Младший научный сотрудник Ирина Дубровская вернулась домой со свидания и, не раздеваясь, как была в шубе и сапогах, прошла в комнату, остановилась возле окна и стала плакать.



На лестнице за дверью шел нескончаемый ремонт. Домоуправление решило навести порядок: побелить и покрасить. Лестничные марши были густо засыпаны белилами, заляпаны зеленой краской, и казалось - так будет вечно и уже никогда не будет по-другому.





В доме напротив светились редкие окна - всего четыре окна на весь дом. Люди спали в это время суток, а Ирина стояла плакала в обнимку со своим несчастьем. И некому было подойти, оттолкнуть это несчастье, а самому стать на его место. Не было такого человека. Не было и, как казалось, никогда не будет, и не надо. И вообще ничего не надо, потому что ее жизнь - это сплошной нескончаемый ремонт, где одно ломается, другое строится, а потом после всего выясняется: то, что сломано, не надо было ломать. А то, что выстроено, не надо было строить.



Ирина увидела себя как бы со стороны - одинокую и плачущую, и ей стало жаль себя вдвойне: изнутри и со стороны. Она зарыдала в меховой рукав, чтобы не разбудить соседей за стеной, и в это время раздался телефонный звонок. Ирина сняла трубку и задержала дыхание.



- Я слушаю вас...



- Это Игорь Николаевич? - спросил далекий мужской голос.



- Вы ошиблись.



Ирина бросила трубку и собралась дальше праздновать свое несчастье, но телефон зазвонил опять.



- Это Игорь Николаевич? - пять спросил мужской голос.



- Ну неужели непонятно, что я не Игорь Николаевич?



- раздраженно спросила Ирина. - У меня что, голос как у Игоря Николаевича?





- А что вы сердитесь? - удивился незнакомец.



- А что вы все время звоните?



- Я вас разбудил?



- Нет. Я не сплю.



- Вы простужены?



- С чего вы взяли?



- У вас такой голос, будто у вас насморк.



- Нет у меня насморка.



- А почему у вас такой голос?



- Я плачу.



- А хотите, я сейчас к вам приеду?



- Хочу, - сказала Ирина. - А вы кто?



- Вы меня не знаете, и мое имя вам ничего не скажет.



Ваш адрес...



- Фестивальная улица, дом семь дробь девять, квартира одиннадцать.



- Легко запомнить. Нечетные числа.



- А вы где? - спросила Ирина.



- Сейчас стою на улице Горького, а по ней идут танки.



И в каждом танке сидит танкист в шлеме. Слышите?



Ирина прислушалась - в отдаленье действительно грохотало, будто шли большие маневры. Москва готовилась к параду.



Он появился через двадцать минут. Ирина посмотрела на него и обрадовалась, что он именно такой, а не другой.



Другой, даже более красивый, понравился бы ей меньше.



У него были очки, увеличивающие глаза. Эти преувеличенные глаза делали его лицо прекрасно-странным. Он посмотрел на нее, сидящую в пальто, как на вокзале.



И сделал заключение:



- Вам не надо здесь оставаться. Вам надо переменить обстановку. Пойдемте со мной.



Ирина встала и пошла за ним. Куда? Зачем?



На улице он остановил такси и привез ее в аэропорт.



В аэропорту он купил билеты, потом завел ее в самолет и вывел из самолета в городе Риге.



Было четыре часа утра, и они поехали в гостиницу.



Оставшись в номере, Ирина подошла к окну. За окном занимался серый рассвет, ощущалось присутствие моря.



А может быть, ничего и не ощущалось, просто Ирина знала, что море близко и это должно как-то проявляться.



И климат должен быть континентальный. И серый рассвет - тоже умеренно континентальный.



Ирина стояла и ждала. Его неожиданный звонок в ночи и это неожиданное путешествие она восприняла как талантливое начало мужского интереса. А там, где есть начало, должно быть продолжение, и если следовать по данной логической схеме, то через несколько минут Он должен постучать в ее дверь, осторожно и вкрадчиво. Но то ли логическая схема была неверна, то ли не было мужского интереса - в дверь никто не стучал. Ирина подождала еще немного, не понимая, как к этому отнестись. Потом решила никак не относиться, не заниматься самоанализом, свойственным русскому интеллигенту, а просто разделась и легла спать.



Трамвай лязгал так, будто били в пожарный колокол.

Но Ирина спала крепко и счастливо и улыбалась во сне.



Утром Он позвонил ей по телефону и предложил позавтракать в буфете. Они ели пирожки с копченостями, взбитые сливки и удивлялись: почему эти блюда делают только в Прибалтике? До каждого блюда, как до каждого открытия, трудно догадаться, дойти своим умом. Но если кто-то уже догадался до пирожков с копченостями, то почему не подхватить это начинание. Однако взбитые сливки только в Прибалтике. Лобио - на Кавказе. Спагетти только в Италии. Луковый суп - только во Франции.



А борщ - только в России.



После завтрака они сели на электричку и поехали в Дзинтари.

На Рижское взморье.



Сначала они пошли в "детский городок" и стали предаваться детским развлечениям. Качаться на качелях.



Съезжать с деревянной горки на напряженных ногах. Это было весело и страшно, и она визжала от веселья и от страха. Потом стали подтягиваться на брусьях. Ирина не могла преодолеть собственной тяжести, висела на руках, как куль с мукой. Он пытался приподнять ее, обхватив за колени, но она только хохотала навзрыд и в конце концов изнемогла от смеха.



Отправились гулять по побережью. Море не замерзло.



На берег набегали серые волны с белыми барашками. Воздух был пронизан йодом. Возле самой воды песок обнажился, и маленькие круглые розовые раковины лежали целыми отмелями. Хотелось наступить на них ногой, чтобы хрустнули. И она действительно наступила. И они действительно хрустнули. И вдруг показалось, что так когда-то уже было в ее жизни. Но когда? Где? Может быть, в самом раннем детстве? А может быть, еще раньше, до детства. Ее дальний предок в виде звероящера вышел из моря и увидел отмели из раковин. Он увидел, а она узнала...



Сосны на берегу стояли с красными стволами, искореженными ветром. Рисунок хвои на фоне сероватого неба напоминал японские открытки.



Днем поехали в Домский собор. Слушали "Реквием" Моцарта. В первой части Ирина отвлекалась, смотрела по сторонам: на Стены Домского собора, на хористов, которые казались ей ровесниками собора, каждому лет по семьсот, и даже молодые, стоящие в сопрано, выглядели так, будто их вытащили из сундука с нафталином. Ирина покосилась на Него, ища в нем признаки заинтересованности - во взгляде, в легком, нечаянном прикосновении. Но ничего такого не было: ни взгляда, ни прикосновения, ни единого признака. Он сидел, откинувшись в деревянном кресле, слушал музыку, и его лицо было обращено куда-то в свое прошлое. Он был далек, непостижим. Ничему и никому не принадлежал.



Ирина слегка удивилась и слегка обиделась. Но вдруг забыла и удивление и обиду. Хор запел "Лакримоза". И это уже не шестьдесят разных людей пели по нотам. Это тосковал Моцарт. Его "божественное Я". Душа взметнулась и задохнулась. Ирина заплакала. Слезы шли по щекам, и вместе с ними как будто уходила боль из сердца. Поэтому слезы становились соленые, а сердце легким.



Вечером этого же дня они вернулись в Москву.



Он довел ее до дверей и снял шапку.



- Вам лучше? - спросил Он.



- Конечно, - сказала Ирина. - Раз существует море, Моцарт и вы, значит, жить не только нужно. Но и хорошо.



Он поцеловал ей руку и пошел вниз по лестнице.



Ирина стояла и смотрела, как на белых ступеньках, засыпанных известкой, остаются его следы, похожие на гигантские бобы.



Он доехал на метро до станции "Юго-Западная". Потом на автобусе до остановки "44 квартал". Потом на лифте до своей двери. Отворил дверь своим ключом.







В прихожей стояла его жена с годовалой дочкой на руках. И дочка и жена были одинаково круглолицы, одинаково нечесаны, с вихрами во все стороны, и походили на обаятельных дикарей.



- Опять в зигзаг ходил? - спросила жена и устремила на него свои глазки, маленькие и круглые, похожие на шляпки от гвоздей.



Он не ответил. Раздевался молча.



Под "опять" жена подразумевала его предыдущий бросок в Сибирь, на Бийский витаминный завод. Кому-то срочно понадобилось облепиховое масло, и Он, естественно, выступил в роли волшебника.



- Тебе нравится поражать, - сказала жена. - Показушник несчастный. А я тут одна с ребенком... Кручусь как собака на перевозе.



Он посмотрел на жену, пытаясь представить, как ведет себя собака на перевозе, и вообще: что такое перевоз. Наверное, это большая лодка или баржа, на которой люди переправляются на другой берег. А собака не знает - возьмут ее с собой или нет, поэтому бегает и лает. Боится остаться без хозяина.



- Ты не права, - мягко сказал Он. - Ты моя собака. А я твой хозяин. Ты это знаешь.



- Все равно, - сказала жена. - Я устала. Ты хочешь сделать счастливым все человечество, а для меня ты не делаешь ничего. Для меня тебе лень. И скучно.



- А что ты хочешь, чтобы я сделал?



- Хотя бы вынеси ведро. У меня уже мусор не помещается. Я его четыре раза ногой утрамбовывала.



- Но разве ты не можешь сама вынести ведро? - удивился Он. - Ты же видишь, я устал.



Он сел в кресло, снял очки и закрыл глаза.



Жена посмотрела на него с сочувствием.



- Я ничего не имею против твоих чудес, - сказала она. - Пусть люди с твоей помощью будут здоровы и счастливы. Но почему за мой счет?



Он открыл дальнозоркие глаза.



- А за чей счет делаются чудеса в сказках?



Жена подумала.



- За счет фей, - вспомнила она.



- Ну вот. Значит, ты - моя фея.



Жена хотела что-то ответить, но пока собиралась с мыслями, он заснул. Он действительно устал.



Фея уложила дочку. Потом уложила мужа. Потом вынесла ведро. Потом вымыла посуду. Потом сварила макароны, чтобы утром их можно было быстро разогреть.



Младший научный сотрудник Ирина Дубровская проснулась в понедельник, в половине восьмого утра, и, глядя в потолок, стала соображать: было "вчера" в ее жизни или не было? С одной стороны, она помнила так явственно и вкус взбитых сливок, и рисунок еловой ветки на сероватом небе, что этого не могло не быть. Это, конечно же, было. А с другой стороны, - никаких реальных следов, даже самолетной бирки на чемодане. И вдруг она вспомнила следы на лестнице.



Ирина вскочила с постели, побежала в прихожую, распахнула дверь на лестницу и... Так бывает только в детстве, когда прибежишь домой из школы, войдешь в комнату - а в углу елка. Или бредешь по лесу по утоптанной тропинке, и вдруг - белый гриб.



Никаких следов не было. Ни следов. Ни известки. Ни ремонта. Ремонт окончился, и рано утром тетя Маша чисто вымыла лестницу. Шашечки на полу были ярко-рыжие и по цвету совпадали с плинтусами. Плинтуса - рыжие, стены нежно-зеленые, потолки - голубовато-белые.



Лестница была праздничная, как елка, неожиданная, как белый гриб. И казалось: так будет всегда и никогда не будет по-другому.

 

Charles Roka родился в Венгрии в 1912 году. После того как он закончил учебу в Академии изобразительных искусств в Будапеште он отправился путешествовать по Европе. В 1937 году он окончательно поселился в Норвегии, и жил в Бэрум, рядом с Осло до своей смерти. Рока присутствовал один год в Академии в Осло. В 1939 году он написал свою первую картину полуголая Цыганская девушка, которую он видел в Марселе несколько лет назад.

Цыганку на дороге повстречал:

Красивая она была до боли,

И словно сердце поразил кинжал -

Тут влюбишься безумно поневоле.

Блеск черных глаз пронизывал насквозь,

Грудь красило богатое монисто,

И мысль прошла: Неужто довелось

Мне повстречаться с силою нечистой?

А, будь, что будет, даже, если черт

Решил передо мной предстать цыганкой,

Красавиц ведь таких наперечет -

Влекущая и страстная вакханка.

Не надо объяснений, лишних слов,

И ни к чему идти тропой окольной,

Здесь мчишься в быстрой тройке из ветров,

В греховные миры любви фривольной".

"Чего же медлишь, или не мила? -

Смеялась колокольчиком цыганка, -

Что за мужчины, вот тебе дела...

Хоть проводи меня до полустанка.

Там табор наш сейчас, и ждет нас ночь.

Такой второй, поверь мне, и не будет.

Пошли скорей, отбрось сомненья прочь,

Ведь за любовь пока еще не судят".

На утро только сизый дым костров

Напомнил те безумные мгновенья,

И женщину совсем иных миров,

Исчезнувшую будто привиденье.

(Автор: Великий Странник)

источник:http://allday.ru/index.php?newsid=432406