзаги, Боюсь, что будет слишком поздно. На моих усталых глазах – Резиновая заплатка черных мыслей. Так проходят ночи без тебя: В его бесконечном кружении, В загибании пальцев, в подсчете Его упрямых кругов. 1247-й круг: группа кровожадных мыслей заметно вырывается вперед! Так проходят ночи без тебя: В поту и гнете сотни казней В пустыне нашей постели, В ожидании, что ты вернешься. Ты придешь и одним милым словом Повергнешь его ниц – Этот подлый маленький велик, Чуть не разбивший мне сердце! Лишь ты сумеешь показать, Как он жалок и смешон: Это сборище запчастей, Мерзкая машина черных мыслей … Но я знаю, что он вернется, Стоит тебе только повернуться спиной – И примется с прежней силой Накручивать упрямые круги. Феникс велодрома завершил свой первый заезд – и в этот вечер возвращается к нам в отличной форме! © NM sova_f

*возможно, отсылка к песне «Sur l'oreiller» («На подушке»)

Комментарии | Постоянная ссылка

Страницы: ... 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90