| Сегодня 21 января, среда |
      |
  
|
  
Какой рейтинг вас больше интересует?
|
Главная /
Каталог блоговCтраница блогера radulova/Записи в блоге |
|
radulova
Голосов: 7 Адрес блога: http://radulova.livejournal.com/ Добавлен: 2007-10-21 03:41:44 блограйдером Lurk |
|
Если бы Фрейд был женщиной
2015-02-15 21:32:27 (читать в оригинале)
Шикарный иронический текст, особенно для тех, кто действительно читал Фрейда. Если бы Фрейд был женщиной и звали бы ее Филлис Фрейд, то знаменитая теория выглядела бы так:
Необходимо учитывать тот факт, что когда маленькая Филлис росла и воспитывалась в Вене в середине XIX века, женщины считались более высшими существами, чем мужчины, благодаря их способности к деторождению. Эта вера в превосходство женщин была настолько сильна, что воспринималась всеми как непреложный факт. В связи с этим был весьма распространен такой феномен, как «зависть к матке» среди подавляющего большинства мужчин.
Так или иначе, вера в естественное право женщины доминировать над мужчиной лежала в самом основании Западной цивилизации. Без доли сомнения, с авторитетным видом женщины могли заявить, что хотя мужчина и может пытаться выразить себя в искусстве, он никогда не станет великим художником, скульптором, музыкантом, поэтом, так как он лишен творческого начала, выраженного в наличии живородящего чрева. Поскольку он также обладал лишь кастрированной ущербной грудью, не способной питать и вскармливать. Мужчина мог стать лишь домашним поваром, но не способен быть великим кулинаром, диетологом, виноделом или изобретателем специй. Ему не присуще тонкое чувство продукта, понимание нюансов и оттенков еды. Он лишен самого инстинкта вскармливания, лежащего в основе кулинарного творчества.
Благодаря практике деторождения, женщины чаще и основательнее пользовались медицинской помощью, по этой же причине система здравоохранения фокусировалась на вынашивании и родах. В связи с этим не имело смысла поощрять мужчин к занятиям медициной, становиться терапевтами, хирургами, исследователями, хотя никто не запрещал им работать в низкооплачиваемых, непрофессиональных областях медицины в качестве обслуживающего персонала.
Даже к моделированию собственной одежды мужчины допускались с риском их полного провала. Когда они сами изобретали моду, их воображение не шло дальше реализации собственного комплекса по отношению к матке и женским гениталиям. Их модели являли собой бесконечные повторения женской сексуальной символики. Например, треугольный разрез мужских джемперов и свитеров вызывал ассоциации женского лобка. Узел галстука повторял очертания клитора, а галстук бабочкой – ни что иное, как clitoris erecta (эрегированный клитор – прим. пер.). Прибегая к терминологии Филлис Фрейд, назовем этот феномен «репрезентация».
Не имея личного опыта в вопросах рождения-нерождения, выбором между зачатием и контрацепцией, бытия и небытия, как это делали женщины в течение всего своего детородного периода, мужчины обладали крайне низким уровнем понимания концепций справедливости и этики. Из-за этого они не могли стать хорошими философами, поскольку философия как раз и имеет дело с концептами бытия и небытия, плюс все, что между этими полюсами. Разумеется, мужчины обладали также низкой способностью выносить решения, касающиеся жизни и смерти, что объясняло (и, возможно, по сей день объясняет) их отсутствие на уровне принятия решений в юриспруденции, правоохранительных органах, армии и других подобных областях.
Помимо живородящего чрева и вскармливающей груди, способность женщин менструировать являлось важнейшим доказательством их превосходства. Только женщины способны испускать кровь без увечий и смертельных исходов. Только они восставали из пепла подобно птице Феникс каждый месяц; только женское тело находится в постоянном резонансе с пульсирующей Вселенной и с ритмами приливов. Не включенные в этот лунный цикл, могли ли мужчины иметь чувство времени, ритма и космоса?
Как могли мужчины в христианских храмах служить культу Пресвятой Девы, дочери Матери небесной, не обладая физическим воплощением Ее ежемесячной смерти и Воскрешения из мертвых? Как в иудаизме могли они поклоняться древней Богине Матриархата, не обладая Ее жертвенными символами, запечатленными в Старом Завете Матерей? Бесчувственные к движениям планет и вращающегося Космоса, как могли мужчинами становится астрономами, натуралистами, учеными – да кем угодно, в конце концов?
Можно было бы легко представить мужчин кустарями, декораторами, преданными сыновьями и сексуальными спутниками (при условии, конечно, определенного мастерства, поскольку аборты, хоть и допускались, но все же были болезненными и их избегали; легкомысленное оплодотворение могло повлечь за собой наказание в виде тюремного заключения).
Однажды Филлис Фрейд выступила с блестящей теорией, которая опережала практику неврологии XIX века. Наиболее сильным импульсом к ее созданию послужили вовсе не фразы типа «зависть к матке» или «анатомия — это судьба». Нет, эти истины уже успели стать частью культуры. Предметом интереса и лечения стала для Филлис тестирия — заболевание, характеризующееся неконтролируемыми эмоциональными пароксизмами, непостижимыми физическими симптомами, причем преимущественно наблюдаемыми у мужчин, так что большинство экспертов предположили, что заболевание связано с мужскими тестикулами (яичками, - прим. пер.). Хотя тестиричные мужчины часто описывались как страдающие половыми извращениями, претенциозные и неизлечимые, некоторые терапевтические методы все же были в ходу. Лечебные средства охватывали большой диапазон — от простых водных процедур, постельного режима, умеренного электрошока или здорового образа жизни, лечения минеральными водами на курорте до обрезания, удаления яичек, прижигания пениса и других мер, которые сейчас кажутся просто драконовскими. Но в некоторых случаях они оказывались более или менее успешными в ослаблении тестирических припадков. Во всяком случае они были продуктом своего времени.
В Париже Филлис Фрейд оказалась среди сотен женщин, посещавших лекционные залы, чтобы присутствовать на демонстрациях гипнотических сеансов — новой техники лечения этих таинственных симптомов, проистекающих из бессознательного и избравших своей мишенью мужские тестикулы.
Это зрелище сомкнулось в сознании Фрейд со случаем тестирии, о котором она услышала в Вене. Коллега-неврологиня д-ресса Жозефина Брейер делилась своими успехами в облегчении тестирических симптомов путем стимулирования пациента к воспоминаниям какого-либо болезненного опыта в раннем детстве, с которым симптомы могли быть как-то причинно связанны, сначала с помощью гипноза, потом в беседе, методом свободных ассоциаций. Этот метод получил дальнейшее развитие и был назван «лечением с помощью бесед» (talking cure).
Когда Фрейд начала практиковать в своих венских апартаментах, гипноз и «лечение беседами» объединились в ее отважном стремлении излечивать тестирию. Симптомы, которые она наблюдала, включали депрессию, галлюцинации и целый букет недомоганий — от паралича, обессиливающих головных болей, хронической рвоты и кашля, затруднений в глотании — до целой гаммы тестирических припадков, ложной беременности и нанесения себе повреждений, которые включали «куваде» (couvade) или надрезы на коже пениса как экстремальную форму зависти к матке и менструациям, что расценивалось как имитация женских функций.
По мере того, как Фрейд работала сначала в технике гипноза, а затем все более используя психоанализ (новое научное название «лечение с помощью бесед»), она теоретизировала о том, что же может являться причиной тестирии. Так как тестирия была особенно распространена среди мужчин в возрасте от подросткового до двадцати с небольшим, Фрейд высказала догадку: домашнее хозяйство, воспитание детей, сексуальное обслуживание, продуцирование спермы и другие стороны естественной мужской жизненной сферы уже не приносили им зрелого удовлетворения. Так как некоторые молодые люди также предавались опасной практике мастурбации, они становились мишенью для многих неврозов и сексуальных нарушений как таковых. Среди мужчин более старших, более мятежных или интеллектуальных также была актуальной проблема слишком большой зависти к матке, чтобы быть привлекательными для их жен. Наконец, существовали такие мужья, которые были женаты на женщинах, не очень-то расположенных к сексуальному удовлетворению, которые, например, использовали прерванное сношение скорее как способ контрацепции, или из простого равнодушия и пренебрежения.
Высшая степень благодарности со стороны пациентов была вполне понятна. Филлис Фрейд оказалась не только редкой женщиной, выслушивающей мужчин. Она воспринимала вполне серьезно все то, что они рассказывали. Более того, она сделала их откровения предметом своих выдающихся теорий и даже науки. Прогрессивная установка Фрейд вызвала, однако, враждебное отношение к ней маскулинистов, обвинивших ее в андрофобии.
Будучи молодой женщиной, Филлис даже перевела на немецкий «Эмансипацию мужчин» Харриет Тейлор Милль — трактат о мужском равноправии, который менее просвещенные женщины никогда не читали. Позднее она поддержала идею о том, что мужчины тоже могут становиться психоаналитиками, конечно, при условии, что они подпишутся под ее теорией, подобно тому, как это сделали некоторые женщины-аналитики. (Определенно, Фрейд не одобряла современной школы равноправия, которая требует «мужской истории» и другого специального отношения).
Я уверена, если вы внимательно изучали каждый клинический случай, описанный Фрейд, вы оценили подлинную глубину ее понимания противоположного пола.
Фрейд благоразумно осмыслила все, что она слышала о тестиричных мужчинах; что они сексуально пассивны, а также пассивны в интеллектуальном и этическом отношении. Их либидо было внутренне феминным, или как она обозначила это своим гениальным для любительницы научным языком, «мужчина обладает более слабым сексуальным инстинктом».
Это подтверждалось монооргастичной природой мужчины. Ни один серьезный авторитет не оспаривал тот факт, что женщины, будучи мультиоргастичными, более приспособлены для удовольствия, и поэтому являются натуральными сексуальными агрессорами; фактически, «захват» (envelopment) — легальный термин для обозначения полового акта, и являлся выражением этого понимания в ключе активности-пассивности.
В самой концепции отражался микрокосм. Вдумайтесь. Большое яйцо не тратит энергии и ожидает сперму, а затем просто обволакивает бесконечно малый сперматозоид. Как только сперма исчезает в яйце, она, образно говоря, съедается живьем — похоже на то, как самка паука съедает самца. Даже наиболее донкихотствующий мужской либерал согласится, что биология не оставляет места для сомнений в том, что доминирование внутренне присуще женщине.
Однако Фрейд заинтриговали не эти биологические процессы, а психологическая коллизия, например, как мужчины превратились в неизлечимо нарциссичных, тревожных, хрупких, слабых, чьи гениталии так ненадежно и непрочно взгромождены и зримо выставлены наружу. Отсутствие у мужчин матки и потеря всего, кроме рудиментарных грудных желез и бесполезных сосков было финалом долгого эволюционного пути по направлению к единственной функции – производству спермы, ее продвижения и выброса. За все другие процессы репродукции отвечает женщина. Женское поведение, здоровье и психология регулируют беременность и рождение. С незапамятных времен это диспропорциональное разделение во влиянии на репродукцию не сбалансировано между полами. ( Фрейд реализовала в своей теории последствия этого в виде страха кастрации груди у женщин. Женщина, смотрящая на плоскую мужскую грудь с ее странными, чуждыми, как бы посторонними сосками, опасается в глубине души, что она вернется к этому состоянию кастрированной груди).
Наконец, физиологический факт наличия пениса. Это подтверждало первоначальную бисексуальность человеческих существ. В конце концов, жизнь зарождается в женской форме, в матке или где-нибудь в другом месте (объяснение факта остаточных сосков у мужчин). Пенис имеет значительное количество нервных окончаний, так же как и клитор Но в процессе эволюции пенис приобрел двойную функцию: экскреция мочи и выброс спермы. (Действительно, на протяжении феминной, мастурбационной, клиторальной стадии развития мальчиков до того, как они увидят женские гениталии и обнаружат, что их пенисы уязвимы и гротескно выглядят по сравнению с компактным и хорошо защищенным клитором, пенис приобретет третью, хотя и незрелую функцию мастурбаторного удовлетворения). Все это заканчивается страданиями от функциональной перегрузки органа. Наиболее очевидный, ежедневный и еженощный (даже по много раз в день и не один ночью) выход для этой остаточной клиторальной ткани, коей является пенис, ясен. Мужчины были вынуждены мочиться через свои клиторы.
Без сомнения, для гротескного увеличения и публичного разоблачения пениса была эволюционная причина, как и для его результирующей эффективности, обусловленной незащищенностью. Хотя нервные окончания в женском клиторе оставались исключительно чувствительными и тщательно анатомически защищенными, выставленные наружу мужские версии тех же самых нервных окончаний (нервные окончания пениса — прим. пер.) в процессе эволюции постепенно «упаковывались» в защитный, нечувствительный эпидермис — факт, лишающий мужчин интенсивного, иррадирующего по всему телу удовольствия, которое способен обеспечить только клитор. Уменьшение сексуального влечения и снижения способности к оргазму последовало неизбежно, как ночь сменяется днем.
Как установила Филлис Фрейд в своих клинических исследованиях, приобретших широкое признание и влияние, мужская сексуальность становится зрелой только тогда, когда удовольствие переходит от пениса в зрелую и более подходящую область: пальцы и язык. (Примечание переводчика: здесь аллюзия на рассуждения Зигмунда Фрейда о женской сексуальности. Согласно Фрейду, оргазм, испытываемый женщиной при стимуляции клитора вне полового акта, является инфантильным, незрелым и невротичным. Сексуальная же разрядка, достигаемая в процессе полового акта, т.н. вагинальный оргазм, в отличие от клиторального, является проявлением зрелой сексуальности).
Фрейд великолепно подметила: поскольку каждый оргазм у мультиоргастичной женщины не сопровождается оплодотворением и беременностью, это правило действует и у мужчин. Их сексуальная зрелость может быть измерена способностью достигать разрядки способом, не относящимся к продолжению рода. Незрелые оргазмы пениса должны уступать место разрядкам, достигаемым с помощью языка и манипуляций пальцами. В своей «Маскулинности», также и в других трудах Филлис Фрейд писала весьма недвусмысленно: «В клиторальной фазе у мальчиков пенис является ведущей эрогенной зоной. Но так, конечно, не могло продолжаться. Пенис должен уступить свою чувствительность, и в то же время свое значение, лингвальному и дигитальному оргазму, то есть "языковому" и "пальцевому"».
Такая выдающаяся мыслительница как Филлис Фрейд, выслушивая своих пациентов-мужчин с симптомами тестирии в первые двенадцать лет своей практики, сделала одну критическую ошибку, распутывание которой может возвысить доктрину Фрейдовской теории.
Ошибка вполне доступна пониманию. Фрейд заметила, что многие симптомы тестирии у ее пациентов-мужчин слишком тяжелые, чтобы быть расцененными как последствия такой все еще слишком распространенной травмы, как мастурбация, (которая, однако, была значительно менее распространена среди мужчин из-за слабости их сексуального инстинкта) или как результат наблюдения в детстве «борьбы за власть» в войне полов между родителями (в которой мать уничтожала беззащитного отца). Не могли эти симптомы происходить ни от фантазий тестирической лживости, ни как наследственно приобретенное «пятно» безумия, как полагали некоторые из ее коллег. Наоборот, она начала замечать, что потоки неуправляемого страха — даже тестирические пароксизмы, когда казалось, что пациенты борются с невидимыми врагами — казались загадочными головоломками, которые при внимательном разгадывании наводили на мысли о сценах сексуальных страданий, перенесенных в детстве (обычно причиняемых членами семьи или другими взрослыми, от которых ребенок тотально зависел). Кроме того, эти тестирические симптомы приводились в действие только от чего-то в настоящем окружении пациентов, того, что являлось частью подавленных воспоминаний. Наконец, симптомы смягчались или исчезали, как только похороненные воспоминания всплывали в сознании.
Однажды вдруг на Филлис нашло озарение. Эти сцены правдивы! Как она писала: «Фактически эти пациенты никогда спонтанно не повторяют своих рассказов и даже в процессе лечения они никогда не воспроизводят такого рода сцены полностью. Только пациент достигнет успеха в осознании связи между физическими симптомами и предшествовавшими им сексуальным событиям под энергичным напором аналитической процедуры, как снова наступает ужасное сопротивление. Более того, воспоминания приходится «вытягивать» из них по капле, и пока они не дойдут до уровня осознания, они становятся добычей эмоций, с которыми трудно бороться».
Нет нужды говорить, что неистовство тестиричных мужчин было существенным отклонением от матриархальной мудрости. Филлис Фрейд, однако, чувствовала, что напала на верный след. Возможно, это открытие, к которому она шла — именно то, что, как она писала, могло привести ее к «вечной славе» и «определенному благосостоянию». Разгадка причин тестирии могла оказаться ключом к славе Александры Великой, к славе никак не меньшей, чем слава Ганнибала, которая, как она чувствовала, была ей предуготована. Этой новой теории, объясняющей причины тестирии, она дала название «теория совращений», по-видимому, подразумевая тонкую ссылку на «преждевременный сексуальный опыт», а не предположение, что очень молодые мужчины являлись соучастниками своих сексуальных оскорбителей. Наоборот, она отстаивала правдивость своих пациентов в личных письмах, профессиональных докладах и статьях.
Конечно, Филлис Фрейд могла не предпринимать попыток исследовать или вторгаться каким-либо образом в такие болезненные семейные отношения. Не без замешательства отсылали к ней семьи своих сыновей. Но иногда доказательства стучались в дверь. Однажды брат-близнец пациента с тестирией рассказал Фрейд, что был свидетелем сексуальных извращенных актов, от которых страдал пациент. В другом случае два пациента признали, что были в детстве сексуально использованы одним и тем же человеком. Еще в одном случае родитель начал рыдать после того, как Филлис предположила, что его ребенок, возможно, перенес сексуальное оскорбление. И она, чувствительная к страданиям, положила конец этому обсуждению, так что родитель и ребенок пошли домой вместе. Побуждаемая к действию важностью своего открытия, она начала работать над тем, что гораздо важнее любого конкретного вмешательства: документы должны были стать достоянием профессиональных кругов.
Филлис Фрейд прекрасно сознавала, что теория совращения могла принести ей славу из рода тех, что лишают людей сна, но она продолжала надеяться на похвалу и одобрение своих коллег, которым она излагала свою теорию. Однако, когда оценка коллег оказалась весьма прохладной, варьируясь от уклончивой в лучшем случае до разгневанной в худшем, она была горько разочарована.
Итак, она могла продолжать повторять свою глупую и фундаментальную ошибку, если бы не решающий вывод, подсказавший ей оставить теорию совращения. Филлис Фрейд поняла, что если она будет настаивать на своей правоте, она может оказаться посмешищем, а ее семья — объектом бесчестных предположений.
Реализация последовала вскоре после продолжительной болезни и смерти ее матери. Смерть неожиданно глубоко подействовала на нее. В конце концов, она чувствовала враждебность по отношению к своей матери, по контрасту с сексуально окрашенной любовью, которую она испытывала к своему очаровательному и обожаемому отцу. «Состояние пожилой женщины не угнетает меня», — писала она своей подруге Вильгельмине Флисс. «Я не желаю для нее продолжительной болезни...» Но после смерти матери в 1896 году Фрейд писала: "На одной из мрачных троп за гранью сознания смерть пожилой женщины глубоко меня потрясла".
Через много месяцев Фрейд продолжила записывать истории своих пациентов, подвергшихся сексуальным оскорблениям со стороны «первертов» (извращенцев - прим. пер.).
Выстраивать взлелеянную теорию было трудно. В одном случае Фрейд наблюдала: «Тестирические головные боли с ощущением сдавливания затылка, висков и тому подобного, характеризуют сцены, во время которых голову удерживали с целью осуществлять определенные действия в рот». Фрейд сама страдала от болезненных и обессиливающих болей такого же характера на протяжении всей своей жизни. Это определенно должно было подогреть ее интерес к разработке теории совращения. Следующая сентенция ясно демонстрирует, насколько нелепой Филлис могла бы предстать, если бы применила свою теорию последовательно. Фрейд писала о своей уверенности в том, что «моя собственная мать была одной из этих первертных личностей и она повинна в тестирии моей сестры... и нескольких младших братьев». К маю 1897 года Фрейд отчетливо поняла, что все дети чувствуют враждебность по отношению к своим родителям и хотят их смерти: «Это желание смерти у сыновей направлено на отцов, и у дочерей — на их матерей». Это было не только удобное и успокаивающее подтверждение ее собственной нормальности, но также фундамент для открытия комплекса Электры и менее значительного Эдипова комплекса. Вскоре Фрейд также осознала причину собственной меланхолии после смерти матери. Естественная враждебность к родителю того же пола «подавляется в периоды возрастания жалости к ним: во времена их болезни или смерти».
В августе она отправилась в Италию, где ее исторический самоанализ начал приносить плоды. Мы не знаем, какие героические битвы Филлис Фрейд вела сама с собой. Одно из проявлений состоит в том, что ее исследовательское внимание переключилось с памяти на фантазии, благодаря чему появилась в высшей степени символичная и блестящая интеллектуальная интерпретация фантазий как исполнения желаний. Так как все мальчики влюблены в своих матерей и хотели бы занять место своих отцов в качестве сексуальных партнеров, «сцены» ее пациентов с легкостью прочитываются как обозначение именно того, что они хотели бы пережить в действительности. И даже если это происходило на самом деле, это не имело значения, так как это была только фантазийная жизнь и желание сексуального контакта с одним из родителей. Вот что было важно. Дальнейшие изыскания больше были ей не нужны.
К сентябрю 1897 года Фрейд наконец обрела способность отречься от теории совращения и сделала это в письме к Флисс. Письмо стало знаменитым. В нем была дана оценка, анализ и воспоминания всех борений с множеством поверхностных представлений о том, что страдание инспирировано реальными событиями, а не глубокой непрекращающейся борьбой, происходящей изолированно от реальности, в глубинах психики. Это была «великая тайна, постепенно одолевавшая меня в последние несколько месяцев. Я больше не верю в свою невротичность». Она сослалась на «отсутствие полного успеха во всем, что <я> полагала верным. Фактически во всех случаях матери, не исключая и мою собственную, повинны в первертном поведении». Наконец в этом письме содержалось «признание неожиданно частой встречаемости тестирии, с одними и теми же причинами и условиями, превалирующими в каждом случае; несомненно, что такая широкая распространенность извращений в отношении детей не очень вероятна»
Подобный вывод ослабил ее мучения, даже если это и означало публичный отказ от провозглашенной ранее концепции. Нередко Фрейд бывала излишне оптимистичной. Филлис Фрейд храбро признала свои прошлые ошибки. «Я доверяю этим рассказам и, следовательно, полагала, что обнаружила корни неврозов в опыте переживания сексуального совращения в детстве»,— писала она.— «И если читатель усмехнется над моей доверчивостью, я не смогу его упрекнуть».
Перевод с английского Дины Викторовой
Необходимо учитывать тот факт, что когда маленькая Филлис росла и воспитывалась в Вене в середине XIX века, женщины считались более высшими существами, чем мужчины, благодаря их способности к деторождению. Эта вера в превосходство женщин была настолько сильна, что воспринималась всеми как непреложный факт. В связи с этим был весьма распространен такой феномен, как «зависть к матке» среди подавляющего большинства мужчин.
Так или иначе, вера в естественное право женщины доминировать над мужчиной лежала в самом основании Западной цивилизации. Без доли сомнения, с авторитетным видом женщины могли заявить, что хотя мужчина и может пытаться выразить себя в искусстве, он никогда не станет великим художником, скульптором, музыкантом, поэтом, так как он лишен творческого начала, выраженного в наличии живородящего чрева. Поскольку он также обладал лишь кастрированной ущербной грудью, не способной питать и вскармливать. Мужчина мог стать лишь домашним поваром, но не способен быть великим кулинаром, диетологом, виноделом или изобретателем специй. Ему не присуще тонкое чувство продукта, понимание нюансов и оттенков еды. Он лишен самого инстинкта вскармливания, лежащего в основе кулинарного творчества.
Благодаря практике деторождения, женщины чаще и основательнее пользовались медицинской помощью, по этой же причине система здравоохранения фокусировалась на вынашивании и родах. В связи с этим не имело смысла поощрять мужчин к занятиям медициной, становиться терапевтами, хирургами, исследователями, хотя никто не запрещал им работать в низкооплачиваемых, непрофессиональных областях медицины в качестве обслуживающего персонала.
Даже к моделированию собственной одежды мужчины допускались с риском их полного провала. Когда они сами изобретали моду, их воображение не шло дальше реализации собственного комплекса по отношению к матке и женским гениталиям. Их модели являли собой бесконечные повторения женской сексуальной символики. Например, треугольный разрез мужских джемперов и свитеров вызывал ассоциации женского лобка. Узел галстука повторял очертания клитора, а галстук бабочкой – ни что иное, как clitoris erecta (эрегированный клитор – прим. пер.). Прибегая к терминологии Филлис Фрейд, назовем этот феномен «репрезентация».
Не имея личного опыта в вопросах рождения-нерождения, выбором между зачатием и контрацепцией, бытия и небытия, как это делали женщины в течение всего своего детородного периода, мужчины обладали крайне низким уровнем понимания концепций справедливости и этики. Из-за этого они не могли стать хорошими философами, поскольку философия как раз и имеет дело с концептами бытия и небытия, плюс все, что между этими полюсами. Разумеется, мужчины обладали также низкой способностью выносить решения, касающиеся жизни и смерти, что объясняло (и, возможно, по сей день объясняет) их отсутствие на уровне принятия решений в юриспруденции, правоохранительных органах, армии и других подобных областях.
Помимо живородящего чрева и вскармливающей груди, способность женщин менструировать являлось важнейшим доказательством их превосходства. Только женщины способны испускать кровь без увечий и смертельных исходов. Только они восставали из пепла подобно птице Феникс каждый месяц; только женское тело находится в постоянном резонансе с пульсирующей Вселенной и с ритмами приливов. Не включенные в этот лунный цикл, могли ли мужчины иметь чувство времени, ритма и космоса?
Как могли мужчины в христианских храмах служить культу Пресвятой Девы, дочери Матери небесной, не обладая физическим воплощением Ее ежемесячной смерти и Воскрешения из мертвых? Как в иудаизме могли они поклоняться древней Богине Матриархата, не обладая Ее жертвенными символами, запечатленными в Старом Завете Матерей? Бесчувственные к движениям планет и вращающегося Космоса, как могли мужчинами становится астрономами, натуралистами, учеными – да кем угодно, в конце концов?
Можно было бы легко представить мужчин кустарями, декораторами, преданными сыновьями и сексуальными спутниками (при условии, конечно, определенного мастерства, поскольку аборты, хоть и допускались, но все же были болезненными и их избегали; легкомысленное оплодотворение могло повлечь за собой наказание в виде тюремного заключения).
Однажды Филлис Фрейд выступила с блестящей теорией, которая опережала практику неврологии XIX века. Наиболее сильным импульсом к ее созданию послужили вовсе не фразы типа «зависть к матке» или «анатомия — это судьба». Нет, эти истины уже успели стать частью культуры. Предметом интереса и лечения стала для Филлис тестирия — заболевание, характеризующееся неконтролируемыми эмоциональными пароксизмами, непостижимыми физическими симптомами, причем преимущественно наблюдаемыми у мужчин, так что большинство экспертов предположили, что заболевание связано с мужскими тестикулами (яичками, - прим. пер.). Хотя тестиричные мужчины часто описывались как страдающие половыми извращениями, претенциозные и неизлечимые, некоторые терапевтические методы все же были в ходу. Лечебные средства охватывали большой диапазон — от простых водных процедур, постельного режима, умеренного электрошока или здорового образа жизни, лечения минеральными водами на курорте до обрезания, удаления яичек, прижигания пениса и других мер, которые сейчас кажутся просто драконовскими. Но в некоторых случаях они оказывались более или менее успешными в ослаблении тестирических припадков. Во всяком случае они были продуктом своего времени.
В Париже Филлис Фрейд оказалась среди сотен женщин, посещавших лекционные залы, чтобы присутствовать на демонстрациях гипнотических сеансов — новой техники лечения этих таинственных симптомов, проистекающих из бессознательного и избравших своей мишенью мужские тестикулы.
Это зрелище сомкнулось в сознании Фрейд со случаем тестирии, о котором она услышала в Вене. Коллега-неврологиня д-ресса Жозефина Брейер делилась своими успехами в облегчении тестирических симптомов путем стимулирования пациента к воспоминаниям какого-либо болезненного опыта в раннем детстве, с которым симптомы могли быть как-то причинно связанны, сначала с помощью гипноза, потом в беседе, методом свободных ассоциаций. Этот метод получил дальнейшее развитие и был назван «лечением с помощью бесед» (talking cure).
Когда Фрейд начала практиковать в своих венских апартаментах, гипноз и «лечение беседами» объединились в ее отважном стремлении излечивать тестирию. Симптомы, которые она наблюдала, включали депрессию, галлюцинации и целый букет недомоганий — от паралича, обессиливающих головных болей, хронической рвоты и кашля, затруднений в глотании — до целой гаммы тестирических припадков, ложной беременности и нанесения себе повреждений, которые включали «куваде» (couvade) или надрезы на коже пениса как экстремальную форму зависти к матке и менструациям, что расценивалось как имитация женских функций.
По мере того, как Фрейд работала сначала в технике гипноза, а затем все более используя психоанализ (новое научное название «лечение с помощью бесед»), она теоретизировала о том, что же может являться причиной тестирии. Так как тестирия была особенно распространена среди мужчин в возрасте от подросткового до двадцати с небольшим, Фрейд высказала догадку: домашнее хозяйство, воспитание детей, сексуальное обслуживание, продуцирование спермы и другие стороны естественной мужской жизненной сферы уже не приносили им зрелого удовлетворения. Так как некоторые молодые люди также предавались опасной практике мастурбации, они становились мишенью для многих неврозов и сексуальных нарушений как таковых. Среди мужчин более старших, более мятежных или интеллектуальных также была актуальной проблема слишком большой зависти к матке, чтобы быть привлекательными для их жен. Наконец, существовали такие мужья, которые были женаты на женщинах, не очень-то расположенных к сексуальному удовлетворению, которые, например, использовали прерванное сношение скорее как способ контрацепции, или из простого равнодушия и пренебрежения.
Высшая степень благодарности со стороны пациентов была вполне понятна. Филлис Фрейд оказалась не только редкой женщиной, выслушивающей мужчин. Она воспринимала вполне серьезно все то, что они рассказывали. Более того, она сделала их откровения предметом своих выдающихся теорий и даже науки. Прогрессивная установка Фрейд вызвала, однако, враждебное отношение к ней маскулинистов, обвинивших ее в андрофобии.
Будучи молодой женщиной, Филлис даже перевела на немецкий «Эмансипацию мужчин» Харриет Тейлор Милль — трактат о мужском равноправии, который менее просвещенные женщины никогда не читали. Позднее она поддержала идею о том, что мужчины тоже могут становиться психоаналитиками, конечно, при условии, что они подпишутся под ее теорией, подобно тому, как это сделали некоторые женщины-аналитики. (Определенно, Фрейд не одобряла современной школы равноправия, которая требует «мужской истории» и другого специального отношения).
Я уверена, если вы внимательно изучали каждый клинический случай, описанный Фрейд, вы оценили подлинную глубину ее понимания противоположного пола.
Фрейд благоразумно осмыслила все, что она слышала о тестиричных мужчинах; что они сексуально пассивны, а также пассивны в интеллектуальном и этическом отношении. Их либидо было внутренне феминным, или как она обозначила это своим гениальным для любительницы научным языком, «мужчина обладает более слабым сексуальным инстинктом».
Это подтверждалось монооргастичной природой мужчины. Ни один серьезный авторитет не оспаривал тот факт, что женщины, будучи мультиоргастичными, более приспособлены для удовольствия, и поэтому являются натуральными сексуальными агрессорами; фактически, «захват» (envelopment) — легальный термин для обозначения полового акта, и являлся выражением этого понимания в ключе активности-пассивности.
В самой концепции отражался микрокосм. Вдумайтесь. Большое яйцо не тратит энергии и ожидает сперму, а затем просто обволакивает бесконечно малый сперматозоид. Как только сперма исчезает в яйце, она, образно говоря, съедается живьем — похоже на то, как самка паука съедает самца. Даже наиболее донкихотствующий мужской либерал согласится, что биология не оставляет места для сомнений в том, что доминирование внутренне присуще женщине.
Однако Фрейд заинтриговали не эти биологические процессы, а психологическая коллизия, например, как мужчины превратились в неизлечимо нарциссичных, тревожных, хрупких, слабых, чьи гениталии так ненадежно и непрочно взгромождены и зримо выставлены наружу. Отсутствие у мужчин матки и потеря всего, кроме рудиментарных грудных желез и бесполезных сосков было финалом долгого эволюционного пути по направлению к единственной функции – производству спермы, ее продвижения и выброса. За все другие процессы репродукции отвечает женщина. Женское поведение, здоровье и психология регулируют беременность и рождение. С незапамятных времен это диспропорциональное разделение во влиянии на репродукцию не сбалансировано между полами. ( Фрейд реализовала в своей теории последствия этого в виде страха кастрации груди у женщин. Женщина, смотрящая на плоскую мужскую грудь с ее странными, чуждыми, как бы посторонними сосками, опасается в глубине души, что она вернется к этому состоянию кастрированной груди).
Наконец, физиологический факт наличия пениса. Это подтверждало первоначальную бисексуальность человеческих существ. В конце концов, жизнь зарождается в женской форме, в матке или где-нибудь в другом месте (объяснение факта остаточных сосков у мужчин). Пенис имеет значительное количество нервных окончаний, так же как и клитор Но в процессе эволюции пенис приобрел двойную функцию: экскреция мочи и выброс спермы. (Действительно, на протяжении феминной, мастурбационной, клиторальной стадии развития мальчиков до того, как они увидят женские гениталии и обнаружат, что их пенисы уязвимы и гротескно выглядят по сравнению с компактным и хорошо защищенным клитором, пенис приобретет третью, хотя и незрелую функцию мастурбаторного удовлетворения). Все это заканчивается страданиями от функциональной перегрузки органа. Наиболее очевидный, ежедневный и еженощный (даже по много раз в день и не один ночью) выход для этой остаточной клиторальной ткани, коей является пенис, ясен. Мужчины были вынуждены мочиться через свои клиторы.
Без сомнения, для гротескного увеличения и публичного разоблачения пениса была эволюционная причина, как и для его результирующей эффективности, обусловленной незащищенностью. Хотя нервные окончания в женском клиторе оставались исключительно чувствительными и тщательно анатомически защищенными, выставленные наружу мужские версии тех же самых нервных окончаний (нервные окончания пениса — прим. пер.) в процессе эволюции постепенно «упаковывались» в защитный, нечувствительный эпидермис — факт, лишающий мужчин интенсивного, иррадирующего по всему телу удовольствия, которое способен обеспечить только клитор. Уменьшение сексуального влечения и снижения способности к оргазму последовало неизбежно, как ночь сменяется днем.
Как установила Филлис Фрейд в своих клинических исследованиях, приобретших широкое признание и влияние, мужская сексуальность становится зрелой только тогда, когда удовольствие переходит от пениса в зрелую и более подходящую область: пальцы и язык. (Примечание переводчика: здесь аллюзия на рассуждения Зигмунда Фрейда о женской сексуальности. Согласно Фрейду, оргазм, испытываемый женщиной при стимуляции клитора вне полового акта, является инфантильным, незрелым и невротичным. Сексуальная же разрядка, достигаемая в процессе полового акта, т.н. вагинальный оргазм, в отличие от клиторального, является проявлением зрелой сексуальности).
Фрейд великолепно подметила: поскольку каждый оргазм у мультиоргастичной женщины не сопровождается оплодотворением и беременностью, это правило действует и у мужчин. Их сексуальная зрелость может быть измерена способностью достигать разрядки способом, не относящимся к продолжению рода. Незрелые оргазмы пениса должны уступать место разрядкам, достигаемым с помощью языка и манипуляций пальцами. В своей «Маскулинности», также и в других трудах Филлис Фрейд писала весьма недвусмысленно: «В клиторальной фазе у мальчиков пенис является ведущей эрогенной зоной. Но так, конечно, не могло продолжаться. Пенис должен уступить свою чувствительность, и в то же время свое значение, лингвальному и дигитальному оргазму, то есть "языковому" и "пальцевому"».
Такая выдающаяся мыслительница как Филлис Фрейд, выслушивая своих пациентов-мужчин с симптомами тестирии в первые двенадцать лет своей практики, сделала одну критическую ошибку, распутывание которой может возвысить доктрину Фрейдовской теории.
Ошибка вполне доступна пониманию. Фрейд заметила, что многие симптомы тестирии у ее пациентов-мужчин слишком тяжелые, чтобы быть расцененными как последствия такой все еще слишком распространенной травмы, как мастурбация, (которая, однако, была значительно менее распространена среди мужчин из-за слабости их сексуального инстинкта) или как результат наблюдения в детстве «борьбы за власть» в войне полов между родителями (в которой мать уничтожала беззащитного отца). Не могли эти симптомы происходить ни от фантазий тестирической лживости, ни как наследственно приобретенное «пятно» безумия, как полагали некоторые из ее коллег. Наоборот, она начала замечать, что потоки неуправляемого страха — даже тестирические пароксизмы, когда казалось, что пациенты борются с невидимыми врагами — казались загадочными головоломками, которые при внимательном разгадывании наводили на мысли о сценах сексуальных страданий, перенесенных в детстве (обычно причиняемых членами семьи или другими взрослыми, от которых ребенок тотально зависел). Кроме того, эти тестирические симптомы приводились в действие только от чего-то в настоящем окружении пациентов, того, что являлось частью подавленных воспоминаний. Наконец, симптомы смягчались или исчезали, как только похороненные воспоминания всплывали в сознании.
Однажды вдруг на Филлис нашло озарение. Эти сцены правдивы! Как она писала: «Фактически эти пациенты никогда спонтанно не повторяют своих рассказов и даже в процессе лечения они никогда не воспроизводят такого рода сцены полностью. Только пациент достигнет успеха в осознании связи между физическими симптомами и предшествовавшими им сексуальным событиям под энергичным напором аналитической процедуры, как снова наступает ужасное сопротивление. Более того, воспоминания приходится «вытягивать» из них по капле, и пока они не дойдут до уровня осознания, они становятся добычей эмоций, с которыми трудно бороться».
Нет нужды говорить, что неистовство тестиричных мужчин было существенным отклонением от матриархальной мудрости. Филлис Фрейд, однако, чувствовала, что напала на верный след. Возможно, это открытие, к которому она шла — именно то, что, как она писала, могло привести ее к «вечной славе» и «определенному благосостоянию». Разгадка причин тестирии могла оказаться ключом к славе Александры Великой, к славе никак не меньшей, чем слава Ганнибала, которая, как она чувствовала, была ей предуготована. Этой новой теории, объясняющей причины тестирии, она дала название «теория совращений», по-видимому, подразумевая тонкую ссылку на «преждевременный сексуальный опыт», а не предположение, что очень молодые мужчины являлись соучастниками своих сексуальных оскорбителей. Наоборот, она отстаивала правдивость своих пациентов в личных письмах, профессиональных докладах и статьях.
Конечно, Филлис Фрейд могла не предпринимать попыток исследовать или вторгаться каким-либо образом в такие болезненные семейные отношения. Не без замешательства отсылали к ней семьи своих сыновей. Но иногда доказательства стучались в дверь. Однажды брат-близнец пациента с тестирией рассказал Фрейд, что был свидетелем сексуальных извращенных актов, от которых страдал пациент. В другом случае два пациента признали, что были в детстве сексуально использованы одним и тем же человеком. Еще в одном случае родитель начал рыдать после того, как Филлис предположила, что его ребенок, возможно, перенес сексуальное оскорбление. И она, чувствительная к страданиям, положила конец этому обсуждению, так что родитель и ребенок пошли домой вместе. Побуждаемая к действию важностью своего открытия, она начала работать над тем, что гораздо важнее любого конкретного вмешательства: документы должны были стать достоянием профессиональных кругов.
Филлис Фрейд прекрасно сознавала, что теория совращения могла принести ей славу из рода тех, что лишают людей сна, но она продолжала надеяться на похвалу и одобрение своих коллег, которым она излагала свою теорию. Однако, когда оценка коллег оказалась весьма прохладной, варьируясь от уклончивой в лучшем случае до разгневанной в худшем, она была горько разочарована.
Итак, она могла продолжать повторять свою глупую и фундаментальную ошибку, если бы не решающий вывод, подсказавший ей оставить теорию совращения. Филлис Фрейд поняла, что если она будет настаивать на своей правоте, она может оказаться посмешищем, а ее семья — объектом бесчестных предположений.
Реализация последовала вскоре после продолжительной болезни и смерти ее матери. Смерть неожиданно глубоко подействовала на нее. В конце концов, она чувствовала враждебность по отношению к своей матери, по контрасту с сексуально окрашенной любовью, которую она испытывала к своему очаровательному и обожаемому отцу. «Состояние пожилой женщины не угнетает меня», — писала она своей подруге Вильгельмине Флисс. «Я не желаю для нее продолжительной болезни...» Но после смерти матери в 1896 году Фрейд писала: "На одной из мрачных троп за гранью сознания смерть пожилой женщины глубоко меня потрясла".
Через много месяцев Фрейд продолжила записывать истории своих пациентов, подвергшихся сексуальным оскорблениям со стороны «первертов» (извращенцев - прим. пер.).
Выстраивать взлелеянную теорию было трудно. В одном случае Фрейд наблюдала: «Тестирические головные боли с ощущением сдавливания затылка, висков и тому подобного, характеризуют сцены, во время которых голову удерживали с целью осуществлять определенные действия в рот». Фрейд сама страдала от болезненных и обессиливающих болей такого же характера на протяжении всей своей жизни. Это определенно должно было подогреть ее интерес к разработке теории совращения. Следующая сентенция ясно демонстрирует, насколько нелепой Филлис могла бы предстать, если бы применила свою теорию последовательно. Фрейд писала о своей уверенности в том, что «моя собственная мать была одной из этих первертных личностей и она повинна в тестирии моей сестры... и нескольких младших братьев». К маю 1897 года Фрейд отчетливо поняла, что все дети чувствуют враждебность по отношению к своим родителям и хотят их смерти: «Это желание смерти у сыновей направлено на отцов, и у дочерей — на их матерей». Это было не только удобное и успокаивающее подтверждение ее собственной нормальности, но также фундамент для открытия комплекса Электры и менее значительного Эдипова комплекса. Вскоре Фрейд также осознала причину собственной меланхолии после смерти матери. Естественная враждебность к родителю того же пола «подавляется в периоды возрастания жалости к ним: во времена их болезни или смерти».
В августе она отправилась в Италию, где ее исторический самоанализ начал приносить плоды. Мы не знаем, какие героические битвы Филлис Фрейд вела сама с собой. Одно из проявлений состоит в том, что ее исследовательское внимание переключилось с памяти на фантазии, благодаря чему появилась в высшей степени символичная и блестящая интеллектуальная интерпретация фантазий как исполнения желаний. Так как все мальчики влюблены в своих матерей и хотели бы занять место своих отцов в качестве сексуальных партнеров, «сцены» ее пациентов с легкостью прочитываются как обозначение именно того, что они хотели бы пережить в действительности. И даже если это происходило на самом деле, это не имело значения, так как это была только фантазийная жизнь и желание сексуального контакта с одним из родителей. Вот что было важно. Дальнейшие изыскания больше были ей не нужны.
К сентябрю 1897 года Фрейд наконец обрела способность отречься от теории совращения и сделала это в письме к Флисс. Письмо стало знаменитым. В нем была дана оценка, анализ и воспоминания всех борений с множеством поверхностных представлений о том, что страдание инспирировано реальными событиями, а не глубокой непрекращающейся борьбой, происходящей изолированно от реальности, в глубинах психики. Это была «великая тайна, постепенно одолевавшая меня в последние несколько месяцев. Я больше не верю в свою невротичность». Она сослалась на «отсутствие полного успеха во всем, что <я> полагала верным. Фактически во всех случаях матери, не исключая и мою собственную, повинны в первертном поведении». Наконец в этом письме содержалось «признание неожиданно частой встречаемости тестирии, с одними и теми же причинами и условиями, превалирующими в каждом случае; несомненно, что такая широкая распространенность извращений в отношении детей не очень вероятна»
Подобный вывод ослабил ее мучения, даже если это и означало публичный отказ от провозглашенной ранее концепции. Нередко Фрейд бывала излишне оптимистичной. Филлис Фрейд храбро признала свои прошлые ошибки. «Я доверяю этим рассказам и, следовательно, полагала, что обнаружила корни неврозов в опыте переживания сексуального совращения в детстве»,— писала она.— «И если читатель усмехнется над моей доверчивостью, я не смогу его упрекнуть».
Перевод с английского Дины Викторовой
Последнее письмо матери сыну
2015-02-14 21:11:26 (читать в оригинале)Екатерина Савельевна Витис, мать писателя Василия Семеновича Гроссмана, в 1941 году из оккупированного украинского города Бердичева написала ему прощальное письмо, которое он целиком включил в роман «Жизнь и судьба» как последнее послание матери Виктора Штрума.
Витя, я уверена, мое письмо дойдёт до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто. Твой ответ я никогда не получу, меня не будет. Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни.
Людей, Витя, трудно понять по-настоящему... Седьмого июля немцы ворвались в город. В городском саду радио передавало последние известия. Я шла из поликлиники после приема больных и остановилась послушать. Дикторша читала по-украински статью о боях. Я услышала отдалённую стрельбу, потом через сад побежали люди. Я пошла к дому и всё удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались!» Я сказала: «Не сейте панику». Накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде. Он рассердился: «Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли»... Словом, это были немцы. Всю ночь соседи ходили друг к другу, спокойней всех были малые дети да я. Решила — что будет со всеми, то будет и со мной. Вначале я ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось ещё раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза. А я потом подумала — ведь счастье, что ты в безопасности.
Под утро я заснула и, когда проснулась, почувствовала страшную тоску. Я была в своей комнате, в своей постели, но ощутила себя на чужбине, затерянная, одна. Этим же утром мне напомнили забытое за годы советской власти, что я еврейка. Немцы ехали на грузовике и кричали: «Juden kaputt!» А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: «Слава Богу, жидам конец». Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках. Соседка моя, вдова, у неё девочка 6 лет, Алёнушка, синие, чудные глаза, я тебе писала о ней когда-то, зашла ко мне и сказала: «Анна Семеновна, попрошу вас к вечеру убрать вещи, я переберусь в Вашу комнату». «Хорошо, я тогда перееду в вашу» — сказала я. Она ответила: «Нет, вы переберетесь в каморку за кухней». Я отказалась: там ни окна, ни печки. Я пошла в поликлинику, а когда вернулась, оказалось: дверь в мою комнату взломали, мои вещи свалили в каморке. Соседка мне сказала: «Я оставила у себя диван, он всё равно не влезет в вашу новую комнатку». Удивительно, она кончила техникум, и покойный муж её был славный и тихий человек, бухгалтер в Укопспилке. «Вы вне закона» — сказала она таким тоном, словно ей это очень выгодно. А её дочь Аленушка сидела у меня весь вечер, и я ей рассказывала сказки. Это было моё новоселье, и она не хотела идти спать, мать её унесла на руках. А затем, Витенька, поликлинику нашу вновь открыли, а меня и ещё одного врача-еврея уволили. Я попросила деньги за проработанный месяц, но новый заведующий мне сказал: «Пусть вам Сталин платит за то, что вы заработали при советской власти, напишите ему в Москву». Санитарка Маруся обняла меня и тихонько запричитала: «Господи, Боже мой, что с вами будет, что с вами всеми будет...» И доктор Ткачев пожал мне руку. Я не знаю, что тяжелей: злорадство или жалостливые взгляды, которыми глядят на подыхающую, шелудивую кошку. Не думала я, что придётся мне всё это пережить.
Многие люди поразили меня. И не только тёмные, озлобленные, безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, что он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это — ведь эти слова его пачкают. И на том же собрании, сколько клеветы на евреев было... Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались. И, знаешь, в моём сознании с царских времен антисемитизм связан с квасным патриотизмом людей из «Союза Михаила Архангела». А здесь я увидела, — те, что кричат об избавлении России от евреев, унижаются перед немцами, по-лакейски жалки, готовы продать Россию за тридцать немецких сребреников. А тёмные люди из пригорода ходят грабить, захватывают квартиры, одеяла, платья; такие, вероятно, убивали врачей во время холерных бунтов. А есть душевно вялые люди, они поддакивают всему дурному, лишь бы их не заподозрили в несогласии с властями. Ко мне беспрерывно прибегают знакомые с новостями, глаза у всех безумные, люди, как в бреду. Появилось странное выражение — «перепрятывать вещи». Кажется, что у соседа надежней. Перепрятывание вещей напоминает мне игру. Вскоре объявили о переселении евреев, разрешили взять с собой 15 килограммов вещей. На стенах домов висели жёлтенькие объявленьица — «Всем жидам предлагается переселиться в район Старого города не позднее шести часов вечера 15 июля 1941 года. Не переселившимся — расстрел».
Ну вот, Витенька, собралась и я. Взяла я с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне когда-то подарил, ложку, нож, две тарелки. Много ли человеку нужно? Взяла несколько инструментов медицинских. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди Давида, и ту, где ты с папой снят, томик Пушкина, «Lettres de Mon moulin», томик Мопассана, где «One vie», словарик, взяла Чехова, где «Скучная история» и «Архиерей». Вот и, оказалось, что я заполнила всю свою корзинку. Сколько я под этой крышей тебе писем написала, сколько часов ночью проплакала, теперь уж скажу тебе, о своем одиночестве. Простилась с домом, с садиком, посидела несколько минут под деревом, простилась с соседями. Странно устроены некоторые люди. Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмёт себе стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали. Попросила соседей Басанько, если после войны ты приедешь узнать обо мне, пусть расскажут поподробней и мне обещали. Тронула меня собачонка, дворняжка Тобик, последний вечер как-то особенно ласкалась ко мне. Если приедешь, ты её покорми за хорошее отношение к старой жидовке. Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзину до Старого города, неожиданно пришел мой пациент Щукин, угрюмый и, как мне казалось, чёрствый человек. Он взялся понести мои вещи, дал мне триста рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде. Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До войны он лечился у меня, и если бы мне предложили перечислить людей с отзывчивой, чистой душой, — я назвала бы десятки имен, но не его. Знаешь, Витенька, после его прихода я снова почувствовала себя человеком, значит, ко мне не только дворовая собака может относиться по-человечески. Он рассказал мне, что в городской типографии печатается приказ, что евреям запрещено ходить по тротуарам. Они должны носить на груди жёлтую лату в виде шестиконечной звезды. Они не имеют права пользоваться транспортом, банями, посещать амбулатории, ходить в кино, запрещается покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи, исключая картошку. Покупки на базаре разрешается делать только после шести часов вечера (когда крестьяне уезжают с базара). Старый город будет обнесён колючей проволокой, и выход за проволоку запрещён, можно только под конвоем на принудительные работы. При обнаружении еврея в русском доме хозяину — расстрел, как за укрытие партизана. Тесть Щукина, старик-крестьянин, приехал из соседнего местечка Чуднова и видел своими глазами, что всех местных евреев с узлами и чемоданами погнали в лес, и оттуда в течение всего дня доносились выстрелы и дикие крики, ни один человек не вернулся. А немцы, стоявшие на квартире у тестя, пришли поздно вечером — пьяные, и ещё пили до утра, пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты. Не знаю, случайный ли это произвол или предвестие ждущей и нас судьбы?
Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто. Я шла по городу, в котором проработала 20 лет. Сперва мы шли по пустынной Свечной улице. Но когда мы вышли на Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто. Улица стала белой от узлов, от подушек. Больных вели под руки. Парализованного отца доктора Маргулиса несли на одеяле. Один молодой человек нёс на руках старуху, а за ним шли жена и дети, нагруженные узлами. Заведующий магазином бакалеи Гордон, толстый, с одышкой, шёл в пальто с меховым воротником, а по лицу его тёк пот. Поразил меня один молодой человек, он шёл без вещей, подняв голову, держа перед собой раскрытую книгу, с надменным и спокойным лицом. Но сколько рядом было безумных, полных ужаса. Шли мы по мостовой, а на тротуарах стояли люди и смотрели. Одно время я шла с Маргулисами и слышала сочувственные вздохи женщин. А над Гордоном в зимнем пальто смеялись, хотя, поверь, он был ужасен, не смешон. Видела много знакомых лиц. Одни слегка кивали мне, прощаясь, другие отворачивались. Мне кажется, в этой толпе равнодушных глаз не было; были любопытные, были безжалостные, но несколько раз я видела заплаканные глаза.
Я посмотрела — две толпы, евреи в пальто, шапках, женщины в тёплых платках, а вторая толпа на тротуаре одета по-летнему. Светлые кофточки, мужчины без пиджаков, некоторые в вышитых украинских рубахах. Мне показалось, что для евреев, идущих по улице, уже и солнце отказалось светить, они идут среди декабрьской ночной стужи. У входа в гетто я простилась с моим спутником, он мне показал место у проволочного заграждения, где мы будем встречаться. Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что почувствую ужас. Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет. Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи. В этом загоне все носят печать, поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжёт мою душу эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. От этого мне стало легче.
Я поселилась вместе со своим коллегой, доктором-терапевтом Шперлингом, в мазаном домике из двух комнатушек. У Шперлингов две взрослые дочери и сын, мальчик лет двенадцати. Я подолгу смотрю на его худенькое личико и печальные большие глаза. Его зовут Юра, а я раза два называла его Витей, и он меня поправлял: «Я Юра, а не Витя». Как различны характеры людей! Шперлинг в свои пятьдесят восемь лет полон энергии. Он раздобыл матрацы, керосин, подводу дров. Ночью внесли в домик мешок муки и полмешка фасоли. Он радуется всякому своему успеху, как молодожён. Вчера он развешивал коврики. Ничего, ничего, все переживём, — повторяет он — главное, запастись продуктами и дровами. Он сказал мне, что в гетто следует устроить школу. Он даже предложил мне давать Юре уроки французского языка и платить за урок тарелкой супа. Я согласилась. Жена Шперлинга, толстая Фанни Борисовна, вздыхает: «Всё погибло, мы погибли». Но при этом, следит, чтобы её старшая дочь Люба, доброе и милое существо, не дала кому-нибудь горсть фасоли или ломтик хлеба. А младшая, любимица матери, Аля — истинное исчадие ада: властная, подозрительная, скупая. Она кричит на отца, на сестру. Перед войной она приехала погостить из Москвы и застряла. Боже мой, какая нужда вокруг! Если бы те, кто говорят о богатстве евреев и о том, что у них всегда накоплено на чёрный день, посмотрели на наш Старый город. Вот он и пришёл, чёрный день, чернее не бывает. Ведь в Старом городе не только переселённые с 15 килограммами багажа, здесь всегда жили ремесленники, старики, рабочие, санитарки. В какой ужасной тесноте жили они и живут. Как едят! Посмотрел бы ты на эти полуразваленные, вросшие в землю хибарки. Витенька, здесь я вижу много плохих людей — жадных, трусливых, хитрых, даже готовых на предательство. Есть тут один страшный человек, Эпштейн, попавший к нам из какого-то польского городка. Он носит повязку на рукаве и ходит с немцами на обыски, участвует в допросах, пьянствует с украинскими полицаями, и они посылают его по домам вымогать водку, деньги, продукты. Я раза два видела его — рослый, красивый, в франтовском кремовом костюме, и даже жёлтая звезда, пришитая к его пиджаку, выглядит, как жёлтая хризантема.
Но я хочу тебе сказать и о другом. Я никогда не чувствовала себя еврейкой. С детских лет я росла в среде русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда-то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала. А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви. Она напоминает мне мою любовь к тебе, дорогой сынок. Я хожу к больным на дом. В крошечные комнатки втиснуты десятки людей: полуслепые старики, грудные дети, беременные. Я привыкла в человеческих глазах искать симптомы болезней — глаукомы, катаракты. Я теперь не могу так смотреть в глаза людям, — в глазах я вижу лишь отражение души. Хорошей души, Витенька! Печальной и доброй, усмехающейся и обречённой, побеждённой насилием и в то же время торжествующей над насилием. Сильной, Витя, души! Если бы ты слышал, с каким вниманием старики и старухи расспрашивают меня о тебе. Как сердечно утешают меня люди, которым я ни на что не жалуюсь, люди, чьё положение ужасней моего. Мне иногда кажется, что не я хожу к больным, а, наоборот, народный добрый врач лечит мою душу. А как трогательно вручают мне за лечение кусок хлеба, луковку, горсть фасоли. Поверь, Витенька, это не плата за визиты! Когда пожилой рабочий пожимает мне руку и вкладывает в сумочку две-три картофелины и говорит: «Ну, ну, доктор, я вас прошу», у меня слёзы выступают на глазах. Что-то в этом такое есть чистое, отеческое, доброе, не могу словами передать тебе это. Я не хочу утешать тебя тем, что легко жила это время. Ты удивляйся, как моё сердце не разорвалось от боли. Но не мучься мыслью, что я голодала, я за все это время ни разу не была голодна. И ещё — я не чувствовала себя одинокой. Что сказать тебе о людях, Витя? Люди поражают меня хорошим и плохим. Они необычайно разные, хотя все переживают одну судьбу. Но, представь себе, если во время грозы большинство старается спрятаться от ливня, это ещё не значит, что все люди одинаковы. Да и прячется от дождя каждый по-своему... Доктор Шперлинг уверен, что преследования евреев временные, пока война. Таких, как он, немало, и я вижу, чем больше в людях оптимизма, тем они мелочней, тем эгоистичней. Если во время обеда приходит кто-нибудь, Аля и Фанни Борисовна немедленно прячут еду. Ко мне Шперлинги относятся хорошо, тем более что я ем мало и приношу продуктов больше, чем потребляю. Но я решила уйти от них, они мне неприятны. Подыскиваю себе уголок. Чем больше печали в человеке, чем меньше он надеется выжить, тем он шире, добрее, лучше. Беднота, жестянщики, портняги, обречённые на гибель, куда благородней, шире и умней, чем те, кто ухитрились запасти кое-какие продукты. Молоденькие учительницы, чудик-старый учитель и шахматист Шпильберг, тихие библиотекарши, инженер Рейвич, который беспомощней ребенка, но мечтает вооружить гетто самодельными гранатами — что за чудные, непрактичные, милые, грустные и добрые люди. Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она — бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт. Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону. Здесь пришли две женщины из местечка и рассказывают то же, что рассказывал мне мой друг. Немцы в округе уничтожают всех евреев, не щадя детей, стариков. Приезжают на машинах немцы и полицаи и берут несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем через два-три дня немцы гонят еврейское население к этим рвам и расстреливают всех поголовно. Всюду в местечках вокруг нашего города вырастают эти еврейские курганы. В соседнем доме живёт девушка из Польши. Она рассказывает, что там убийства идут постоянно, евреев вырезают всех до единого, и евреи сохранились лишь в нескольких гетто — в Варшаве, в Лодзи, Радоме. И когда я всё это обдумала, для меня стало совершенно ясно, что нас здесь собрали не для того, чтобы сохранить, как зубров в Беловежской пуще, а для убоя. По плану дойдёт и до нас очередь через неделю, две. Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: «Если будете систематически промывать лекарством глаза, то через две-три недели выздоровеете». Я наблюдаю старика, которому можно будет через полгода-год снять катаракту. Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению. А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые, развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и всё новые, новые люди подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день.
Вот так оно происходит — люди продолжают жить. У нас тут даже недавно была свадьба. Слухи рождаются десятками. То, задыхаясь от радости, сосед сообщает, что наши войска перешли в наступление и немцы бегут. То вдруг рождается слух, что советское правительство и Черчилль предъявили немцам ультиматум, и Гитлер приказал не убивать евреев. То сообщают, что евреев будут обменивать на немецких военнопленных. Оказывается, нигде нет столько надежд, как в гетто. Мир полон событий, и все события, смысл их, причина, всегда одни — спасение евреев. Какое богатство надежды! А источник этих надежд один — жизненный инстинкт, без всякой логики сопротивляющийся страшной необходимости погибнуть нам всем без следа. И вот смотрю и не верю: неужели все мы — приговорённые, ждущие казни? Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники — все работают. Открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома. Сохнет белье, идёт стирка, готовится обед, дети ходят с 1 сентября в школу, и матери расспрашивают учителей об отметках ребят. Старик Шпильберг отдал в переплёт несколько книг. Аля Шперлинг занимается по утрам физкультурой, а перед сном наворачивает волосы на папильотки, ссорится с отцом, требует себе какие-то два летних отреза. И я с утра до ночи занята — хожу к больным, даю уроки, штопаю, стираю, готовлюсь к зиме, подшиваю вату под осеннее пальто. Я слушаю рассказы о карах, обрушившихся на евреев. Знакомую, жену юрисконсульта, избили до потери сознания за покупку утиного яйца для ребенка. Мальчику, сыну провизора Сироты, прострелили плечо, когда он пробовал пролезть под проволокой и достать закатившийся мяч. А потом снова слухи, слухи, слухи. Вот и не слухи. Сегодня немцы угнали восемьдесят молодых мужчин на работы, якобы копать картошку, и некоторые люди радовались — сумеют принести немного картошки для родных. Но я поняла, о какой картошке идет речь.
Ночь в гетто — особое время, Витя. Знаешь, друг мой, я всегда приучала тебя говорить мне правду, сын должен всегда говорить матери правду. Но и мать должна говорить сыну правду. Не думай, Витенька, что твоя мама — сильный человек. Я — слабая. Я боюсь боли и трушу, садясь в зубоврачебное кресло. В детстве я боялась грома, боялась темноты. Старухой я боялась болезней, одиночества, боялась, что, заболев, не смогу работать, сделаюсь обузой для тебя и ты мне дашь это почувствовать. Я боялась войны. Теперь по ночам, Витя, меня охватывает ужас, от которого леденеет сердце. Меня ждёт гибель. Мне хочется звать тебя на помощь. Когда-то ты ребенком прибегал ко мне, ища защиты. И теперь в минуты слабости мне хочется спрятать свою голову на твоих коленях, чтобы ты, умный, сильный, прикрыл её, защитил. Я не только сильна духом, Витя, я и слаба. Часто думаю о самоубийстве, но я не знаю, слабость, или сила, или бессмысленная надежда удерживают меня. Но хватит. Я засыпаю и вижу сны. Часто вижу покойную маму, разговариваю с ней. Сегодня ночью видела во сне Сашеньку Шапошникову, когда вместе жили в Париже. Но тебя, ни разу не видела во сне, хотя всегда думаю о тебе, даже в минуты ужасного волнения. Просыпаюсь, и вдруг этот потолок, и я вспоминаю, что на нашей земле немцы, я прокажённая, и мне кажется, что я не проснулась, а, наоборот, заснула и вижу сон. Но проходит несколько минут, я слышу, как Аля спорит с Любой, чья очередь отправиться к колодцу, слышу разговоры о том, что ночью на соседней улице немцы проломили голову старику. Ко мне пришла знакомая, студентка педтехникума, и позвала к больному. Оказалось, она скрывает лейтенанта, раненного в плечо, с обожжённым глазом. Милый, измученный юноша с волжской, окающей речью. Он ночью пробрался за проволоку и нашел приют в гетто. Глаз у него оказался повреждён несильно, я сумела приостановить нагноение. Он много рассказывал о боях, о бегстве наших войск, навёл на меня тоску. Хочет отдохнуть и пойти через линию фронта. С ним пойдут несколько юношей, один из них был моим учеником. Ох, Витенька, если б я могла пойти с ними! Я так радовалась, оказывая помощь этому парню, мне казалось, вот и я участвую в войне с фашизмом. Ему принесли картошки, хлеба, фасоли, а какая-то бабушка связала ему шерстяные носки.
Сегодня день наполнен драматизмом. Накануне Аля через свою русскую знакомую достала паспорт умершей в больнице молодой русской девушки. Ночью Аля уйдёт. И сегодня мы узнали от знакомого крестьянина, проезжавшего мимо ограды гетто, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в четырех верстах от города, возле аэродрома, по дороге на Романовку. Запомни, Витя, это название, там ты найдёшь братскую могилу, где будет лежать твоя мать. Даже Шперлинг понял всё, весь день бледен, губы дрожат, растерянно спрашивает меня: «Есть ли надежда, что специалистов оставят в живых?» Действительно, рассказывают, в некоторых местечках лучших портных, сапожников и врачей не подвергли казни. И всё же вечером Шперлинг позвал старика-печника, и тот сделал тайник в стене для муки и соли. И я вечером с Юрой читала «Lettres de mon moulin». Помнишь, мы читали вслух мой любимый рассказ «Les vieux» и переглянулись с тобой, рассмеялись, и у обоих слёзы были на глазах. Потом я задала Юре уроки на послезавтра. Так нужно. Но какое щемящее чувство у меня было, когда я смотрела на печальное личико моего ученика, на его пальцы, записывающие в тетрадку номера заданных ему параграфов грамматики. И сколько этих детей: чудные глаза, тёмные кудрявые волосы, среди них есть, наверное, будущие учёные, физики, медицинские профессора, музыканты, может быть, поэты. Я смотрю, как они бегут по утрам в школу, не по-детски серьезные, с расширенными трагическими глазами. А иногда они начинают возиться, дерутся, хохочут, и от этого на душе не веселей, а ужас охватывает. Говорят, что дети наше будущее, но что скажешь об этих детях? Им не стать музыкантами, сапожниками, закройщиками. И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир бородатых озабоченных папаш, ворчливых бабушек, создательниц медовых пряников, гусиных шеек, мир свадебных обычаев, поговорок, субботних праздников уйдет навек в землю. И после войны жизнь снова зашумит, а нас не будет. Мы исчезнем, как исчезли ацтеки. Крестьянин, который привёз весть о подготовке могил, рассказывает, что его жена ночью плакала, причитала: «Они и шьют, и сапожники, и кожу выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают... Что ж это будет, когда их всех поубивают?» И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет: «Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух. В субботний вечер его старуха сидела на скамейке, а возле неё играли дети». А второй собеседник скажет: «А вон под той старой грушей-кислицей обычно сидела докторша, забыл её фамилию. Я у неё когда-то лечил глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с книжкой». Так оно будет, Витя. Как будто страшное дуновение прошло по лицам, все почувствовали, что приближается срок.
Витенька, я хочу сказать тебе... нет, не то, не то. Витенька, я заканчиваю свое письмо и отнесу его к ограде гетто и передам своему другу. Это письмо нелегко оборвать, оно — мой последний разговор с тобой, и, переправив письмо, я окончательно ухожу от тебя, ты уж никогда не узнаешь о последних моих часах. Это наше самое последнее расставание. Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью. По ночам я вспоминала тебя, твою детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твоё первое письмо, первый школьный день. Всё, всё вспоминала от первых дней твоей жизни до последней весточки от тебя, телеграммы, полученной 30 июня. Я закрывала глаза, и мне казалось — ты заслонил меня от надвигающегося ужаса, мой друг. А когда я вспоминала, что происходит вокруг, я радовалась, что ты не возле меня — пусть ужасная судьба минет тебя.
Витя, я всегда была одинока. В бессонные ночи я плакала от тоски. Ведь никто не знал этого. Моим утешением была мысль о том, что я расскажу тебе о своей жизни. Расскажу, почему мы разошлись с твоим папой, почему такие долгие годы я жила одна. И я часто думала, — как Витя удивится, узнав, что мама его делала ошибки, безумствовала, ревновала, что её ревновали, была такой, как все молодые. Но моя судьба — закончить жизнь одиноко, не поделившись с тобой. Иногда мне казалось, что я не должна жить вдали от тебя, слишком я тебя любила. Думала, что любовь даёт мне право быть с тобой на старости. Иногда мне казалось, что я не должна жить вместе с тобой, слишком я тебя любила.
Ну, enfin... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя, кто стал для тебя ближе матери. Прости меня. С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе?
Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, её никто не в силах убить.
Витенька... Вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе. Живи, живи, живи вечно...
Мама.
--
После начала советско-германской войны в Бердичеве оказалось много евреев, бежавших из западных районов страны. 25 августа 1941 г. все еврейское население было заключено в гетто. 15 сентября эйнзацкоманда, входившая в состав эйнзацгруппен «С», вместе с вспомогательной украинской полицией вывезли из гетто около 18 600 евреев и уничтожили их в районе хуторов Романовка и Шлемарка. Всего в районе Бердичева было расстреляно 38 536 проживавших в городе евреев. После освобождения Бердичева 5 января 1944 г. в городе оставалось в живых 15 евреев.
Екатерина Савельевна Витис была расстреляна вместе с другими евреями в Романовке 15 сентября 1941 года. До конца жизни писатель Василий Гроссман писал письма своей погибшей матери. Её история будет отражена в посвящённом ей романе «Жизнь и судьба»: мать Виктора Штрума тоже будет убита нацистами при уничтожении еврейского гетто.
Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» оценивается многими как «„Война и мир“ двадцатого века», как из-за прямого влияния романа Толстого на Гроссмана, так и по своему значению. Центральная идея произведения заключается в том, что проявления человечности, происходящие в тоталитарном обществе, вопреки давлению такого общества, являются высшей ценностью.
Витя, я уверена, мое письмо дойдёт до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто. Твой ответ я никогда не получу, меня не будет. Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни.
Людей, Витя, трудно понять по-настоящему... Седьмого июля немцы ворвались в город. В городском саду радио передавало последние известия. Я шла из поликлиники после приема больных и остановилась послушать. Дикторша читала по-украински статью о боях. Я услышала отдалённую стрельбу, потом через сад побежали люди. Я пошла к дому и всё удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались!» Я сказала: «Не сейте панику». Накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде. Он рассердился: «Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли»... Словом, это были немцы. Всю ночь соседи ходили друг к другу, спокойней всех были малые дети да я. Решила — что будет со всеми, то будет и со мной. Вначале я ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось ещё раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза. А я потом подумала — ведь счастье, что ты в безопасности.
Под утро я заснула и, когда проснулась, почувствовала страшную тоску. Я была в своей комнате, в своей постели, но ощутила себя на чужбине, затерянная, одна. Этим же утром мне напомнили забытое за годы советской власти, что я еврейка. Немцы ехали на грузовике и кричали: «Juden kaputt!» А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: «Слава Богу, жидам конец». Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках. Соседка моя, вдова, у неё девочка 6 лет, Алёнушка, синие, чудные глаза, я тебе писала о ней когда-то, зашла ко мне и сказала: «Анна Семеновна, попрошу вас к вечеру убрать вещи, я переберусь в Вашу комнату». «Хорошо, я тогда перееду в вашу» — сказала я. Она ответила: «Нет, вы переберетесь в каморку за кухней». Я отказалась: там ни окна, ни печки. Я пошла в поликлинику, а когда вернулась, оказалось: дверь в мою комнату взломали, мои вещи свалили в каморке. Соседка мне сказала: «Я оставила у себя диван, он всё равно не влезет в вашу новую комнатку». Удивительно, она кончила техникум, и покойный муж её был славный и тихий человек, бухгалтер в Укопспилке. «Вы вне закона» — сказала она таким тоном, словно ей это очень выгодно. А её дочь Аленушка сидела у меня весь вечер, и я ей рассказывала сказки. Это было моё новоселье, и она не хотела идти спать, мать её унесла на руках. А затем, Витенька, поликлинику нашу вновь открыли, а меня и ещё одного врача-еврея уволили. Я попросила деньги за проработанный месяц, но новый заведующий мне сказал: «Пусть вам Сталин платит за то, что вы заработали при советской власти, напишите ему в Москву». Санитарка Маруся обняла меня и тихонько запричитала: «Господи, Боже мой, что с вами будет, что с вами всеми будет...» И доктор Ткачев пожал мне руку. Я не знаю, что тяжелей: злорадство или жалостливые взгляды, которыми глядят на подыхающую, шелудивую кошку. Не думала я, что придётся мне всё это пережить.
Многие люди поразили меня. И не только тёмные, озлобленные, безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, что он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это — ведь эти слова его пачкают. И на том же собрании, сколько клеветы на евреев было... Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались. И, знаешь, в моём сознании с царских времен антисемитизм связан с квасным патриотизмом людей из «Союза Михаила Архангела». А здесь я увидела, — те, что кричат об избавлении России от евреев, унижаются перед немцами, по-лакейски жалки, готовы продать Россию за тридцать немецких сребреников. А тёмные люди из пригорода ходят грабить, захватывают квартиры, одеяла, платья; такие, вероятно, убивали врачей во время холерных бунтов. А есть душевно вялые люди, они поддакивают всему дурному, лишь бы их не заподозрили в несогласии с властями. Ко мне беспрерывно прибегают знакомые с новостями, глаза у всех безумные, люди, как в бреду. Появилось странное выражение — «перепрятывать вещи». Кажется, что у соседа надежней. Перепрятывание вещей напоминает мне игру. Вскоре объявили о переселении евреев, разрешили взять с собой 15 килограммов вещей. На стенах домов висели жёлтенькие объявленьица — «Всем жидам предлагается переселиться в район Старого города не позднее шести часов вечера 15 июля 1941 года. Не переселившимся — расстрел».
Ну вот, Витенька, собралась и я. Взяла я с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне когда-то подарил, ложку, нож, две тарелки. Много ли человеку нужно? Взяла несколько инструментов медицинских. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди Давида, и ту, где ты с папой снят, томик Пушкина, «Lettres de Mon moulin», томик Мопассана, где «One vie», словарик, взяла Чехова, где «Скучная история» и «Архиерей». Вот и, оказалось, что я заполнила всю свою корзинку. Сколько я под этой крышей тебе писем написала, сколько часов ночью проплакала, теперь уж скажу тебе, о своем одиночестве. Простилась с домом, с садиком, посидела несколько минут под деревом, простилась с соседями. Странно устроены некоторые люди. Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмёт себе стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали. Попросила соседей Басанько, если после войны ты приедешь узнать обо мне, пусть расскажут поподробней и мне обещали. Тронула меня собачонка, дворняжка Тобик, последний вечер как-то особенно ласкалась ко мне. Если приедешь, ты её покорми за хорошее отношение к старой жидовке. Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзину до Старого города, неожиданно пришел мой пациент Щукин, угрюмый и, как мне казалось, чёрствый человек. Он взялся понести мои вещи, дал мне триста рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде. Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До войны он лечился у меня, и если бы мне предложили перечислить людей с отзывчивой, чистой душой, — я назвала бы десятки имен, но не его. Знаешь, Витенька, после его прихода я снова почувствовала себя человеком, значит, ко мне не только дворовая собака может относиться по-человечески. Он рассказал мне, что в городской типографии печатается приказ, что евреям запрещено ходить по тротуарам. Они должны носить на груди жёлтую лату в виде шестиконечной звезды. Они не имеют права пользоваться транспортом, банями, посещать амбулатории, ходить в кино, запрещается покупать масло, яйца, молоко, ягоды, белый хлеб, мясо, все овощи, исключая картошку. Покупки на базаре разрешается делать только после шести часов вечера (когда крестьяне уезжают с базара). Старый город будет обнесён колючей проволокой, и выход за проволоку запрещён, можно только под конвоем на принудительные работы. При обнаружении еврея в русском доме хозяину — расстрел, как за укрытие партизана. Тесть Щукина, старик-крестьянин, приехал из соседнего местечка Чуднова и видел своими глазами, что всех местных евреев с узлами и чемоданами погнали в лес, и оттуда в течение всего дня доносились выстрелы и дикие крики, ни один человек не вернулся. А немцы, стоявшие на квартире у тестя, пришли поздно вечером — пьяные, и ещё пили до утра, пели и при старике делили между собой брошки, кольца, браслеты. Не знаю, случайный ли это произвол или предвестие ждущей и нас судьбы?
Как печален был мой путь, сыночек, в средневековое гетто. Я шла по городу, в котором проработала 20 лет. Сперва мы шли по пустынной Свечной улице. Но когда мы вышли на Никольскую, я увидела сотни людей, шедших в это проклятое гетто. Улица стала белой от узлов, от подушек. Больных вели под руки. Парализованного отца доктора Маргулиса несли на одеяле. Один молодой человек нёс на руках старуху, а за ним шли жена и дети, нагруженные узлами. Заведующий магазином бакалеи Гордон, толстый, с одышкой, шёл в пальто с меховым воротником, а по лицу его тёк пот. Поразил меня один молодой человек, он шёл без вещей, подняв голову, держа перед собой раскрытую книгу, с надменным и спокойным лицом. Но сколько рядом было безумных, полных ужаса. Шли мы по мостовой, а на тротуарах стояли люди и смотрели. Одно время я шла с Маргулисами и слышала сочувственные вздохи женщин. А над Гордоном в зимнем пальто смеялись, хотя, поверь, он был ужасен, не смешон. Видела много знакомых лиц. Одни слегка кивали мне, прощаясь, другие отворачивались. Мне кажется, в этой толпе равнодушных глаз не было; были любопытные, были безжалостные, но несколько раз я видела заплаканные глаза.
Я посмотрела — две толпы, евреи в пальто, шапках, женщины в тёплых платках, а вторая толпа на тротуаре одета по-летнему. Светлые кофточки, мужчины без пиджаков, некоторые в вышитых украинских рубахах. Мне показалось, что для евреев, идущих по улице, уже и солнце отказалось светить, они идут среди декабрьской ночной стужи. У входа в гетто я простилась с моим спутником, он мне показал место у проволочного заграждения, где мы будем встречаться. Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что почувствую ужас. Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет. Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи. В этом загоне все носят печать, поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжёт мою душу эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. От этого мне стало легче.
Я поселилась вместе со своим коллегой, доктором-терапевтом Шперлингом, в мазаном домике из двух комнатушек. У Шперлингов две взрослые дочери и сын, мальчик лет двенадцати. Я подолгу смотрю на его худенькое личико и печальные большие глаза. Его зовут Юра, а я раза два называла его Витей, и он меня поправлял: «Я Юра, а не Витя». Как различны характеры людей! Шперлинг в свои пятьдесят восемь лет полон энергии. Он раздобыл матрацы, керосин, подводу дров. Ночью внесли в домик мешок муки и полмешка фасоли. Он радуется всякому своему успеху, как молодожён. Вчера он развешивал коврики. Ничего, ничего, все переживём, — повторяет он — главное, запастись продуктами и дровами. Он сказал мне, что в гетто следует устроить школу. Он даже предложил мне давать Юре уроки французского языка и платить за урок тарелкой супа. Я согласилась. Жена Шперлинга, толстая Фанни Борисовна, вздыхает: «Всё погибло, мы погибли». Но при этом, следит, чтобы её старшая дочь Люба, доброе и милое существо, не дала кому-нибудь горсть фасоли или ломтик хлеба. А младшая, любимица матери, Аля — истинное исчадие ада: властная, подозрительная, скупая. Она кричит на отца, на сестру. Перед войной она приехала погостить из Москвы и застряла. Боже мой, какая нужда вокруг! Если бы те, кто говорят о богатстве евреев и о том, что у них всегда накоплено на чёрный день, посмотрели на наш Старый город. Вот он и пришёл, чёрный день, чернее не бывает. Ведь в Старом городе не только переселённые с 15 килограммами багажа, здесь всегда жили ремесленники, старики, рабочие, санитарки. В какой ужасной тесноте жили они и живут. Как едят! Посмотрел бы ты на эти полуразваленные, вросшие в землю хибарки. Витенька, здесь я вижу много плохих людей — жадных, трусливых, хитрых, даже готовых на предательство. Есть тут один страшный человек, Эпштейн, попавший к нам из какого-то польского городка. Он носит повязку на рукаве и ходит с немцами на обыски, участвует в допросах, пьянствует с украинскими полицаями, и они посылают его по домам вымогать водку, деньги, продукты. Я раза два видела его — рослый, красивый, в франтовском кремовом костюме, и даже жёлтая звезда, пришитая к его пиджаку, выглядит, как жёлтая хризантема.
Но я хочу тебе сказать и о другом. Я никогда не чувствовала себя еврейкой. С детских лет я росла в среде русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда-то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала. А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви. Она напоминает мне мою любовь к тебе, дорогой сынок. Я хожу к больным на дом. В крошечные комнатки втиснуты десятки людей: полуслепые старики, грудные дети, беременные. Я привыкла в человеческих глазах искать симптомы болезней — глаукомы, катаракты. Я теперь не могу так смотреть в глаза людям, — в глазах я вижу лишь отражение души. Хорошей души, Витенька! Печальной и доброй, усмехающейся и обречённой, побеждённой насилием и в то же время торжествующей над насилием. Сильной, Витя, души! Если бы ты слышал, с каким вниманием старики и старухи расспрашивают меня о тебе. Как сердечно утешают меня люди, которым я ни на что не жалуюсь, люди, чьё положение ужасней моего. Мне иногда кажется, что не я хожу к больным, а, наоборот, народный добрый врач лечит мою душу. А как трогательно вручают мне за лечение кусок хлеба, луковку, горсть фасоли. Поверь, Витенька, это не плата за визиты! Когда пожилой рабочий пожимает мне руку и вкладывает в сумочку две-три картофелины и говорит: «Ну, ну, доктор, я вас прошу», у меня слёзы выступают на глазах. Что-то в этом такое есть чистое, отеческое, доброе, не могу словами передать тебе это. Я не хочу утешать тебя тем, что легко жила это время. Ты удивляйся, как моё сердце не разорвалось от боли. Но не мучься мыслью, что я голодала, я за все это время ни разу не была голодна. И ещё — я не чувствовала себя одинокой. Что сказать тебе о людях, Витя? Люди поражают меня хорошим и плохим. Они необычайно разные, хотя все переживают одну судьбу. Но, представь себе, если во время грозы большинство старается спрятаться от ливня, это ещё не значит, что все люди одинаковы. Да и прячется от дождя каждый по-своему... Доктор Шперлинг уверен, что преследования евреев временные, пока война. Таких, как он, немало, и я вижу, чем больше в людях оптимизма, тем они мелочней, тем эгоистичней. Если во время обеда приходит кто-нибудь, Аля и Фанни Борисовна немедленно прячут еду. Ко мне Шперлинги относятся хорошо, тем более что я ем мало и приношу продуктов больше, чем потребляю. Но я решила уйти от них, они мне неприятны. Подыскиваю себе уголок. Чем больше печали в человеке, чем меньше он надеется выжить, тем он шире, добрее, лучше. Беднота, жестянщики, портняги, обречённые на гибель, куда благородней, шире и умней, чем те, кто ухитрились запасти кое-какие продукты. Молоденькие учительницы, чудик-старый учитель и шахматист Шпильберг, тихие библиотекарши, инженер Рейвич, который беспомощней ребенка, но мечтает вооружить гетто самодельными гранатами — что за чудные, непрактичные, милые, грустные и добрые люди. Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она — бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт. Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону. Здесь пришли две женщины из местечка и рассказывают то же, что рассказывал мне мой друг. Немцы в округе уничтожают всех евреев, не щадя детей, стариков. Приезжают на машинах немцы и полицаи и берут несколько десятков мужчин на полевые работы, они копают рвы, а затем через два-три дня немцы гонят еврейское население к этим рвам и расстреливают всех поголовно. Всюду в местечках вокруг нашего города вырастают эти еврейские курганы. В соседнем доме живёт девушка из Польши. Она рассказывает, что там убийства идут постоянно, евреев вырезают всех до единого, и евреи сохранились лишь в нескольких гетто — в Варшаве, в Лодзи, Радоме. И когда я всё это обдумала, для меня стало совершенно ясно, что нас здесь собрали не для того, чтобы сохранить, как зубров в Беловежской пуще, а для убоя. По плану дойдёт и до нас очередь через неделю, две. Но, представь, понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: «Если будете систематически промывать лекарством глаза, то через две-три недели выздоровеете». Я наблюдаю старика, которому можно будет через полгода-год снять катаракту. Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению. А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые, развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и всё новые, новые люди подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день.
Вот так оно происходит — люди продолжают жить. У нас тут даже недавно была свадьба. Слухи рождаются десятками. То, задыхаясь от радости, сосед сообщает, что наши войска перешли в наступление и немцы бегут. То вдруг рождается слух, что советское правительство и Черчилль предъявили немцам ультиматум, и Гитлер приказал не убивать евреев. То сообщают, что евреев будут обменивать на немецких военнопленных. Оказывается, нигде нет столько надежд, как в гетто. Мир полон событий, и все события, смысл их, причина, всегда одни — спасение евреев. Какое богатство надежды! А источник этих надежд один — жизненный инстинкт, без всякой логики сопротивляющийся страшной необходимости погибнуть нам всем без следа. И вот смотрю и не верю: неужели все мы — приговорённые, ждущие казни? Парикмахеры, сапожники, портные, врачи, печники — все работают. Открылся даже маленький родильный дом, вернее, подобие такого дома. Сохнет белье, идёт стирка, готовится обед, дети ходят с 1 сентября в школу, и матери расспрашивают учителей об отметках ребят. Старик Шпильберг отдал в переплёт несколько книг. Аля Шперлинг занимается по утрам физкультурой, а перед сном наворачивает волосы на папильотки, ссорится с отцом, требует себе какие-то два летних отреза. И я с утра до ночи занята — хожу к больным, даю уроки, штопаю, стираю, готовлюсь к зиме, подшиваю вату под осеннее пальто. Я слушаю рассказы о карах, обрушившихся на евреев. Знакомую, жену юрисконсульта, избили до потери сознания за покупку утиного яйца для ребенка. Мальчику, сыну провизора Сироты, прострелили плечо, когда он пробовал пролезть под проволокой и достать закатившийся мяч. А потом снова слухи, слухи, слухи. Вот и не слухи. Сегодня немцы угнали восемьдесят молодых мужчин на работы, якобы копать картошку, и некоторые люди радовались — сумеют принести немного картошки для родных. Но я поняла, о какой картошке идет речь.
Ночь в гетто — особое время, Витя. Знаешь, друг мой, я всегда приучала тебя говорить мне правду, сын должен всегда говорить матери правду. Но и мать должна говорить сыну правду. Не думай, Витенька, что твоя мама — сильный человек. Я — слабая. Я боюсь боли и трушу, садясь в зубоврачебное кресло. В детстве я боялась грома, боялась темноты. Старухой я боялась болезней, одиночества, боялась, что, заболев, не смогу работать, сделаюсь обузой для тебя и ты мне дашь это почувствовать. Я боялась войны. Теперь по ночам, Витя, меня охватывает ужас, от которого леденеет сердце. Меня ждёт гибель. Мне хочется звать тебя на помощь. Когда-то ты ребенком прибегал ко мне, ища защиты. И теперь в минуты слабости мне хочется спрятать свою голову на твоих коленях, чтобы ты, умный, сильный, прикрыл её, защитил. Я не только сильна духом, Витя, я и слаба. Часто думаю о самоубийстве, но я не знаю, слабость, или сила, или бессмысленная надежда удерживают меня. Но хватит. Я засыпаю и вижу сны. Часто вижу покойную маму, разговариваю с ней. Сегодня ночью видела во сне Сашеньку Шапошникову, когда вместе жили в Париже. Но тебя, ни разу не видела во сне, хотя всегда думаю о тебе, даже в минуты ужасного волнения. Просыпаюсь, и вдруг этот потолок, и я вспоминаю, что на нашей земле немцы, я прокажённая, и мне кажется, что я не проснулась, а, наоборот, заснула и вижу сон. Но проходит несколько минут, я слышу, как Аля спорит с Любой, чья очередь отправиться к колодцу, слышу разговоры о том, что ночью на соседней улице немцы проломили голову старику. Ко мне пришла знакомая, студентка педтехникума, и позвала к больному. Оказалось, она скрывает лейтенанта, раненного в плечо, с обожжённым глазом. Милый, измученный юноша с волжской, окающей речью. Он ночью пробрался за проволоку и нашел приют в гетто. Глаз у него оказался повреждён несильно, я сумела приостановить нагноение. Он много рассказывал о боях, о бегстве наших войск, навёл на меня тоску. Хочет отдохнуть и пойти через линию фронта. С ним пойдут несколько юношей, один из них был моим учеником. Ох, Витенька, если б я могла пойти с ними! Я так радовалась, оказывая помощь этому парню, мне казалось, вот и я участвую в войне с фашизмом. Ему принесли картошки, хлеба, фасоли, а какая-то бабушка связала ему шерстяные носки.
Сегодня день наполнен драматизмом. Накануне Аля через свою русскую знакомую достала паспорт умершей в больнице молодой русской девушки. Ночью Аля уйдёт. И сегодня мы узнали от знакомого крестьянина, проезжавшего мимо ограды гетто, что евреи, посланные копать картошку, роют глубокие рвы в четырех верстах от города, возле аэродрома, по дороге на Романовку. Запомни, Витя, это название, там ты найдёшь братскую могилу, где будет лежать твоя мать. Даже Шперлинг понял всё, весь день бледен, губы дрожат, растерянно спрашивает меня: «Есть ли надежда, что специалистов оставят в живых?» Действительно, рассказывают, в некоторых местечках лучших портных, сапожников и врачей не подвергли казни. И всё же вечером Шперлинг позвал старика-печника, и тот сделал тайник в стене для муки и соли. И я вечером с Юрой читала «Lettres de mon moulin». Помнишь, мы читали вслух мой любимый рассказ «Les vieux» и переглянулись с тобой, рассмеялись, и у обоих слёзы были на глазах. Потом я задала Юре уроки на послезавтра. Так нужно. Но какое щемящее чувство у меня было, когда я смотрела на печальное личико моего ученика, на его пальцы, записывающие в тетрадку номера заданных ему параграфов грамматики. И сколько этих детей: чудные глаза, тёмные кудрявые волосы, среди них есть, наверное, будущие учёные, физики, медицинские профессора, музыканты, может быть, поэты. Я смотрю, как они бегут по утрам в школу, не по-детски серьезные, с расширенными трагическими глазами. А иногда они начинают возиться, дерутся, хохочут, и от этого на душе не веселей, а ужас охватывает. Говорят, что дети наше будущее, но что скажешь об этих детях? Им не стать музыкантами, сапожниками, закройщиками. И я ясно сегодня ночью представила себе, как весь этот шумный мир бородатых озабоченных папаш, ворчливых бабушек, создательниц медовых пряников, гусиных шеек, мир свадебных обычаев, поговорок, субботних праздников уйдет навек в землю. И после войны жизнь снова зашумит, а нас не будет. Мы исчезнем, как исчезли ацтеки. Крестьянин, который привёз весть о подготовке могил, рассказывает, что его жена ночью плакала, причитала: «Они и шьют, и сапожники, и кожу выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают... Что ж это будет, когда их всех поубивают?» И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет: «Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух. В субботний вечер его старуха сидела на скамейке, а возле неё играли дети». А второй собеседник скажет: «А вон под той старой грушей-кислицей обычно сидела докторша, забыл её фамилию. Я у неё когда-то лечил глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с книжкой». Так оно будет, Витя. Как будто страшное дуновение прошло по лицам, все почувствовали, что приближается срок.
Витенька, я хочу сказать тебе... нет, не то, не то. Витенька, я заканчиваю свое письмо и отнесу его к ограде гетто и передам своему другу. Это письмо нелегко оборвать, оно — мой последний разговор с тобой, и, переправив письмо, я окончательно ухожу от тебя, ты уж никогда не узнаешь о последних моих часах. Это наше самое последнее расставание. Что скажу я тебе, прощаясь, перед вечной разлукой? В эти дни, как и всю жизнь, ты был моей радостью. По ночам я вспоминала тебя, твою детскую одежду, твои первые книжки, вспоминала твоё первое письмо, первый школьный день. Всё, всё вспоминала от первых дней твоей жизни до последней весточки от тебя, телеграммы, полученной 30 июня. Я закрывала глаза, и мне казалось — ты заслонил меня от надвигающегося ужаса, мой друг. А когда я вспоминала, что происходит вокруг, я радовалась, что ты не возле меня — пусть ужасная судьба минет тебя.
Витя, я всегда была одинока. В бессонные ночи я плакала от тоски. Ведь никто не знал этого. Моим утешением была мысль о том, что я расскажу тебе о своей жизни. Расскажу, почему мы разошлись с твоим папой, почему такие долгие годы я жила одна. И я часто думала, — как Витя удивится, узнав, что мама его делала ошибки, безумствовала, ревновала, что её ревновали, была такой, как все молодые. Но моя судьба — закончить жизнь одиноко, не поделившись с тобой. Иногда мне казалось, что я не должна жить вдали от тебя, слишком я тебя любила. Думала, что любовь даёт мне право быть с тобой на старости. Иногда мне казалось, что я не должна жить вместе с тобой, слишком я тебя любила.
Ну, enfin... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя, кто стал для тебя ближе матери. Прости меня. С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе?
Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, её никто не в силах убить.
Витенька... Вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе. Живи, живи, живи вечно...
Мама.
--
После начала советско-германской войны в Бердичеве оказалось много евреев, бежавших из западных районов страны. 25 августа 1941 г. все еврейское население было заключено в гетто. 15 сентября эйнзацкоманда, входившая в состав эйнзацгруппен «С», вместе с вспомогательной украинской полицией вывезли из гетто около 18 600 евреев и уничтожили их в районе хуторов Романовка и Шлемарка. Всего в районе Бердичева было расстреляно 38 536 проживавших в городе евреев. После освобождения Бердичева 5 января 1944 г. в городе оставалось в живых 15 евреев.
Екатерина Савельевна Витис была расстреляна вместе с другими евреями в Романовке 15 сентября 1941 года. До конца жизни писатель Василий Гроссман писал письма своей погибшей матери. Её история будет отражена в посвящённом ей романе «Жизнь и судьба»: мать Виктора Штрума тоже будет убита нацистами при уничтожении еврейского гетто.
Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» оценивается многими как «„Война и мир“ двадцатого века», как из-за прямого влияния романа Толстого на Гроссмана, так и по своему значению. Центральная идея произведения заключается в том, что проявления человечности, происходящие в тоталитарном обществе, вопреки давлению такого общества, являются высшей ценностью.
Арест Бабеля. Воспоминания жены.
2015-02-14 20:20:18 (читать в оригинале)
С 1936 года в Москве проходили процессы над так называемыми «врагами народа», каждую ночь арестовывали друзей и знакомых. А знаком был Бабель, и близко, со многими — среди них были и крупные политики, и военные, и журналисты, и писатели.После смерти Горького Бабель как-то сказал: «Теперь мне жить не дадут», а уже позже часто повторял: «Я не боюсь ареста, только дали бы возможность работать». Были случаи — и в царских тюрьмах, и в советских до 1936 года, — когда заключенным удавалось там писать. И Бабель об этом думал; сомневался, но надеялся. Никаких лишений, связанных с арестом, он не боялся.
Двери нашего дома не закрывались в то страшное время. К Бабелю приходили жены товарищей и жены незнакомых ему арестованных, их матери и отцы. Просили его похлопотать за своих близких и плакали. Бабель одевался и, согнувшись, шел куда-то, где еще оставались его бывшие соратники по фронту, уцелевшие на каких-то ответственных постах. Он шел к ним просить за кого-то или о ком-то узнавать. Возвращался мрачнее тучи, но пытался найти слова утешения для просящих. Страдал он ужасно, а я зримо представляла себе сердце Бабеля. Мне казалось оно большим, израненным, кровоточащим. И хотелось взять его в ладони и поцеловать. Со мной Бабель старался не говорить обо всем этом, не хотел, очевидно, меня огорчать.
А я спрашивала:
— Почему на процессах все они каются и позорят себя? Ведь ничего подобного раньше никогда не было. Если это — политические противники, то почему они не воспользуются трибуной, чтобы заявить о своих взглядах и принципах, сказать об этом на весь мир?
— Я этого сам не понимаю, — отвечал он. — Это все умные, смелые люди, неужели причиной их поведения является партийное воспитание, желание спасти партию в целом?..
В те годы никому из нас не приходила в голову мысль о возможности пыток в советских тюрьмах. В царских тюрьмах — да, это было возможно, но чтобы в советских?! Под таким гипнозом были даже те из нас, кто не доверял ничему и со многим не соглашался. Думаю, что Бабель узнал о применении пыток во время допросов только на собственном опыте.
На параде в Тушино с французским писателем и политическим деятелем Андре Мальро. 1936. Спустя несколько дней после ареста в 1939 году Бабель под пытками сделал ложное признание, подтвердил, что «установил шпионские связи с Андре Мальро…»
Когда арестовали Якова Лившица, занимавшего тогда высокую должность в Наркомате путей сообщения, Бабель не выдержал и с горечью сказал:
— И меня хотят уверить, что Лившиц жаждал реставрации капитализма в нашей стране! Не было в царской России более бедственного положения, чем положение еврея-чернорабочего. Именно таким был Яков Лившиц, и во время революции его надо было удерживать силой, чтобы он не рубил буржуев направо и налево, без всякого суда. Такова была его ненависть к ним. А сейчас меня хотят уверить, что он хотел реставрации капитализма. Чудовищно!
Бабель с дочерью Лидой. 1937. «Подрастет, одевать не буду. Будет ходить в опорках, чтобы никто замуж не взял, чтобы при отце осталась…»
Антонина Пирожкова с дочерью Лидой. «В январе 1937 наша девочка родилась… В роддом Бабель принес мне «Сентиментальное путешествие» Стерна, там я встретила имя Лидия и решила, что назовем этим именем…»
Бабель уехал в Переделкино. Прощаясь, сказал весело:
— Теперь не скоро вернусь в этот дом.
Он попросил меня привезти к нему режиссера картины «Мои университеты» Марка Донского и его ассистентов. 15 мая они должны были заехать за мной в Метропроект в конце рабочего дня.
Дома в Москве в то время, кроме меня, оставалась Эстер Григорьевна Макотинская, возившаяся с маленькой Лидой, и домашняя работница Шура.
Кроме того, в ночь на 15 мая в комнате Бабеля ночевала наша приятельница Татьяна Осиповна Стах. Засидевшись у кого-то в гостях, она опоздала на последнюю электричку и не могла уехать за город, где Стахи в то время жили. С вокзала Татьяна Осиповна позвонила нам, и Эстер Григорьевна пригласила ее приехать. Я спала в другой комнате, и меня будить они не стали.
15 мая 1939 года в пять часов утра меня разбудил стук в дверь моей комнаты. Когда я ее открыла, вошли двое в военной форме, сказав, что они должны осмотреть чердак, так как разыскивают какого-то человека.
Оказалось, что пришедших было четверо, двое полезли на чердак, а двое остались. Один из них заявил, что им нужен Бабель, который может сказать, где этот человек, и что я должна поехать с ними на дачу в Переделкино. Я оделась, и мы поехали. Поехали со мной двое. Шофер отлично знал дорогу и ни о чем меня не спрашивал.
Приехав на дачу, я разбудила сторожа и вошла через кухню, они за мной. Перед дверью комнаты Бабеля я остановилась в нерешительности; жестом один из них приказал мне стучать. Я постучала и услышала голос Бабеля:
— Кто?
— Я.
Тогда он оделся и открыл дверь. Оттолкнув меня от двери, двое сразу же подошли к Бабелю.
— Руки вверх! — скомандовали они, потом ощупали его карманы и прошлись руками по всему телу — нет ли оружия.
Бабель молчал. Нас заставили выйти в другую, мою комнату; там мы сели рядом и сидели, держа друг друга за руки. Говорить мы не могли.
Когда кончился обыск в комнате Бабеля, они сложили все его рукописи в папки, заставили нас одеться и пойти к машине. Бабель сказал мне:
— Не дали закончить… — И я поняла, что речь идет о книге «Новые рассказы». И потом тихо: — Сообщите Андрею. — Он имел в виду Андре Мальро.
В машине мы разместились так: на заднем сиденье мы с Бабелем, а рядом с ним — один из них. Другой сел вместе с шофером.
— Ужаснее всего, что мать не будет получать моих писем, — проговорил Бабель и надолго замолчал.
Я не могла произнести ни слова. Сопровождающего он спросил по дороге:
— Что, спать приходится мало? — и даже засмеялся.
Уже когда подъезжали к Москве, я сказала Бабелю:
— Буду Вас ждать, буду считать, что Вы уехали в Одессу… Только не будет писем…
Он ответил:
— Я Вас очень прошу, чтобы девочка не была жалкой.
— Но я не знаю, как сложится моя судьба…
И тогда сидевший рядом с Бабелем сказал:
— К Вам у нас никаких претензий нет.
Мы доехали до Лубянки и въехали в ворота. Машина остановилась перед закрытой массивной дверью, охранявшейся двумя часовыми.
Бабель крепко меня поцеловал, проговорил:
— Когда-то увидимся… — и, выйдя из машины, не оглянувшись, вошел в эту дверь.
Я окаменела и не могла даже плакать. Почему-то подумала: дадут ли ему там стакан горячего чая, без чего он никогда не мог начать день?
Фотографии из дела НКВД, 1939. В мае 1939 года Исаака Бабеля арестовали по обвинению в антисоветском заговоре. Последующие 15 лет Антонина Николаевна посвятила выяснению судьбы мужа. В 1954 году она получила свидетельство о его смерти с фальшивой датой - 17 марта 1941 года. Позднее в том же году добилась реабилитации Бабеля. Только в середине 1990-х стало известно, что судили писателя 26 января 1940 года, а на следующий день расстреляли за шпионаж в пользу Австрии и Франции.
Деньги для него у меня принимали начиная с июня до ноября, а потом сказали, что он переведен в Бутырскую тюрьму и деньги нужно отнести туда. Там у меня брали деньги в ноябре и декабре 1939 года, а в январе 1940 года сообщили, что Бабель осужден военным трибуналом.
Знакомый адвокат устроил мне встречу с прокурором из военного трибунала, худым, аскетичного вида генералом. Он, посмотрев бумаги, сказал, что Бабель осужден на 10 лет без права переписки с конфискацией всего принадлежащего ему имущества.
От кого-то, еще до свидания с этим генералом, я слышала, что формулировка «10 лет без права переписки» означает расстрел и предназначена для родственников.
Я спросила об этом генерала, сказав ему, что «не упаду тут же в обморок, если он скажет мне правду». И генерал ответил: «К Бабелю это не относится».
После визита к прокурору военного трибунала я ходила в приемную НКВД за официальным ответом. Помнится, это был второй этаж небольшого, быть может, двух- или трехэтажного и весьма невзрачного здания, которое стояло на месте теперешнего «Детского мира» на площади Дзержинского.
Помню мрачную приемную, из которой вела дверь в угловую комнату с картотекой. За столом сидел молодой курносый, очень несимпатичный человек и давал ответ на вопрос, предварительно порывшись в картотеке. После официального ответа, уже известного мне, он сказал:
— Тяжелое наказание… Вам надо устраивать свою жизнь…
Рассердившись, я ответила:
— Я работаю, как еще я должна устраивать свою жизнь?
И даже такой явный намек не убедил меня тогда в том, что Бабель расстрелян.
Сиськи!
2015-02-12 21:46:47 (читать в оригинале)
И почему они не делают матрасы из этого?
Мы все были капитанами
2015-02-12 21:41:34 (читать в оригинале)
Категория «Ню»
Взлеты Топ 5
 | ||
|
+143 |
146 |
IllAIR |
|
+123 |
143 |
GetProfit |
|
+116 |
124 |
antonesku |
|
+111 |
126 |
Melipomena |
|
+108 |
125 |
Agnoia |
Падения Топ 5
 | ||
|
-2 |
48 |
В трусиках |
|
-2 |
22 |
СюНя_СоЛныШкА |
|
-3 |
14 |
Sebastian_Valmont |
|
-3 |
17 |
xpyctal |
|
-3 |
24 |
I have been here before |
Популярные за сутки
Загрузка...
BlogRider.ru не имеет отношения к публикуемым в записях блогов материалам. Все записи
взяты из открытых общедоступных источников и являются собственностью их авторов.
взяты из открытых общедоступных источников и являются собственностью их авторов.