Тина Канделаки Голосов: 1 Адрес блога: http://tikandelaki.livejournal.com/ Добавлен: 2008-02-22 01:54:35 блограйдером Lurk

Человек по фамилии Фарбер

2013-08-07 15:11:32 (читать в оригинале)



На днях правоохранительные и судебные органы одержали новую блестящую победу над коррупцией. Еще в прошлом году в ходе спецоперации с участием ФСБ был задержан особо опасный сельский учитель Илья Фарбер за то, что, как утверждается, при ремонте дома культуры просил взятку в размере то ли 150, то ли 300 тысяч рублей. Теперь же суд вынес приговор: 7 лет колонии строгого режима. Наконец-то, крупная рыба попалась в сети правоохранителей. Это вам не какая-нибудь Евгения Васильева с ее жалкой аферой с ущербом на какой-то миллиард рублей, на таких у следователей времени нет, пусть сидит себе в своей 13-комнатной квартире. Вы спросите, чем же так опасен Фарбер? Это ясно из его биографии.

Молодой московский художник Илья Фарбер приехал с женой и тремя детьми в деревню Мошенки (Тверская область) летом 2010 года. Несмотря на близость к Москве, Тверская область – один из самых депрессивных регионов, и чтобы кто-то из московских жителей приехал сюда работать, да еще и учителем – невиданное дело. Фарбер начал преподавать детям литературу, рисование, музыку, причем не по совковым учебникам, а так, как и надо преподавать: на уроках слушали классическую музыку, рисовали тишину, после уроков вместе заливали каток. На свою зарплату он покупал школьникам подарки, учительницам – цветы. В общем, довольно типичное поведение для опасного преступника, причем рецидивиста: в середине 90-х у него был опыт «хождения в народ», и тогда для подмосковной школы, где работал учителем ИЗО, он выиграл два гранта –американский и британский. Но работа в подмосковной школе сошла ему с рук, а вот в Тверской области доблестные правоохранители вовремя смогли нейтрализовать его деятельность.

В ведение Фарбера передали местный дом культуры, который местный подрядчик из компании «Горстрой-1» Юрий Горохов должен был вскоре отремонтировать. Но, несмотря на огромные выделенные государством деньги (2,5 млн рублей), Горохов не спешил сдавать объект, ссылаясь на недостаток средств (сам он, к слову, успешный человек – по нищей области разъезжает на «Хаммере»). При этом Горохов все-таки пытался сделать так, чтобы на бумаге объект значился как готовый. До того как директором назначили Фарбера, подрядчик вместе с местной администрацией хотели заставить подписать документы о приемке работ прежнего директора – Валентину Коропалову, но та, разумеется, не хотела подписывать акт о приеме невыполненных работ и, не выдержав давления, уволилась. Видимо, была надежда, что Фарбер окажется сговорчивее. Что происходило дальше между Фарбером и подрядчиком – это уже вопрос судебного разбирательства, но Фарбер получил обвинение в вымогательстве взятки.

Как это часто случается в делах, где фигурирует ФСБ, областной суд стремительно согласился со всеми выводами следствия. Однако Верховный суд почему-то не поверил в историю об особо опасном сельском учителе и вернул дело на повторное рассмотрение. Но Тверской областной суд повторно вынес обвинительный приговор, издевательски снизив срок на несколько месяцев, а штраф с 3,2 млн рублей до 3,1 млн.
То, насколько непредвзято велось следствие, видно по фразе, брошенной гособвинителем в ходе судебного заседания: «А может ли человек по фамилии Фарбер бесплатно помогать деревне?». Не очень понятно только, зачем было тратить столько времени на следствие и суд, если фамилия все говорит за человека. Надо было попросту показать судье паспорт, тот бы взглянул на него: «Какая фамилия? Фарбер? 7 лет колонии!» – и дело с концом.

Я пишу об этом деле потому, что знаю, насколько сложно сейчас привлечь молодых и креативных людей в учителя, не говоря уже о том, что работать в сельских школах сейчас не заманишь ни квартирой, ни деньгами. Остаются только романтики с «подозрительными» фамилиями. Я, кстати, не знаю, какие фамилии у нас сейчас считаются преступными? Канделаки входит в их число? Огласите весь список, пожалуйста.
Одним словом, будущее нашего школьного образования во многом зависит от того, как завершится этот процесс, ставший уже показательным. На его результаты будут ориентироваться и многие другие талантливые люди, еще верящие в свою способность что-то изменить. И хотя приговор уже есть, это еще не финал. Во-первых, свое слово снова должен сказать Верховный суд. Во-вторых, я надеюсь на то, что сообщество учителей и преподавателей, а также министр Ливанов отреагируют на это событие. И наконец, в-третьих, мы с вами тоже можем повлиять на эту ситуацию, если будем привлекать к делу Ильи Фарбера общественное внимание. А для начала можно помочь со сбором средств его семье – вот реквизиты, опубликованные его старшим сыном, я уже перевела туда определенную сумму и вам тоже советую:

Яндекс-кошелек: 410011520926325

Карточка Сбербанка: 4276 3800 3162 779

Счет в PayPal: 1piter.2007@gmail.com

---

Навальному не нужны деньги избирателей

2013-08-06 11:01:23 (читать в оригинале)

Печально, что ведущая деловая газета страны «Ведомости» и правая рука видного оппозиционера и кандидата в мэры Алексея Навального, Владимир Ашурков, вместо того чтобы продуктивно собирать средства на свою избирательную кампанию, разбрасываются деньгами тех жертвователей, чья политическая позиция хоть немного не схожа с их взглядами.

Как вы знаете, я перечислила деньги всем кандидатам на пост мэра Москвы,



потому что считаю, что на поле демократии должны расти все цветы в независимости от того, пустоцвет это или роза. Никакой тайной мысли в этом не было. И вдруг вчера я узнала, что господин Ашурков сказал «Ведомостям», что из-за неполноты сведений, то есть отсутствия отчества в моем платежном документе, его штаб не получил моего пожертвования, и оно было перечислено в федеральный бюджет.
Я понимаю, что господа Ашурков и Навальный не бедные люди и поддерживают их тоже люди состоятельные, но зачем так раскидываться деньгами в начале своего политического пути?!

Господин Ашурков косвенно обвинил меня в том, что я неправильно заполонила документы для перечисления пожертвования в штаб Навального. Никак не могу понять, почему в этом кругу расстреливают без суда и следствия, даже не давая сказать обвиняемым последнее слово?
А оно у меня, между прочим, есть: господин Ашурков, у меня в паспорте на самом деле нет отчества! Нет, не потому что я его стерла,чтобы дискредитировать штаб Навального при переводе денег, а просто изначально мне в паспорт его не поставили.

Кстати, вы не были единственным, кто при получении денег задался вопросом отсутствия отчества. Но тот, кому мои деньги были нужны (например, кандидат на пост мэра от партии «Яблоко» Сергей Митрохин), этим вопросом озаботился и попросил меня подтвердить факт отсутствия отчества, чтобы пожертвование поступило ему, а не ушло в федеральный бюджет.

Словом, господа, в качестве последнего аргумента прикладываю скан своего паспорта, где в графе «Отчество» стоит прочерк.

---

Крымск год спустя: в ожидании новой катастрофы

2013-07-12 16:39:21 (читать в оригинале)

Год назад на Краснодарский край обрушилось чудовищное наводнение, в результате которого пострадало более 30 тысяч человек, 171 из них погиб. Наиболее сильный удар, как известно, пришелся на город Крымск. Стихия – штука не очень предсказуемая, и все же казалось чудовищным то, что в городе, где десятью годами раньше произошла похожая катастрофа с человеческими жертвами, ничего не было готово к ней, не работала даже обычная сирена, поэтому большинство людей попросту спали, когда вода стала заливать из дома. Казалось, что уж после второй трагедии власти сделают какие-то выводы. Не сделали.

Первое время чиновники пытались заглушить шумиху в прессе обещаниями о компенсациях, расследовании, восстановлении и так далее. Ремонтировать или выстраивать заново нужно было почти каждый дом. Когда я приехала в Крымск через две недели после катастрофы, можно было подумать, что он пострадал от вражеской бомбардировки. Из СМИ мы знаем, что на восстановление выделено ни много ни мало 9 миллиардов долларов. За эти деньги можно попросту построить новый Крымск. Но не то что новый не построили – даже старый толком не восстановили.

Вот, к примеру, на фото то, что осталось от улицы Леваневского. После наводнения ее размыло, местные жители засыпали ее щебенкой – это до первого сильного дождя.



Следующее фото – то, как по-прежнему выглядят дома изнутри на той же улице. Это дом семьи Потрегай, которой так и не выплатили компенсацию, суды идут уже больше года.



А местным жителям, не имеющим российского гражданства, прямо отказали в компенсациях, то есть грубо нарушили президентское поручение: Владимир Путин во время своего визита в Крымск обещал, что выплаты получат все пострадавшие местные жители независимо от гражданства. Многие из них живут там уже не первый десяток лет, как например, Луиза Кардава, которой просто не повезло при этом оказаться гражданкой Абхазии. Много тут также украинцев и других уроженцев бывшего СССР, и всем говорят «Не положено». То есть платить налоги и работать здесь было положено, а как восстановить свой дом, так «Ты кто такой? Давай, до свидания!».

То, как работают местные чиновники, конечно, поражает. Я помню, как приехала в Крымск (напомню, к тому времени прошло уже две недели после наводнения): оказалось, что некоторые дома города и станицы Нижнебаканской до сих пор не получили даже самой элементарной помощи в виде питьевой воды или инструментов для ремонта разрушенных домов. А затем, пытаясь отстоять свои права на компенсации, жители столкнулись с тем, что никакой юридической помощи от чиновников они не получают. Тогда мне пришлось самой организовывать группу юристов, которые бесплатно помогали местным жителям, сотни дел удалось отправить в суды. Спрашивается, на что пошли 9 миллиардов выделенных государством рублей? До сих пор в некоторых частях города нет асфальтовых дорог, нет ливнестоков (чтобы отводить воду от домов), половине жителей так и не выплатили компенсации за автомобили, а главное, никаких дамб или прочих сооружений, которые могли бы предотвратить повторение катастрофы. С того времени, как власти пообещали создать укрепления, уже – во всех смыслах – много воды утекло, но до сих пор нет даже никакого проекта. Угадайте, что местные власти обещают вместо этого построить в городе? Ледовый дворец! Ну, разумеется, в полуразрушенном бедствующем городе, который каждый день рискует снова оказаться под водой, не хватает только ледового дворца. Можно еще и горнолыжную трассу построить. Только она рано или поздно все равно превратится в бассейн, потому что природная стихия безразлична к словам чиновников, если она нагрянет снова, ей будет все равно, как там чиновники по телевидению отчитывались.

Не получая должной помощи от чиновников, люди объединяются в инициативные группы, пишут письма президенту, начинают отстаивать свои права – проснулось наконец гражданское самосознание. Но пока понимания они у местных властей не находят. Скажем, в ночь на шестое июля они хотели провести траурное мероприятие, могли бы просто взять и собраться, но, как добропорядочные граждане, подали заявку. Местные власти им отказали и велели всем присоединяться к официальным мероприятиям по отмечанию годовщины, где до последнего момента ожидалось «театрализованное представление» на тему наводнения в Крымске. Как рассказывает присутствовавший на репетиции представления главред местной радиостанции «Электрон» Валерий Донской, девочки с голубыми платочками изображали волны, между ними танцевали «тонущие» девушки, которых должны были «спасать» молодые люди. Планировалось ли как-то в спектакле изображать очереди за компенсациями, мне неизвестно, известно только то, что после возмущения общественности спектакль отменили под предлогом жаркой погоды.

Я не знаю, как сделать так, чтобы деньги, выделяемые на нужды пострадавших, не шли на ледовые дворцы и театрализованные представления. Но думаю, что дело не только в чиновниках – с ними все давно понятно. Дело еще и в том, что общественное внимание, которое в первые дни трагедии было последней надеждой потерпевших, теперь давно уже не привлечено к Крымску. Так мы и приучаем чиновников: навешайте на уши обещаний, а там как-нибудь обойдется и забудется. А вот давайте сделаем так, чтоб не забывалось! Давайте будем напоминать о проблемах Крымска до тех пор, пока последнему пострадавшему не выплатят компенсацию, пока не построят эту чертову дамбу, пока не проложат асфальтовые дороги. А еще мне интересно, где же все-таки эти 9 миллиардов рублей?
Вместо послесловия – небольшая цитата из классика:

«Скоро представилось Чичикову поле гораздо пространнее: образовалась комиссия для построения какого-то казенного весьма капитального строения. В эту комиссию пристроился и он, и оказался одним из деятельнейших членов. Комиссия немедленно приступила к делу. Шесть лет возилась около здания; но климат что ли мешал, или материал уже был такой, только никак не шло казенное здание выше фундамента. А между тем в других концах города очутилось у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры: видно, грунт земли был там получше».

---

«Империя зла» раскрывает мрачные секреты

2013-07-08 15:14:27 (читать в оригинале)

Мой партнер по бизнесу v_brovko поделился нашим интервью для GQ.

«Апостол» чуть не отправил Сноудена в Гавану, подстроил теракт в Бостоне и почти уволил Якунина...



Каких только мифов и легенд сегодня не слагают про нашу компанию. В интервью оппозиционным блогерам KermlinRussia для журнала GQ мы с Тиной Канделаки решили приоткрыть завесу тайны и рассказать всем, чем на самом деле занимается компания «Апостол», которую сегодня принято называть «империей зла».

— Как вы познакомились?

Василий: Мы познакомились с Тиной в конце мая 2008 года. Мне чудом удалось пригласить ее на мероприятие «Русского пионера». Мы стали общаться и уже в июне сняли пилот «Нереальной политики». Программа выходила в интернете с сентября, а уже в марте мы продали ее на РЕН-ТВ.

— Сразу решили начать совместный бизнес?

Тина: Я в тот момент закончила вести «Две звезды» на Первом канале. Я люблю отдельных артистов в русском шоу-бизнесе, но я выросла на другой музыке. Я жила в Тбилиси, мы слушали The Velvet Underground, Nirvana, Depeche Mode, The Cure. Совершенно другая музыка. Для меня вести программу, связанную с российской поп-музыкой, — это в определенном смысле обманывать себя. Я была уже достаточно взрослой, и этот конфликт внутри меня был очень сильным.

— Вы разглядели в Васе продюсерский талант и подумали, что это шанс реализовать ваши амбиции?

Т.: Скорее избавиться от профессиональной неудовлетворенности. Если вы поговорите со многими моими коллегами, они вам тоже скажут, что дико неудовлетворены.

— А сейчас все хорошо?

Т.: Я нашла баланс. Профессия ведущего — очень тяжелая с психологической точки зрения. Тебя все знают, любят и ненавидят, ты дико популярный, но ты ничего не производишь, ты — никто. Писатель оставит книги, музыкант — музыку, даже блогер оставит после себя ЖЖ, а телеведущий не оставит ничего, кроме передач, которые потеряются в архивах. Чаще всего уровень подготовки поверхностный. Я не имею в виду коллег из первой пятерки, но в целом это поверхностная профессия: ни во что не вовлекаться, не принимать ничего близко к сердцу, все имитировать.

— О чем же тогда вы можете сказать: «Это я создала»?

В.: Можно я отвечу на этот вопрос? За эти годы мы создали компанию, из которой вышло огромное количество людей, которые теперь работают повсюду. Это половина телеканала «Дождь», половина оппозиции, пресс-секретарь Алексея Навального — все они работали в «Апостоле». Мы создали такой тренд, как интернет-пилоты: сделали программу в интернете, раскрутили, продали, заработали на этом первые деньги. Мы запустили первый интернет-телеканал в стране. Это было ужасно, плохо, но это было сделано. Мы создали нишевую социальную сеть «Фейс.ру», на которой начали объединять фэшн-аудиторию. Мы ее так быстро объединили, что не знали, что с ней делать дальше. Мы делали вещи, в которые верили. Это единственный принцип поиска людей — идейное объединение вокруг какой-то сверхмечты о прекрасном будущем, которое мы, конечно же, создадим. Каждый наш проект меняет мир и человечество. Это абсолютная утопия и идеализм, но именно с этим идеализмом я не хотел бы в жизни расставаться.

— Для вас в людях, с которыми вы работаете, главное — идеологическое единство или все-таки профессионализм?

В.: Либо вы делаете очень удачный наброс, либо вы правда думаете, что я идиот. Конечно, профессионализм, качество выполняемой работы. Есть несколько принципов. Первый — не быть шаром. Есть термин «человек-шар», которому все понятно про этот мир, эту жизнь. У него нет сомнений ни в чем. Он не способен к изменению — это самое страшное. Второе условие — быть умны­м, открытым к изменениям, к восприятию нового. Третье — быть работоспособным. У нас шестидневная рабочая неделя, рабочий день начинается в десять и заканчивается в восемь официально. Неофициально — когда придется.

— Вы говорите про идеализм, желание ­изменить мир и создавать новое. Все, что вы делали в начале, — это медиа­проекты: «Нереальная политика», Post TV и так далее...

В.: В нашей стране на медиа заработать нельзя, в этой истории денег нет. Ты не можешь получить рекламу без откатов. Даже если ты делаешь успешный медиапроект, теми деньгами, которые доходят до тебя в конце рекламной цепочки, очень трудно компенсировать затраты на фонд оплаты труда и маркетинг. Мы поиграли в эту историю и влетели на бабки. Спасибо, не надо.

— Как и почему вы от создания медиа­проекто­в перешли к скучному бизнес-консультированию госкомпаний?

В.: Сказать, что мы перестали заниматься медиа, нельзя. Мы не ушли в скучный бизнес. Просто сегодня коммуникация гораздо шире, глубже и больше по охвату, особенно когда ты начинаешь переделывать крупную компанию. Мы не работаем на уровне мелкого подрядчика, нам интересно перестраивать философию и взгляд, делать мастер-вижн другой.

— Считается, что госкомпании очень ­закрыты в информационном плане.

Т.: Здесь все упускают важную вещь. Это же Россия. Все зависит от воли одного челове­ка — руководителя компании. Я расскажу на примере «Аэрофлота», а Вася дополнит. Почему у «Аэрофлота» получилось стать одной из лучших международных компаний, лучшим международным авиапере­возчиком, который буквально за несколько лет изменил свое качество настолько, что ни у одного иностранца теперь нет сомнения, как лететь в Москву из Лондона или из Нью-Йорка? Понятно, что «Аэрофло­том». Почему это получилось? Почем­у Савельев оказался абсолютно откры­тым?

— У меня есть вариант ответа. Когда речь идет о международных перевозках, «Аэро­ф­лот» вынужден действовать в рыночн­ых условиях, конкурировать с другими международными компаниями, которые нельзя ограничить, отжать, закрыть.

В.: Сейчас вы очень некорректно ведете себя. Вы говорите, что госкомпании — закрытые. Тина говорит, что нет. Давайте определимся: мы говорим о присутствии в этих компаниях государства или о рынке?

Т.: Сегодня тренд — в том, чтобы госкомпании как можно активнее сокращали ­присутствие государства. Об этом Путин говорил.

В.: У всех задача продать долю.

Т.: Чтобы лучше привлекать деньги. Как минимум для этого нужно быть открытыми, чтобы привлекать инвесторов. Задача максимум — выходить на IPO. Возникает вопрос: как же вы, такие закрытые, в черных платках с маленькой щелочкой, выйдете на IPO?

— Почему тогда на деле доля государства увеличивается? На каждое SPO ВТБ у нас приходится поглощение ТНК-BP «Роснефтью».

Т.: Я могу говорить — и тебе, Вася, рекомендую — только о тех, с кем мы работаем. ­«Рос­тех» нацелен сокращать долю государства в своих активах.

— Я правильно понимаю, что сделка­ с ВСМПО — это как раз сделка, направленная на уменьшение доли ­государства?

В.: Когда мы приходили туда в 2006 году, компания остановила торги на бирже. Вексельбергом была запущена «русская рулетка», чтобы вынудить других акционеров продать свои доли. Он инициировал три суда: в Салде, Москве и Нью-Йорке. Производство практически остановили. Лопаты производили из титана, из которого до этого делали баллистические ракеты. Износ оборудования достигал 65 процентов, были огромные кредиты и долги.

— Вы говорите: «Мы в 2006 году пришли, мы сделали то и это». Чуть ли не «мы в 1993 году лопаты из титана делали». Будто вы участвовали в событиях, произошедших за два года до создания «Апостола» и за пять лет до начала сотрудничества с «Ростехом».

В.: Это часть нашей философии. У нас нет клиентов, у нас есть партнеры. Мы должны верить в главную идею компании. Мы начинаем в нее верить, и уже трудно говорить «они». Мы принимаем ответственность, мы гордимся, мы стесняемся — но это уже мы. Государство не могло допустить, чтобы это предприятие ушло куда-то на сторону, оно напрямую связано с обороноспособностью страны.

— Можно провести IPO и сохранить ­контроль.

В.: IPO в том состоянии, в котором оно было, не провели бы. Инвесторы западные пойдут только в чистенький хорошенький актив, где мало рисков.

— То есть за много лет владения «Ростехом» ВСМПО этот актив не стал чистеньким?

В.: Стал. С 2006 года, когда мы туда пришли, мы не вынимали оттуда дивиденды вообще, инвестиции в основные фонды составили 800 миллионов долларов, это были деньги, которые «Ростех» привлекал под ­рыночные кредиты на модернизацию. В 2007–2009 годах подписаны стратегические контракты до 2020 года с Airbus, Boeing, Embraer и Rolls-Royce.

— Контракты с Boeing, Airbus, Embraer ­подписал еще предыдущий владелец.

В.: Да, но объемы резко увеличились с приходом Ростеха. В 2006–2007 годы Boeing и Airbus выбирали поставщиков титана на следующие десять лет. На фоне акционерных войн Boeing рассматривал варианты ухода с ВСМПО. И только благодаря усилиям ­Чемезова напрямую были подписаны ак­ционерные соглашения.

Т.: Мне очень жаль, что большинство людей в нашей стране вообще не знают Чемезова.

— Такие фигуры, как Чемезов, вызывают у людей, которые стремятся к успеху, фрустрацию. Что бы они ни делали, они уже не будут дружить с Путиным, жить в соседних квартирах в Дрездене 1987 года, ездить в Западный Берлин за эротическими журналами и продавать их в Восточном. И поэтому у них нет шансов занять такую должность. Может быть, у Чемезова действительно выдающиеся заслуги. Но он возглавил огромную компанию, в которой до того не рос, только благодаря дружбе с Путиным. И это сомнительная success story.

В.: Он государственный человек.

— А вот история Владимира Тетюхина, которого в 2006 году попросили отдать бизнес государству, — это как раз success story. Человек в 1956 году вы­плавил первую партию титана на ВСМПО. Работал всю жизнь на этом заводе. В 1992-м ушел на пенсию, а в 1993-м ­вернулся по просьбе сотрудников и ­возродил предприятие.

В.: Он работает с нами в команде, он сам ­пришел с предложением продать свою долю. Сказал: «Я за разумное участие государства в этой истории».

— Мне кажется, он на роль героя истории подходит намного больше, чем Чемезов. Такую историю рассказывать гораздо приятнее.

В.: Да, конечно, мы будем это делать, мы его очень уважаем. Но для деловой прессы и международных партнеров Сергей Викторович Чемезов гораздо лучше. Ему верят и с ним хотят строить долгосрочные ­отношения.

— Вы создаете репутации вашим клиен­там, но есть и репутация агентства, и репутация личная. Вы называли Тину Канделаки вашим самым успешным ­проектом.

В.: Вы говорите о том, что в определенной среде к Тине хейтерское отношение? Давайте шире рассматривать аудиторию — как совокупность многих людей и сред. Тина — самая высокооплачиваемая знаменитость, у нее из всех звезд самый дорогой рекламный контракт в этой стране.

Т.: Что значит «проект»? Чем отличается моя жизнь до «Апостола» и в период «Апостола»? Раньше у меня не было такого бэк-офиса. Что такое селебрити в России? Это максимум директор, пара юристов, желательно еще муж-продюсер и какой-нибудь охранник. У наших звезд нет огромных пресс-офисов, пиарщиков того уровня, которые работают в «Апостоле», поэтому и индустрия такая. А у меня есть. И в том числе именно поэтому на бренде «Тина» сегодня можно зарабатывать.

В.: До декабря 2011 года Тина была супергиперактуальным и популярным персонажем. Она первая пришла в твиттер, фейсбук, ЖЖ прокачивала. На нее набросились, когда Тина высказала свою аргументированную политическую позицию в поддержку «Единой России». Если бы Тина сказала: «Долой кровавый режим», условно говоря, было бы все замечательно.

— У вас был бы в этом случае такой же успешный бизнес?

В.: Был бы совершенно точно.

— Кто такие знаменитые боты Васи Бровко?

В.: Это как драконы Дейенерис Таргариен. До конца первого сезона их никто не видел, но все обсуждали.

— Но в итоге они появляются, правда, ­мелкие, как собаки, и растут медленно.

В.: Есть коммуникационная инфраструктура — это то, что есть у любого агентства. Это те каналы коммуникации в субмедийном пространстве, через которые вы сеете контент.

— Не у всех.

В.: У вас этого нет, хорошо, но у Леши Навального есть и много у кого еще, кто занимается постоянной работой.

— Нечто вроде фоллоумашины?

Т.: Все-таки люди думают, что фоллоума­шины изобрели мы?

— Нет, вы не изобрели, но пишут, что используете.

В.: Что именно пишут?

— Есть приложение для твиттера, которое получает доступ к аккаунту и заставляет его автоматически зафолловить сотню пользователей, в числе которых всегда есть Дмитрий Медведев, KremlinRussia, Тина Канделаки и Владимир Соловьев. Потом это приложение автоматически публикует в аккаунтах своих подписчиков посты с определенными хэштегами, как правило, антиоппозиционными, которые таким образом продвигаются в топ твиттера.

В.: Первое — мы не имеем к этому никакого отношения. Понятно, что это не аргумент. Второе — почему Тина. Она есть в рекомендованных пользователях самого твиттера. Когда ты создаешь новый аккаунт, тебе ре­комендуют популярных пользователей.

— Но в этих рекомендованных пользователях есть и Навальный, и наш аккаунт, и еще кто-то. Было бы логично, если бы он рекомендовал всех популярных пользователей, а не только лояльных власти.

В.: Тина Канделаки, Владимир Соловьев и еще кто-то могут быть специально отвлекающими целями для MedvedevRussia и KremlinRussia. Задайте этот вопрос Потупчик. Они тратили $1,5–2 миллиона в месяц на всех этих людей. К нам это не имеет отношения.

— Вы говорите «мы пиарщики», но Тина еще и журналист. Нет ли тут конфликта интересов?

Т.: Я в отличие от многих коллег честно говорю, что есть периметр интересов, который я в любом случае буду защищать. Много коллег-журналистов, не хочу сейчас никого конкретно обижать, тоже имеют свой периметр интересов, просто они его не афишируют.

— Вы же можете в свою программу пригласить Савельева?

Т.: Это зависит от канала. Я считаю, это было бы прекрасно — пригласить Витали­я Ген­надьевича Савельева. Он отличный спикер — раз, а два — к «Аэрофлоту» всегда большой интерес, потому что все являются клиентами авиакомпании. Но это зависит от коммерческих структур канала, а не от меня. Это могут посчитать за рекламу, тогда его будет сложно пригласить.

— Вам же надо будет ему острые вопросы задавать.

Т.: Буду задавать. Я могу оперировать информацией, которой у обычных журналис­тов просто нет. Если бы другие журналисты обладал­и такими фактами, то журналистика была бы совсем другая. У всех есть свои симпатии, мнение или позиция. Я не хочу притворяться Белоснежкой. Это мои клиенты­, я всегда буду защищать их интересы.

— В вашем контракте с «Орифлейм» есть какие-нибудь интересные условия — неспроста же он самый дорогой? Например, налысо нельзя бриться? Толстеть, худеть?

Т.: Если вы сумасшедшая и производите впечатление человека, который неожиданно в 37 лет может побриться налысо, с вами такой контракт просто никто не заключит. Но там есть ряд вещей, связанных с репутацией. Пока я являюсь лицом компании, любой репутационный вред мне — это вред компании.

— А политические риски там прописаны?

Т.: Нет, тогда косметические компании о таком не думали. Но сейчас они, наверное, включат что-то подобное. Многие коллеги, которые перешли в политику, уже имея ­рекламные контракты, политизируют ­нейтральные бренды.

— Вы же ходили на первые митинги. На ­Болотной были.

Т.: Да, все ходили. Если мы сейчас здесь все столы обойдем, то узнаем, что все там были.

— А если бы вас задержали? Что бы сказали в «Орифлейм»?

Т.: Сделали бы предупреждение. А если бы я стала регулярно постить фотки из автозака и из разных ОВД, то расторгли бы со мной контракт. Хотя «Орифлейм» приветствует женщин с активной позицией, думающих, независимых. Но если бы лицо компании вдруг превратилось в революционера, думаю, им бы не понравилось, им это не надо.

— Если бы мы пришли к вам со своим проектом и попросили консультацию? Вот у нас есть аккаунт, у него 550 тысяч читателей, а мы хотим миллион, как у Тины.

Т.: К нам с такими предложениями никто не приходит. Если бы у вас была идея видеоконтента, вы приходите к нам, мы ­становимся правообладателями.

В.: Зачем ты сужаешь?

Т.: А зачем ты споришь?

В.: С точки зрения ведения вашего аккаунта — нет, зачем нам это? Мы бы проанализировали и сказали, что темпы роста у вас такие, что в общем и целом хрен редьки не слаще. Зачем вам менять то, что вы делаете, на нас. Я бы не смог ничего вам посоветовать, и как клиентов мы вас вообще не рассматриваем.­ Нам ­неинтересны разовые проекты, нам ­интересно перестраивать все процессы, коммуникации, сделать ребрендинг, продумать, как вы коммуницируете, написать регламенты. Всю пирамиду отношений выстраивать — вот это нам интересно.

— Допустим, пришел бы к вам какой-нибуд­ь банк и сказал: у нас кризис, помогите выйти из него без потерь.

В.: Мы бы не взялись. Нам неинтересно, и ­тушить пожары — это не к нам.

Т.: Мы же не работаем по Пелевину, вы в нас видите Татарского, а мы уже давно не он.

— Есть много агентств, которые специа­лизируются на таких проектах.

В.: Если ты изначально в курсе дел клиента, знаешь рынок, понимаешь, как что расставлено, то такими кризисными коммуникациями мы занимаемся. А когда к нам приходят «на тебе деньги, потуши пожар» — нет, ­спасибо, вон есть коллеги, мы вам посоветуем обратиться к ним.

— А выход на IPO?

В.: Это интересно, но надо приходить за три года.

— А если окно в следующем году?

В.: Так не бывает. Нужно три-пять лет, чтобы подготовиться. Выстроить стратегию, целевые рынки. Понять карту конкурентов, интегрироваться в платформы с правильными людьми. IPO — это дико сложная работа. У тебя роуд-шоу — презентации по полтора часа, сидят топ-менеджеры крупнейших инвестбанков, задают неудобные жесткие вопросы на английском языке, а перерыв между презентациями – пять минут, только в туалет успеешь сбегать. Это большая, очень интересная игра. За год, извините меня, это не сработает.

Т.: Мы не гонимся за легкими деньгами. Зачем нам было строить «Апостол», если я могла спокойно вести корпоративы, дни рождения, свадьбы и другие праздники. Это не так весело, как развивать бизнес, но по деньгам это очень весело. Топовый ведущий берет €25 000. Деньги за корпоративы берут кешем даже те, кто призывает не врать и не воровать. Те, кто к нам относится скептически, могут и не поверить, но все это закончилось в тот момент, когда я встретилась с Васей. Я пришла к решению, что таким образом зарабатывать деньги не хочу. К своим пяти-десяти миллионам и так приду, дольше — но получу гораздо больше удовольствия по дороге. То, что делаем мы, — это Путь. А вы спрашиваете, возьметесь вы за то или за это, — это не путь, это шабашка. Вы спрашиваете: ребят, вы шабашите? Мы не шабашим.

— Это не шабашка, это «скорая помощь». Вы приходите с переломом руки, а вам врач говорит: ну нет, я вас должен был наблюдать три года...

Т.: Мне понравилась идея строить миры. В госкомпаниях или в коммерческих компаниях, но придумывать мир гораздо интереснее, чем работать «скорой помощью».

— Вспоминая ваш мир: у Артемия Лебе­дева в студии, например, на стенах висят вывески, плакаты и двадцать схем мет­ро. У вас — ваша общая фотография, два портрета Путина и два российских флага.

В.: Портреты Путина висят у меня. Один — это фото с подписания соглашения с Yota, а второй — он мне просто очень нравится.

— В пшеничном поле.

В.: Да. Я не стесняюсь, я с 2003 года последовательный поклонник Владимира Владимировича. Это моя личная позиция. Чтобы у нас в кабинетах по портрету висело — такого нет, у нас полкомпании — оппозиционеры. Мы сейчас делаем ремонт, но это очень долго и дорого. После него уже все будет соответствовать нашему видению.

Т.: Василий, ну что ты оправдываешься. Ну любишь ты Путина, ты все равно этот портрет возьмешь с собой. Системное видение нашего офиса сейчас существует в теории. Когда мы разрабатывали бренд, мы придумали и облик офиса. Это стоит очень много денег, мы постепенно это делаем. Там все круто будет сделано, офис будет арт-объектом. Мебель будет очень необычная, ее надо делать на заказ. Наша работа — это наша жизнь. Нас от нее прет, мы ею живем.

— Вы ругаетесь?

Т.: А что, не видно?

— Видно. А есть жесткие разногласия, ­которые проходят красной нитью через все?

В.: Да. Я гуманист, я люблю людей и защищаю их. А Тина более жесткая.

Т.: Все думали, наоборот, чудовище ты, а красавица я.

— В интернете много пишут, как со слезами увольнялись от вас и ругались с Васей-гуманистом.

В.: Я не прощаю три вещи: обман, воровство и предательство. Такие люди сразу идут домой. В остальных случаях я всегда верю в людей и готов им давать шансы.

Т.: А сейчас я скажу как есть. Вася начинает любить сотрудников.

В.: Я влюбляюсь в людей.

Т.: Любовь чем плоха — за ней неминуемо следуют разбирательства. Вася столько инвестировал в сотрудников! Некоторых первый раз вывез за границу, давал деньги на первую машину. Занимался людьми как детьми. Некоторые сотрудники в маникюрный салон пошли первый раз, потому что им Вася сказал. К парикмахеру пошли.

— Звучит обидно.

Т.: Начинались человеческие отношения с сотрудником. А там, где человеческие отношения, там и слезы при расставании.

— До разрыва у вас никогда не доходило?

В.: Между собой? Нет.

Т.: Считайте, что мы как Маркс и Энгельс.

В.: Плохой пример.

Т.: Они плохие друзья были? Ну, Дольче и Габбана.

В.: Да ну, это геи какие-то.

— Это плохо? А если кто-то из ваших клиентов окажется геем?

В.: Ну перестань! Хватит, остановись! (Смеется.) До разрыва не доходило. Кризисы серьезные были. Были ко мне претензии, были у меня к Тине претензии, спорили о подходах, о людях, но всегда договаривались.

Т.: У вас будет в жизни очень мало людей, с которыми вы можете быть предельно откровенными. Ни с мужем, ни с любовником, ни с родителями. В жизни очень важно иметь кого-то, кому вы можете сказать все. У нас в стране есть еще одна проблема: ­религия не является основополагающей ­идеологией.

— Это проблема?

Т.: Конечно. Нет религии, нет психоанализа — у американцев хотя бы он есть. За что держаться? Кому все рассказать? Когда у вас проблемы — вы кому рассказываете?

— А вы друг другу?

В.: Да.

— То есть вы самые близкие друг другу люди?

Т.: Конечно. Мы так много времени проводим друг с другом, что становимся похожими. Я его слушаю и вижу себя.

В.: Это естественно. Мы можем говорить откровенно и вопросы решать вместе. И мы как банда — друг за друга. Много тяжелых моментов приходилось переживать, и эта поддержка очень нужна. Мы столько пережили за пять лет. Если вы лезете на скалу, то никто не будет бросать напарника, потому что шансы выжить в одиночку невелики.

— Мне в связи с тяжелыми моментами вспоминаются две истории: авария в Ницце и декларация промедведевской позиции, в декабре 2011 года. Появились все эти Табаки-Канделаки. На взгляд со стороны, это были критические ситуации, в которых репутация Тины пострадала сильнее всего. Что далось тяжелее?

Т.: Я на днях поднимаюсь в лифте «Хаятта» на террасу, заходит Гус Хиддинк. И начинает: «Ах, какая красавица, а куда вы едете, а как ваши дела?» Я слушаю, улыбаюсь, а потом спрашиваю: «А вы знаете, кто я? Я та самая девушка, которая попала в аварию с Сулейманом». (Керимовым. — Прим. ред.) Он в лице изменился. «Это вы?! Серьезно? Но как же вы сохранились»! Говорю, да. Я сохранилась.­ Если бы я тогда не попала в аварию — не бы­ло бы «Апостола». Я тогда впервые поняла, что такое информационная атака и как страшно не уметь разговаривать, защищаться.

— Вы тогда отрицали, что это вы.

Т.: Конечно, потому что Сулейман меня ­попросил не говорить, прежде чем уйти в состояние временной комы. Не потому, что мы сделали что-то противозаконное. Но мы оба находились в состоянии шока. Мы понимали, что это вызовет грандиозный скандал, но не знали, как себя вести. Конечно, это была ошибка. Надо было сказать: да, это была я, и что?

— Да, вас тогда практически съели, и имидж поменялся. Вы из общей ­любимицы превратились в...

Т.: О чем вы говорите, многие приходили к Александру Ефимовичу (Роднянскому. — Прим. ред.) и говорили: увольте ее, она проститутка.

В.: Я как пиарщик скажу про эту историю: звезда телевидения, получила ТЭФИ, молодой красавец-миллиардер Сулейман, «феррари», Ницца, авария, разбабахать такую машину об дерево.

— Голливуд.

В.: Голливуд, конечно. В Америке бы сделали пятьсот фильмов документальных. А у нас превратили в какое-то пфф... дело не в том, что мы какие-то честные, но эстетику момента не видит никто. А она у ­всего есть.

Т.: Ты любишь всему придавать красоту.

В.: Потому что это красиво! Х...ракнуть «Энцу» за девятьсот тысяч долларов об дерево с размаху. Это ох...ренно круто.

Т.: Вы мне уже завидуете. (Василию): У тебя же есть «феррари», можно дерево поискать.

В.: Нет, нету. У меня «ламборгини», и я его купил еще до сотрудничества с «Ростехом».

— Бизнесмен может покупать себе любые машины. Раздражает, когда чиновник с зарплатой 120 тысяч рублей покупает «ламборгини».

Т.: Эта авария мне помогла многое понять. Конечно, в тот момент было ошибкой отрицать, но в итоге я поняла, что ничего страшного я не сделала. Не украла, не убила. Моя жизнь богаче жизни многих людей, которые меня обсуждают. Что касается политики — Вася меня научил терпеть и ждать. Когда я высказала свою позицию, меня только ленивый не обругал. Но время покажет, что я права. Как это получилось с Саакашвили. Многие, кто активно возражал против моей позиции, сидят сейчас в трясинушке и не квакают.

— Бывает, что люди отказываются у вас ­работать даже за большие деньги, просто потому, что вы «Апостол»?

Т.: Нет людей, с которыми нельзя договориться. Есть плохие переговорщики.

В.: Ко мне много людей приходят — креативные команды, стартаперы, количество настолько большое, что они месяцами в расписании стоят. Если нам кто-то нужен, мы можем разные способы использовать. Вот я ищу копирайтеров и сценаристов. Их просто нету. Уже в регионах смотрим. Мы не хотим сидеть на деньгах, мы хотим их давать людям, чтобы делать качественный продукт.

Т.: Мы не хотим продаваться кому-то, становиться частью международных компаний вроде Ogilvy или BBDO. Это вопрос не про деньги, это как расстаться с мечтой.

— Как так получилось, что у нас влиятельными фигурами стали пресс-секретари? Песков, Маркин, Тимакова.

В.: Это везде так.

— А как вы оцениваете работу пресс-службы Медведева?

Т.: Не хочется комментировать работу ­коллег. Скажу только, что работать с пре­зидентом или премьером — это огромная ответственность и вызов. Тот пиарщик, который скажет, что не хочет быть пресс-секретарем президента, просто обманывает. Вот вам бы предложили — вы бы согласились.

— Я бы не стал.

Т.: Ну так вам и не предлагают. Если вы ­по-настоящему что-то хотите изменить в стране, вы обязательно должны согласиться. Не протестовать, а взяться и работать. У сегодняшнего пресс-секретаря президента это хорошо получается.

---

Академия осталась без наук

2013-07-01 13:15:02 (читать в оригинале)



На днях премьер Дмитрий Медведев озвучил наконец проект реформирования Академии наук. То, что о нем мы слышим из уст Медведева, а не Ливанова, как бы сигнализирует: правительство его уже одобрило и настроено решительно. Ну что ж, о том, что РАН нужны перемены, говорили все кому не лень, успело уже за это время и несколько министров образования поменяться, но академикам каждый раз удавалось тему замять. Теперь, очевидно, не удастся.

Только вот какая штука: вроде бы и хочется этой новости обрадоваться, но как-то не получается. Вот как я себе представляла реформу РАН? Медведев делает заявление: «Мы начинаем готовить закон о реформе Академии наук, призываем научное сообщество присоединиться к дискуссии о том, как она должна проходить». За круглый стол садятся и академики, и ведущие российские ученые, не входящие в РАН (но зачастую не менее признанные и титулованные), и ученые российского происхождения, работающие в ведущих зарубежных научных институтах, и просто иностранные эксперты. Причем ломают копья они не только в конференц-залах, но и в телевизионных студиях в прайм-тайм (программа «Железные леди» к вашим услугам). Через полгода рождается единая концепция закона, в котором отражена не только новая структура Академии, но и концепция развития фундаментальной науки. Ведь РАН – это не кучка стариков с регалиями, это сложная структура, которая по идее должна непосредственно взаимодействовать и с университетами, и с министерствами, и даже с крупными промышленными предприятиями. Одним словом, это интеллектуальное ядро страны. Но это по идее. Сейчас-то она, конечно, все-таки ближе к пансионату для заслуженных деятелей науки, которые редко и с трудом коммуницируют с окружающим миром. Так что такая реформа пришлась бы очень кстати. Но ее ли мы увидим?

Безо всяких дискуссий и дебатов нам вываливают готовый проект, в котором кто-то все за всех решил и который уже на днях будет рассматривать Госдума. Даже банки не грабят с такой стремительностью, с какой у нас принимаются важнейшие законы. Видимо, чиновники надеются, что, пока академики будут соображать, что случилось, и думать, как на это реагировать, они уже все протащат через Думу и шуметь будет поздно. Бог с ними, с академиками, их победить несложно: у них, кроме их докторских диссертаций, нет орудия для сражения. Но дальше-то что будет?

Из коротких сообщений о проекте реформы мы поняли, что новая Академия наук (в которую, помимо РАН, вольются РАМН и РАСХН) будет «сообществом выдающихся ученых, ведущих научную, экспертную, популяризаторскую деятельность, выполняющим функцию важнейшей коммуникационной площадки для научного сообщества». Все-таки «сообщество выдающихся ученых» и «коммуникационная площадка» – это не похоже на определение «интеллектуального центра», это, скорее, как раз ближе по смыслу к «научному пансионату». Причем, учитывая тот факт, что все прежние академики, если имеют такое желание, сохраняют свой статус, а на прием новых академиков объявляется трехлетний мораторий, получается, что состав РАН никак не меняется.

Но самое интересное – чем заканчивается эта фраза: «выполняющим функцию важнейшей коммуникационной площадки для научного сообщества, но не осуществляющим управления имущественным комплексом и не имеющим подведомственных научных организаций». В переводе на русский язык это означает следующее: РАН с ее 50 тысячами сотрудников больше не существует, академиков сделают почетными пенсионерами с окладом в 100 тысяч рублей, отберут у них управление фундаментальной наукой и их подведомственную недвижимость – то, чем они зарабатывали в отсутствие полномасштабного госфинансирования. Кто и как теперь будет реально управлять всеми российскими НИИ – непонятно. Но явно не Минобр, который и с ЕГЭ пока справиться не может.

Таким образом, вместо откровенной дискуссии о будущем научного сообщества мы пока видим только подковерный спор о том, кому принадлежит право сдавать в аренду последнее, что осталось от российской науки, – бетонные здания НИИ с прилегающей территорией. Простите, но в такую реформу я уже заранее не верю.