Север не найден Голосов: 1 Адрес блога: http://hrivelote.livejournal.com/ Добавлен: 2008-04-20 12:35:49 блограйдером Lurk

2011-03-08 01:51:53 (читать в оригинале)

Думаешь, я появилась на свет каким-нибудь изысканным образом, как Афродита из морской пены, как Чебурашка из ящика с апельсинами? Нет, там, где я родилась, двести лет назад жили одни только белки; слыхивали мы и про расшитые шампанские бубны, истлевающие в музее, и про рериховские тропы, заросшие сочной блаватской коноплей, высокогорные лазейки в Шамбалу, - в Сибири другой масштаб, всё это было где-то совсем рядом, в какой-нибудь тысяче верст. Город, откуда я родом, выстроили наспех, дощатую балаганную декорацию, дома будто кубики из мешка рассыпали, от одного до другого идти через пустырь, ложась на ветер, чтоб не сдуло, с красными от пыли и сухого снега глазами. Этот ветер и выдул из меня все мелкие крошки, отсеял пустую человечью породу, оставил голый птичий каркас, металлический, тонкий, ало горящий на солнце. Я летела на запад, и мнилось мне, будто там нарастет мясо на моих ажурных костях, поднимутся гладкие перья.

Птица нахохлилась, засмотрелась на закат усталыми круглыми глазами. Есть запад за этим западом, где ее тошнило от бьющей в виски крови, от бьющего в кровь виски, от мельтешения велосипедных спиц, свиста заводящихся микрофонов, тошнило во все промозглые утра казней стрелецких и павелецких, тошнило размокшей глиной, мелкой речной галькой и известковым тестом. Есть запад за этим западом, думала она, с трудом и треском отдирая присохшие за ночь к щекам бинты безнадежности, тихо, но отчетливо пахнущие карболкой, - превозмогая телесную немощь, наряжаясь в странные платья с широкими рукавами, в которых вид имела пиздоватый и беззащитный. Есть запад, и в нем острова, шетландские тонкорунные овцы и тысячи лет неспешного быта; там в ходу были золотые гинеи, остролист, мышьяк, опиум, газовые рожки королевских оленей, молитвенники в кожаных переплетах, сифак и холера, леденцы в надежных лейденских банках, безгубые викторианские бабники, желтый речной смог и хищная орхидея. Там сдохнуть бы мне под забором, максимум в притоне, может, сошла б за китаянку, никому бы и в ум не пришло спросить, получаю ли я удовольствие. Но есть Запад и за островами, заокраинный, куда путь лежит через морскую глушь, туда-то я и тоскую, высиживая птенцов, туда-то и плачет мое сердце, и катятся прозрачные глаза, и летит горстями бисер мимо изумленных свиных лиц.



Picture by Karel Willink

---

2010-11-03 16:11:55 (читать в оригинале)

Нет, он даже не был похож. Да я и разглядеть толком не успела, когда в аптеке он отошел от соседней кассы, просто рыжее пятно мелькнуло, знакомый будто силуэт. Я кинулась к выходу, но его уже и след простыл. Стояла на крыльце, следила, как в толпе мелькает рыжее пятно. Потом из аптеки вышел охранник, протянул мне забытые перчатки. Дальше зашла в продуктовую лавку, за солью, он стоял там, в очереди, и я могла его рассмотреть. Он не был похож, просто тот же рост, волосы с рыжиной, вострый профиль, шляпа как он любил, кардиган как он любил, мешковатые брюки, серьга как он любил, как он любил. Торопился куда-то, выскочил из лавки, снова смешался с толпой, вихрь унес кучу листьев. Стояла на крыльце, сипя от боли на каждой систоле, словно гнала его, как лисицу, через весь город, через всё огромное поле. Куда-то за ворот ползла лихорадка, знакомая, позабытая, та, что не лечится до конца.

Я деревянная кукла, бреду на негнущихся ногах куда-то на Таганку, Солянку, волнительно кривыми улочками, и не чувствую ничего. Где та девочка-спиртовка, что кружилась в пылающем снегу, завернутая в гору тюля, розового, как денатурат, переполненная жизнью и смертью? Она искрит белым и синим, ходит змеёй, хохочет в небо, - я больше никогда не буду такой отчаявшейся, такой падшей, такой пьяной, изнемогающей от любви, поющей хвалу Господу, никогда. Мне будет сорок, ничего страшного, нам всем когда-то бывает сорок, всем, кроме тех, кто успевает исчезнуть из поля зрения, их носят осенние вихри, как палую листву, мимо нас. Я так неописуемо далека от своей жизни, что бы это ни значило; я будто нарисована на прозрачной кальке: можно приложить к реальности, зажмурить один глаз и представить, что контуры совпали, но нет, не совпали же, еще один невинный обман. Это не я, это какая-то незнакомая женщина на крыльце продовольственного магазина озирается, сипло скуля, словно потеряла кого-то и очень испугалась, словно потеряла все.

---

Сезон лисичек

2010-10-23 20:51:22 (читать в оригинале)

Я ведь совершенно забыла вам это показать. Когда я гостила в монастыре, завтракать мы ходили в город, в пиццерию. Рядом был магазинчик с дисками и еще какой-то фигней, а в нем вот такая композиция:



Там на пеньке стоит табличка "Фото с лисичками 5 грн".

---

Большой маленький мир (где-то)

2010-10-16 00:32:00 (читать в оригинале)

Я вяжу приданое енотиной девочке, как совсем недавно вязала своей, сидела огромная, одышливая, придавленная животом, в котором она плескалась как тяжелая рыба в тесном аквариуме. Дежавю, дежавю, я начала писать рассказ про дежавю, точнее, про момент, в котором можно остаться, в котором будет проистекать твое "всегда". Начала и бросила, потому что, как оказалось, я не могу писать про время, ничего о нем не знаю. Думала, буду знать много, когда напишу книгу о времени, но книга вышла не о времени, а о границах реальности, так вот, теперь я не знаю ничего ни о том, ни о другом. Как в том замечательном кино, где одна милая девушка заболела ранним альцгеймером, но встретила свою настоящую любовь. Она все забывала, забывала, потом забыла даже все слова, всё забыла, кроме любви, и на этом фильм счастливо кончался. Но ее мир, он не сужался от того, что она все в нем забывала. Наоборот, ее мир становился все больше, все необъятней, он становился непознаваемым, ничто в нем больше не поддавалось контролю, и она бросила попытки контролировать, просто отдалась миру, стала свободной, и ее любовь вершилась внутри и снаружи. А мой мир, он сужается, только сужается и съеживается от того, что я перестаю о нем знать то или другое. Иногда небо кажется мне с овчинку, иногда мир становится размером с мечту о домике в лесу, где, я знаю, мы не будем счастливы, потому что мы уже были. Где-то они еще ждут нас, эти избушки, домики, хижины, квартирки, разбросанные по всей земле, миллион великолепных упущенных возможностей, пчелиные соты неслучившегося будущего, и это даже не сводит меня с ума, уже свело.

Я люблю Тео, это очень спокойно и тревожно; спокойно за меня, потому что он обо мне позаботится, и тревожно за него, потому что кто же позаботится о нем. Но в то же самое время - время, о котором я больше ничего не знаю - я каким-то образом продолжаю в далеком прошлом любить Йоши, и когда я сплю, в моей голове открывается окно в это прошлое, и там я вижу его, почти каждую ночь, и это мучает меня и успокаивает. Успокаивает, потому что где-то он еще существует, пропавший из поля зрения моего и общих знакомых, потерявшийся на изнанке ночной Москвы, в тупиках, товарняках, набережных, парадных, сходненских и измайловских, там, где я никогда его не встречу, шагая по бульвару с коляской, в которой царственно покачивает ножкой румяное сокровище. Я сплю, и какой-то океанский прилив поднимает меня среди ночи, высоко, прямо к небу, как Ноев ковчег. Там я плачу и прошу у Бога две вещи: пошли ему немного радости, пожалуйста, от меня, и еще пусть моя девочка будет здорова, я согласна, если это будет мое здоровье. И Бог мне грустно улыбается и разводит руками, может, потому, что моя радость и мое здоровье уйдут/ушли по другим адресам, людям, которых я никогда не встречу. А для Тео я не прошу ничего, я сама сделаю все, что сумею, и отдам все, что смогу. И сорокадневная вода не спадает, она качает меня, баюкает, возвращает меня в сон.

Я боюсь большого мира для Дуси, хочу сделать его меньше, как можно дольше сохранять его маленьким, не впуская туда всякие вещи, про которые я думаю, что они лишние. Так нельзя, я знаю, но я буду сопротивляться, я не хочу шумных детских площадок с малышами и их мамами, больших семейных собраний, огромных магазинов, под потолок заваленных яркими игрушками, луна-парков и кондитерских лавок. Все, чего много, теряет ценность, мир теряет ценность, когда не умещается между ладонями, между ушами. Мы будем лежать, сколько сумеем, в узкой снежной норе, мама медведица и ее Умка, будем знать мало-мало: снег, вода, солнце, рыба, звезды, лапы и нос. Будем лежать и думать, как справиться с паникой, которая зреет внутри, при мысли, что там, за пределами норы, стреляют, режут, жгут, пьют допьяна и до смерти, целуются, ебутся, насмехаются над промыслом Божьим, тащат волоком, обливают бензином, беснуются, танцуют, гоняют на машинах с визгом и хохотом, живут, живут. Разматывают свои жизни, как катушки цветного серпантина. Как и я умела когда-то, когда думала, что серпантин в моей руке.

Мне мучительно не прятать это все под замок, но что-то пошло не так, я свернула с пути, на котором была сильной, и теперь мне кажется, что, если я в этом признаюсь, где-то отыщется немного силы для меня. Дойдет до меня один из тех пакетиков, которые люди отправляют любимым, болтаясь под ночным небом на сорокадневной воде.

---

2010-09-15 10:47:44 (читать в оригинале)



Много красоты в журнале у Ольги Паволги.

И еще про то, как красоту снимали.

В восторге от игры в принцесс, воинов, потери и обретения, от сказочного реквизита в виде яиц василиска и ключей от загадочных замков, от дымного пейзажа, перестоялой травы - и от людей, которые сочинили для нас сказку.