***

 – Как Вам привычка говорить «мы» от имени широких масс, узких прослоек и прочих собраний?

– Она искупается своей повсеместностью и необязательностью. Вот смотрите: когда товарищ Сталин говорил «Нам стоит присмотреться к...», было понятно, что та группа людей, что сейчас вот присмотрится – о-го-го какая значимая.

А когда сейчас какой-нибудь Синдерюшкин говорит: «Мы, интеллигенты, в беде», то его и жена не услышит.

История из книги "Пособие по сетевому флейму"

...Теперь имеет смысл поговорить об ошибках. Все мы - невежды. Невежды в той или иной степени. Но, если раньше мы держали невежество при себе, то благодаря Сети оно делается общедоступным.
Мы выносим его на блюде в толпу неизвестных нам людей.
Очень часто мы это делаем с ненкоторой даже гордостью, думая, что несём в толпу не собственное невежество, а знание. Часто мы просто спутали что-то в голове, а потом начали учить других. В этом ничего страшного, если мы избежали апломба (это первое правило), и во-вторых, (не упорствовали в этом невежестве).
Вот хороший пример из военной истории (мальчики всегда любят военную историю, а на военно-исторических форумах и в той части Сети, которая бряцает значками и нашивками всегда очень много флейма). В середине войны в Красной Армии ввели новые знаки различия - появились погоны (Приказ НКО СССР от 15.01.1943 года № 25 «О введении новых знаков различия и об изменениях в форме одежды Красной Армии»). Изменилась форма, и вообще открыто стала провозглашаться преемственность от русской армии - собственно, в пропаганде это началось с сурового 1941 года, когда уж кого хочешь выкликнешь на помощь - даже постучишь в отеческие гробы).
Однако Красная Армия, вернее Рабоче-Крестьянская Красная Армия  стала Советской Армией тремя годами спустя - 25 февраля 1946 года. Тогда же "красноармеец" сменился "рядовым", и всё такое.
Но в народном сознании символ (погоны) уже означает перемену имени ("Красная" - в "Советскую").  Оттого в Сети (я клянусь, что видел это с завидной регулярностью) возникает флейм, где люди схватываются с разной степенью раздражения: "Какая вам РККА в 1944 году? Вы что, тупой?"
Кстати, когда Красная Армия вошла в Прагу в 1945 году, живший там генерал Шиллинг, по слухам даже обрадовался - он увидел офицеров в погонах, сытых солдат, и, говорят, даже воскликнул "Жива Россия, жива русская армия". Видел он именно ту самую РККА,  с которой дрался в Новороссии и Крыму. СМЕРШ его прибрал на время, но было генералу семьдесят пять лет, и его отпустили с Богом, и через год он скончался - именно в тот, 1946 год, когда исчезли красноармейцы.
Но сетевые флеймеры немного отличаются от старого генерала, и испытывают иные эмоции.
Какой из этого можно сделать вывод?
А вот какой: не надо торопиться. Твои очевидные знания могут оказаться вовсе не очевидными, просто неверными могут они оказаться. Ты-то думаешь, что они очевидны, ты честен - да только к реальности это не имеет отношения.
Мы все - владельцы ограниченного знания. Стрелки осциллографов показывают "буря", одни и те же слова означают разное, "солдат" и "офицер" у нас не воинские звания, а категории....
От позора спасает стиль - чем меньше апломба, тем более ты, дорогой флеймер, защищён.
Ну и чувство юмора, конечно.
<тут был раздел, посвящённый знаменитой задаче "самолёт на транспортёре">


Извините, если кого обидел

История про поташ

В наше время, то есть, в начале XXI века,  Сети давно решена проблема специалистов.

Все специалисты во всём - не только в футболе и литературе.

Тут вопрос о качестве суждения.

Специалистов много, но одни ошибаются чаще, а другие - реже.

Некоторые просто говорят меньше. 

Виктор Шкловский работал в Льнотресте.

От Льнотреста он летал по России в маленьком самолёте и однажды, в Воронежской области познакомился с Андреем Платоновым.

Если знать, что это была за работа, то понятнее стр очки, написанные  Шкловским в заметке о Горьком, вернее о горьковском "Деле Артамоновых": "Фома Гордеев, герои в «Трое», уже раз перемеченные в «В людях», анекдоты о купцах, съевших ученую свинью,— все это рассказывается в порядке последовательности.

Может быть, это хорошая этнография. Вероятней, это все сведения неточные. Трудно это проверить, не зная быта.

Некоторые технические сведения просто неверны.

«Петр принимал товар, озабоченно следя, как бы эти бородатые, угрюмые мужики не подсунули «потного», смоченного для веса водою, не продали бы простой лен по цене «долгунца».

Это написано неверно. «Простого» льна нет, есть лен-«кудряш» и лен-«долгунец».

Кудряш на волокно не идет, на Оке почти не сеется и поэтому не подсовывается, так как его отличили бы и кошки.

Представление о том, что «долгунец» это лен подлиннее, — неверно".

Это он пишет в 1924 году.

А в заметке «О писателе и производстве» он пишет:  «Я знал одного кузнеца; он принес мне стихи; в этих стихах он дробил молотком чугун  рельсов. Я ему на это сделал следующие замечания: во-первых, рельсы не куют, а прокатывают; во-вторых, рельсы не чугунные, а стальные; в-третьих, при ковке не дробят, а куют; и, в-четвертых, он сам кузнец и должен сам знать лучше меня. На это он мне ответил: «Великолепно, да ведь это стихи»».

Это, надо сказать, рисковый путь.

Современный Интернет, с его необязательностью слов показал тяжёлую жизнь всезнаек. Стремительно падающие домкраты и стрелки осциллографов наполняют Сеть. Но в двадцатые годы всякий писатель был немного журналист - это диктовалось финансовым  потоками. Работали в журналах и газетах, и вот сразу же стало видно, что литература факта - тоже литература.

Потом оказалось, что факты не всегда приятны, но мелкие детали времени, быт и производство остаются не меньше интересны читателю, чем переживания израненной души.

Шкловский, кстати, дальше писал: «Для того, чтобы быть поэтом, нужно в стихи втащить свою профессию, потому что произведение искусства начинается со своеобразного отношения к вещам, не старолитературного отношения к вещам. Создавая литературное произведение, нужно стараться не избежать давления своего времени, а использовать его так, как корабль пользуется парусами. Пока современный писатель будет стараться как можно скорее попасть в писательскую среду, пока он будет уходить от своего производства, до тех пор мы будем заниматься каракулевым овцеводством; а это овцеводство состоит в том, что овцу бьют — она делает выкидыш, и с мертвого ягненка сдирают шкуру».

Сейчас профессиональные описатели нравственности благополучно проваливаются в яму любовного романа.

Что-то спасительное видится в художественной прозе путеводителей, авантюрных кулинарных книгах и героическом описании производства поташа.

Кстати, о поташе...

Нет, в другой раз.

 Извините, если кого обидел

История про лето

Не дрейфь, юнкер Шмидт, лето возвратится!

История про день ВДВ

(медаль)

Он начал готовится к этому дню загодя.
Собственно, ему немного надо было – тельняшка с синими полосами у него была, и был даже значок за парашютные прыжки – как ни странно, вполне заслуженный. Такие значки давали за небольшие деньги в коммерческих аэроклубах.
После этого он поехал на рынок и купил медаль. Конечно, это был даже не рынок, а его тайный отдел, особый закуток в котором продавцы и покупатели смотрели друг на друга искоса. Однако покупка прошла успешно. Медаль была большая, на новенькой и чистой колодке. Прежде чем расплатиться – стоила медаль копейки, он перевернул её и посмотрел на номер. Номер был большой – она действительно могла принадлежать его сверстнику, а, может, её выдали перед смертью какому-нибудь ветерану войны, забыв вручить вовремя. Он представил себе этого старика с разбухшими суставами пальцев, которыми старик  держал эту медаль, и решил, что в судьбе этого куска серебра случился верный поворот.
И вот он вышел из дома, чтобы окунуться в пузырчатый и радостный праздник избранных. Но больше всего его манили женщины. Он видел, как обмякают девушки с рабочих окраин в руках бывших десантников. Он бредил от этих картин, что складывались в его воображении. Законная добыча победителей были не городские фонтаны, и не ставшие на день бесплатными арбузы у торговцев неясных восточных национальностей. Это были женщины, уже успевшие загореть к августу, покорные как вдовы проигравших битву воинов.
Так и случилось – нырнув в толпу, как в море, он тут же почувствовал, что в его правой руке бьётся, как пойманная рыба,  женское тело. Новая подруга была средних лет и, видно, много повидала в жизни.
Но фигура, впрочем, у неё была тонкая, девическая.
Она уже льнула к нему, но он вдруг почувствовал себя в смертельной опасности. Бритый наголо человек только что с уважением смотревший на его медаль, стал расспрашивать нового знакомца об их общей войне, и пришлось отшутиться. Бритый наклонился к другому, видно, его товарищу, и что-то сказал. Что-то неодобрительно, кажется.
Товарищ тоже стал смотреть на его медаль, и медаль горела, будто демаскирующая сигарета дурака, закурившего в дозоре. По медали ехал старинный танк, и летели самолёты, их экипажи хотели с отвагой защитить несуществующую уже страну, название которой было прописано ниже. И вот двое потасканных людей, в таких же, как у него тельняшках смотрели на эту королевскую рать: в ту ли сторону она двинулась.
Верной ли дорогой идут товарищи.
Это была настоящая опасность, и она чуть было не парализовала его.
Страх ударил в лицо, как ветер в тот момент, когда он делал шаг из самолёта.
Это был особый страх, хуже страха смерти.
Но самозванец быстро притворился пьяным, и женщина, цепко взяв за руку, потащила его в сторону. Она привезла его к себе домой, и они тут же повалились на скрипучий диван. Он брал её несколько раз, женщина стонала и билась под ним, не зная, что не желание даёт ему силы, а страх выходит из него в простых механических движениях. Наконец, она забылась во сне, а он, шлёпая босыми ногами, прошёлся по грязному полу. Жильё было убого, оно предъявляло жизнь хозяйки, будто паспорт бедной страны без нашей визы.
Женщина была вычеркнута из его памяти мгновенно, пока он пил тёплую мутную воду из кухонного крана. Теперь он знал, что надо делать.
Выйдя из пахнущего сырым подвалом подъезда, он двинулся к себе – десантники разбредались как разбитая армия. Некоторые из них волочили за собой знамёна, будто собираясь бросить их к неизвестному Мавзолею.
На следующий день он, едва вернувшись с работы, включил компьютер и не отходил от него до глубокой ночи. Страх жил в его душе, и как охранник наблюдал за его действиями.
Для начала он посмотрел в Сети все упоминания о той давней войне и составил список мемуаров. Отдельно он записал солдатские мемуары, отдельно – генеральские. Через несколько дней непрерывного чтения он выбрал себе дивизию и полк.
Нужно было, выбрать не слишком знаменитое подразделение, но реально существующее. Армия стояла в чужой стране давно, и множество людей прошли через одни и те же полки и роты. Некоторые ещё помнили своих командиров, поэтому он постарался запомнить не только своих начальников, но и соседних.
Наконец, он стал читать воспоминания своих потенциальных сослуживцев – из других дивизий, конечно. Выбранная им часть, к счастью для него, не была богата воспоминателями. Он запоминал всё – и подробные перечисления свойств вооружения, и анекдоты про каких-то нерадивых офицеров. Затем он стал читать переведённые на русский язык воспоминания с той стороны. Их за бородатыми немногословными людьми в чалмах записывали англичане и американцы. И вот он уже ощущал под пальцами ворс ковра, и вкус того, что варится в казане на тот или иной праздник. Часто он натыкался на незнакомые слова, и на всякий случай учил их наизусть, выучил наизусть он и несколько чужих пословиц, раскатистых, как падение камней по горным склонам.
Он учил и топографию чужой земли, не только города и дороги, но имена ручьёв и кишлаков – благо карт теперь было предостаточно.
На работе на него смотрели косо, а по весне просто уволили. Он не расстроился – только пожал плечами.
Приходя домой, он вытаскивал из ящика письменного стола свою медаль – танк пыхтел, жужжали самолёты, но теперь это была его армия. Он поимённо знал пилотов и название деревни, откуда призвали механика-водителя.
Это был его мир, и он царил в нём. Страх перестал быть конвойным и стал часовым. Страх преобразил его, и он с удивлением вспоминал своё прошлое, будто чужое. Он уже и был – совсем другим. Тот неудачник с купленной медалью был убит лысым десантником. И никто, даже этот вояка, не заметил этой смерти.
Когда снова пришёл август, он вышел на улицу как хищный зверь. Меняя компании, он добрался до центра, его товарищи пили и ржали как лошади, и опять молодые с уважением глядели на его медаль.
Вдруг началась драка.
Как всегда, было непонятно, кто её начал – но их били и крепко. Несколько восточных людей сначала отлупили задиравшую их пару, а потом открыли пальбу из травматических пистолетов.
Были восточные люди хоть молоды, но организованы, а десантники пьяны и испуганы. И вот они дрогнули.
И вот тогда он встал на дороге бегущих и повернул их вспять. Медаль на его груди сверкнула как сигнальная ракета. Он собрал растерявшихся и стал командовать. Слова звучали так же, как в уставах, и, услышав знакомые отрывистые команды, к ним стали присоединятся другие люди в тельняшках. Они окружили восточных людей и стали мстить им за минутное унижение.
В противники ему достался молодой парень, носивший, несмотря на жару, кожанку. Как только они сблизились, молодой выхватил нож, но человек с медалью перехватил его руку.
Не дав разжать молодому пальцы, самозванец ударил этим сжатым кулаком в чужое горло. На мгновение драка замерла, потому что кровью всегда проверяется серьёзность намерений.
И если пролилась кровь, и это никого не заставило сдаться, то драку не остановить. А если под ноги лёг мёртвый, то значит, серьёзность достигла края.
Восточные, или же южные, а, может, юго-восточные люди бежали прочь, оставив на поле боя раненых.

На следующий день за ним пришли трое в серых милицейских мундирах. Но никого не было в доме – жужжал включённый компьютер с пустым диском, да сквозняк гонял по полу какие-то бумажки.
Десантники прятали его на разных квартирах. Он по большей части спал или глядел в потолок.
Такие случаи бывали, но в этот раз ничего не кончилось.
В городе поднялся бунт. Восточные люди пронесли убитого по улицам, прежде чем похоронить. Торговцы первыми арбузами, вчера ещё мирные, избили нескольких милиционеров, заступившим им дорогу. Ещё через день запылали машины перед мэрией,
В его убежище пришли несколько человек и молча встали в прихожей. Вопрос был задан, но не произнесён.
Он спокойно посмотрел им в глаза и назначил старших групп.
– Это особый период, – сказал он под конец, – Особый период, вы поняли? Именно это и есть – Особый период.
Точно в назначенное время его подчинённые явились на встречу. У них уже было оружие и автомобили. Затем они реквизировали запас формы в армейском магазине. Снежный ком обрастал новыми частицами стремительно, и через две недели против них двинули внутренние войска.
Но оказалось, что Самозванец более прилежно учил учебники по тактике. С минимальными потерями он выиграл несколько боёв. Теперь у него был штаб, и несколько человек рассылало воззвания от лица нового партизанского командира.
Иногда их печатали в формате обычного листа, а в уголке помещалась фотография – человек с размытым лицом, но чётко очерченной медалью на груди.
Страх по-прежнему жил в нём, но теперь он стал преградой, не дающей ему вернуться в прежнее состояние, затаиться и спрятаться.
И вот наступил странный мир, против человека с медалью стояла огромная государственная машина, но свой особый страх разъедал и её. А если не решиться на что-то сразу, то с каждой секундой резкое движение становится всё менее пригодным.
Огромный край принадлежал теперь ему – и, играя на железнодорожной магистрали, как на флейте, он добился перемирия с правительством. Впрочем, страна рушилась, и что не месяц, от неё откалывались куски.
Вокруг него возник уже целый бюрократический аппарат. Два раза человек с медалью  провёл чистки, показательно расстреливая проворовавшихся сподвижников. Этим он убивал двух зайцев – уничтожал вероятных соперников и подогревал народную любовь. Жизнь стала проста и понятна – был урожай, и был лес на продажу, был транзит, с которого бралась дань. Экономика упростилась, и оказалось, что жить можно и так.
 А о нём самом много спорили, но легенда побеждала все свидетельства. Первым делом он сжёг военкомат, а потом и изъял свои личные дела вплоть до медицинской карты отовсюду. Официальная биография правителя не была написана. Собственно, её и запрещено было писать, и это выходило дополнительным доказательством личной скромности.
Однажды, после выигранной скоротечной войны с южными соседями, человек с медалью объезжал свою армию.
В одном из полков он увидел того самого лысого десантника, лицо которого запомнил навсегда. Лысый постарел, но всё же был бодр. Он не услышал шагов человека с медалью, и, стоя к нему спиной, продолжал вдохновенно рассказывать, как воевал вместе с вождём на далёкой забытой войне.
Только по изменившимся лицам слушателей лысый догадался, что надо обернуться.
Ужас исказил его лицо, ужас точь-в-точь такой же, какой испытал человек с медалью давней августовской ночью.  Сомнений не было – лысый не узнал его.
Человек с медалью помедлил и улыбнулся.
– Всё верно. Никто, кроме нас, да, – и он похлопал лысого по плечу.


Извините, если кого обидел