Север не найден Голосов: 1 Адрес блога: http://hrivelote.livejournal.com/ Добавлен: 2008-04-20 12:35:49 блограйдером Lurk

Веспа

2010-08-31 17:15:21 (читать в оригинале)

Мы стояли на монастырском дворе рядом с обширной клумбой, засаженной душистым табаком и бархатцами. В глубине их, недосягаемые, полыхали поздние розы. Солнце снижалось, и окружающие монастырь горы стремительно темнели, будто опущенные в проявитель. Евдокия присела на корточки, любуясь цветами. На одном из них сидело насекомое, формой напоминающее осу, только гораздо более крупное и без полос. Тяжелое, царственное, оно раскачивалось вместе с цветком, переливаясь всеми оттенками черного цвета. Можно было разглядеть и антрацит, и мазут, и эбеновое дерево, и голографическую, глянцевую синеву на остром брюшке. Это был веспа, черный шершень, перепончатокрылая пантера. Жалящий индекс - двойка по шкале Шмидта, ровно посередине между луговыми пчелами и суточными муравьями, от укуса которых чернеют пальцы. Лицо Евдокии находилось сантиметрах в двадцати от его жала.

Белый павлин умер, белого павлина больше нет в лавре, не больно-то живучи альбиносы. Но Тео говорит, он умер от того, что курица его не любила, все смотрела в соседнюю клетку, где жил обычный цветной. Хотела, чтоб как у всех. А белый тосковал - и умер. Мир Тео все так же восхитительно просто вращается вокруг любви, как вращался мой несколько лет назад. А теперь... Вокруг чего, собственно, может вращаться дурацкий шарик для пинг-понга? Я больше ничего не знаю о любви, и ничего не берусь истолковать.

Красота, миг опасный и сладкий и долгий, когда, не шелохнувшись, глядишь, как нежное, лелеемое дитя следит зачарованно за смертоносным шершнем, и нет в детских глазах ни ужаса, ни омерзения, а лишь восторженное любопытство странника, попавшего в дивный край.

---

2010-08-29 21:52:09 (читать в оригинале)

Прекрасный журнал для любителей сказочного, если кто вдруг еще не.

---

2010-08-26 18:54:03 (читать в оригинале)

sany_ok тут попросил что-нибудь про любимые книжки сказать. А у меня как раз давно лежит составленный список. Это книги, которые что-то во мне изменили. Были другие, которые мне нравились, их было приятно читать, я про них могу говорить "любимые". А про книги из списка я бы сказала, что каждая из них была частью шифра к кодовому замку, и все вместе они взломали мне мозг. Внутри оказались заплесневелый сыр, бронзовая собачка, пенсне с треснувшим очком и четыре мертвых муравья.

1. С. Эриксон "Амнезиаскоп"


2. Р. Лорига "Токио нас больше не любит"


3. Г. Гарсиа Маркес "Сто лет одиночества"


4. Э. Сведенборг "О небесах, о мире духов и об аде"


5. У. Эко "Маятник Фуко"


6. Т. Толстая "Кысь"


7. Л.-Ф. Селин "Смерть в кредит"


8. А. Кристоф "Толстая тетрадь"


9. Дж. Р. Р. Толкин "Сильмариллион"


10. Х. Кортасар "62. Модель для сборки"


11. У. Голдинг "Повелитель мух"


12. Ч. Паланик "Удушье"


13. Д. А. Ф. де Сад "Сто двадцать дней Содома"


14. М. Шолохов "Алешкино сердце"


15. Дж. С. Фоер "Полная иллюминация"


16. Г. Бёлль "Бильярд в половине десятого"

---

Арысь-поле

2010-08-25 02:09:16 (читать в оригинале)

Сказку запоздало посвящаю Стеше kermek. На нее (сказку) у меня ушло полтора года и пара недель ебанистического труда, я неимоверно счастлива, что она наконец-то кончилась. Если бы не начала выкладывать ее кусками, так бы она и валялась недоделанная. Я, кажется, разучилась писать коротко, зато впервые за две недели могу лечь спать, не терзаясь судьбами нейланда, шмуквистов и шматтерсонов.


Дом Нюквистов он нашел сразу же. Никакие совпадения в мире уже не могли бы его удивить: Том был уверен, что сама рука судьбы ведет его по мощеной дорожке между голых кустов живой изгороди. Продираясь сквозь них, он сильно оцарапал ладонь. Вечерняя прохлада превратилась в ощутимый холод, весенний ветерок – в пронизывающий сырой ветер. Том стоял на внушительного размера лужайке перед домом, окна которого горели уютным желтым светом. Что делать дальше, он не имел ни малейшего представления. Позвонить в дверь? Начать свистеть, выкликая возлюбленную? Влезть по водосточной трубе на второй этаж и обойти дом по карнизу, заглядывая в окна, как вор? Свернуться калачиком на крыльце и тихонько завыть от бессилия?

Вдруг на ум ему пришла мысль, которую он за последние сутки ни разу не удосужился подумать. Что если Фликке не хочет его? Что если, покинув ратушу, она и думать забыла о незадачливом кавалере, даже не сумевшем произвести хоть сколько-нибудь приятное впечатление на ее отца? От этой мысли Том оцепенел. «Старый я дурак», - подумал Том. Он вспомнил о Малесте, с которой так неблагодарно поступил, и уже почти раскаялся, что позволил себе эту страсть, - так, как будто в его силах было не позволить. Том готов был уйти; не хотелось только снова лезть через кусты. Он медлил, размышляя, не стоит ли дойти до ворот и попробовать перебраться через них. «Надо взять себя в руки», - подумал Том, - «Моя старая жизнь все еще при мне, я еще не успел наломать дров, ничего не разрушил, всего могу избежать».

Тем временем Фликке в благословенном отчаянии влюбленного сердца решилась на побег. Все чувства, испытываемые ею, были ей внове, ей открылась пропасть любовного вдохновения. И Фликке смело шагнула в бездну, предвкушая, как бесперые, бестелесные ангелы, сотканные из света небесного, тут же подхватят ее и понесут невредимо. Каждый, кто любит впервые, уповает на них.

Девочка решила, что не возьмет с собою из родительского дома ничего, уйдет налегке, без единой монеты, без смены белья. Там, куда повлекут ее светоносные птицы, она найдет все, что ей необходимо: любовь Тома, легкий и прочный кокон, который защитит ее от невзгоды и смерти. Фликке надела пальто поверх ночной рубашки и туфли, в которых танцевала на балу. Туфли были ее талисманом, туфли должны были привести ее к Тому, где бы он ни был. Надела бы и платье, но оно было конфисковано матушкой и заперто в чулане. Фликке в последний раз окинула взглядом свою комнату. Комната была чужая, ничто в ней было не мило, не близко, не дорого сердцу. Убедившись в этом, девочка легко распахнула окно и вспрыгнула на подоконник.

Изумлению Тома не было предела. В раскрытом окне увидел он силуэт Фликке, и прежде, чем Том хоть что-то сообразил, силуэт исчез. Девочка не спланировала вниз бесшумно, как чайка, не опустилась плавно, как русалка в морской пучине, окруженная ореолом развевающихся волос. Она рухнула на взрытую клумбу и пребольно подвернула ногу. В сумерках Том едва мог разглядеть ее, зато ей самой превосходно было видно Тома, шагающего к ней через прямоугольники света, льющегося из окон. Не успела Фликке порадоваться тому, что он так скоро ее нашел, как где-то совсем рядом послышались тихий рык, оборвавшийся коротким стоном, и шумное звериное дыхание.

Из темного ниоткуда за спиной Тома длинным и ловким скачком вылетело странное существо, вроде тонконогого пса или высокой лисицы; вокруг холки и боков его полоскалась не то ткань, не то лоскуты кожи. Омерзительное и грозное, оно целилось в шею человека, спешащего на помощь Фликке, а человек, знала девочка, даже не мог его слышать. Крик Фликке был бы напрасен; без участия мысли рука ее выхватила из кармана горсть заговоренной соли и изо всех сил швырнула в зверя.

Зверь успел задеть лапой плечо Тома; Том не удержался на ногах и упал. Арысь-поле взвизгнула тонко, почти по-девичьи, и в ту же секунду ее объяло темное, красноватое пламя. Поднимаясь с колен, Том видел, как перед самыми его глазами разогнулись в последнем прыжке шерстяные ноги. Пылающая лисица подмяла под себя ребенка, нет, обняла его, прижала к сердцу всеми четырьмя лапами, и огненным клубком они покатились с клумбы, дальше по лужайке, по склону в сторону озера. Том бежал вслед, бесполезно размахивая руками. Он догнал лишь клочья черного пепла, поднявшегося в воздух; дразня и танцуя, они летали у его лица.

Шалый зверь Арысь-поле нашла своего детеныша, и ничто отныне не могло разлучить их, пригоревших друг к другу намертво.


Мы не демоны ваши, мы не ангелы ваши, не коты, не циклопы, не слепой случай, мы случай зоркий и остроухий, мы те же создания божьи, но не люди, не люди. Мы течем сквозь вас, как река, стоим на вашей дороге, как путевые камни, мы не владеем вашей судьбой, но даем от нее поводья, чтобы вы могли вдохновенно править бестолковыми вашими жизнями. Чтобы, расходясь и сплетаясь, вы сновали, как челноки, между нитей основы, проложенных для вас Всевышним. Чтобы ткали ковер, чья краса и порядок превыше вашего и нашего разумения. Мы смеемся над вами и плачем по вам, мы голодны и лукавы, мы никогда не устанем от нашей работы, никогда не пресытимся нашей забавой.

---

Арысь-поле

2010-08-23 23:56:44 (читать в оригинале)

Походила ли Фликке на Гольду? О, да. Гольде Йолин было шестнадцать, когда Том взял ее в жены. Та зима была слишком холодной даже для Нейланда; Том прекрасно помнил, как, вынося из храма на руках новобрачную, завернутую в большую рысью шубу, запнулся за оледенелый порог, и оба они полетели кувырком. Потом лежали, как им казалось, бесконечно долго, глядя друг на друга из вороха мехов и шалей, настороженно и ласково, молодые хорьки, играючи забравшиеся в кучу одежды. Брачный пир, танцы, неизбежная драка между гостями, - в памяти Тома все это осталось путаным калейдоскопическим сном, разноцветным до тошноты. Теперь, по прошествии стольких лет, ему нравилось думать, что их с Гольдой первая ночь началась прямо там, в снегу и шубах. Гольда была простужена, и ее слегка знобило. Пытаясь согреться, она несколько раз приложилась к фляжке папаши Йолина, и потому в объятия Тома упала уже очень горячей и мягкой, как сваренная в сиропе груша. Она смеялась, запрокинув голову, и он не слышал ее смеха, и не жалел, что никогда не услышит, просто любовался мелкими зубами, острыми и белыми, и обнажившимся нежным горлом. На горле был шрам, тонкий, как стрелка на чулке, и налипшая прядь волос цвета меда, но не у Гольды, а у той девушки из борделя, к которой за день до свадьбы отвела его фру Паттерсон. Том тогда уже вышел из юношеского возраста, но женщин не знал, стыдился своей глухоты и неловкого тела и не в меру властной родительницы. Стало быть, не было меха и озноба, а были кружево и прохладные пальцы, и шрам ей оставил из ревности кто-то из клиентов. Она одна в Красном квартале знала язык жестов – излишний, впрочем, при ее работе – и поила Тома вином изо рта. Девушка в перламутровой своей наготе показалась ему моллюском-жемчужницей; он сжимал ее в ладонях и не хотел расставаться с сокровищем, хоть в холле давно ждала его мать. Фру Паттерсон уснула в продавленном плюшевом кресле, так и не вынув изо рта погасшей трубки, а ее сын не мог уйти, он был удачливый ловец жемчуга той ночью перед свадьбой. Он и свадьбу в горячке хотел отменить, и по этой причине тоже девушка смеялась над ним, лаская, а потом сказала, что сама помолвлена. Постоянный клиент из богатых, советник что ли, потерял голову, брал ее в жены и уже подарил кольцо. Наутро мать за руку уводила Тома из борделя, стоял мороз, лютый и дымный, когда небо на рассвете совсем красное, и больно даже дышать, не то что плакать. И Гольду Том желал тоже - не так, как мальчик жемчужину, а как мужчина свою жену, но был в смятении, голова полыхала. Хотел даже рассказать ей все, только было стыдно, и язык жестов Гольде давался с трудом. В первую брачную ночь брал не Гольду – брал их обеих. Ее и девушку из борделя. Так помнил Том. Вот только имя той девушки из памяти стерлось.

Если бы Ася Нюквист пришла в тот вечер на бал дебютанток, как собиралась, Том Паттерсон, конечно же, вспомнил бы, как ее звали. Но прямо перед выходом из дома Фликке закатила настоящий скандал из-за платья, так что Ася сначала даже стушевалась, таким неожиданным и грозным было выступление дочери. Пока Максимилиан Нюквист, теряя терпение, постукивал тростью по стойке для зонтов, Фликке отчитывала мать, как зарвавшуюся бонну. Ася с трудом удерживалась от того, чтобы дать ей пощечину: не хотела, чтобы Макс хотя бы в мыслях попрекал ее скандальным прошлым. Потом, поджав губы, заявила: или Фликке идет на бал в купленном ею наряде, или идет туда вдвоем с отцом. Обе перевели взгляд на Нюквиста, одна с мольбой, другая с вызовом.

- Фликке, надень, что хочешь, только быстро, мы опаздываем, - был ответ. Ася молча удалилась в гостиную. Там она, не снимая накидки, устроилась на диване с рюмкой кларету, облегченная, как ни странно, тем, что ссора закончилась именно так. Просто у девочки тяжелый возраст, успокоила себя Ася, трудно отвыкает от моей груди.

Фликке заранее была готова к тому, что на балу не будет никаких молодых отпрысков знатных семей. Впрочем, оные интересовали ее лишь в силу того, что она практически никого из них не видала воочию. Она знала, что танцевать ей придется либо с собственным отцом, либо с отцами других девушек, либо с престарелыми холостяками, засидевшимися в «завидных женихах» по причине привередливости и распутства. Бал был для нее редкой возможностью блеснуть роскошным туалетом и показать себя во всей красе, все равно, кому.

Фликке не ждала любви, не помышляла о ней, не боялась быть застигнутой ею врасплох, не рисовала себе в мыслях избранника юным и прекрасным или степенным и солидным. Как выходящий из чащи молодой олень не воображает себе, какой будет его смерть, залегшая в кустах с охотничьим ружьем. Она была tabula rasa, покрытая первым чистым воском, в который Том Паттерсон вошел, как царская печатка. Не отводя глаз, заливаясь румянцем, Фликке смотрела на Тома, чувствуя, что суждена ему, отдана без собственного участия и родительского благословения.

Они танцевали вместе лишь один танец, всю ночь, и Максимилиан Нюквист, сгорая от досады, корил себя за то, что не принял в споре сторону жены. Девчонка становилась совершенно неуправляемой с его попущения; он знать не знал этого выскочки Паттерсона, к тому же глухого, как пень, и наверняка без гроша за душой, неизвестно как оказавшегося на почтенном мероприятии.

Они танцевали. Девочка пахла Гольдой, и от бесстыдства этого родного запаха Том сходил с ума. Само собой, он не признал платья; как любой другой мужчина, если только он не портной, Том помнил одежду лишь в общих чертах. Но руки его узнавали и ряд пуговиц на спинке, и виолончельный изгиб стана. Не слыша музыки, Том ориентировался на басы, пульсирующие в теле, на горячий ток крови, на собственные мигрень и вертиго, становившиеся невыносимыми по мере приближения к утру, оттого, что не мог он забрать с собой девочку, закруженную в танце до исступления менады.

Советник сухо раскланялся с Томом, уводя дочь. Фликке оглядывалась, торопливо, коротко, словно она и Том были сообщниками, совершившими преступление, а теперь она попалась, и ее одну уводил конвой. «Не предам» - прочитал Том на ее почти детском лице, и почувствовал, как подступают слезы умиления и страха. Такие, какие прежде вызывала только Зайка.

Фликке, Флик-ке, ликовало его сердце, когда он возвращался домой. Наконец-то я нашел тебя, девочка, думал Том, позабыв, что искал Гольду. Домой он, впрочем, не попал: дошел почти до порога и вдруг зашагал обратно, свернул к реке, захотел спуститься к самой воде, поскользнулся на маслянистой весенней грязи, упал всем фраком в глину и засмеялся, зарыдал, захохотал, как безумный. Закурил, не вставая, и долго лежал, глядя в ясное небо, продрогший, счастливый и одинокий, одинокий, как бог.

Малеста томилась тягостным ожиданием. Она выдумывала тысячи причин, по которым Том мог задержаться, и одну за другой их отвергала. Малеста презирала паникеров, и оттого ничего не предпринимала. В самом деле, если бы ее отец исчез так же необъяснимо, как мать, это было бы уже слишком.

Том все не шел. Он знал, что Зайка переживает, но с присущим всем влюбленным эгоизмом полагал, что ее тревога пренебрежимо мала по сравнению с тем, что чувствует он сам. Лейтмотивом в каскаде его чувств был восторг пса, унюхавшего загулявшую суку. Почти год он не был близок с женщиной, и теперь изнывал от желания, как подросток, насмотревшийся фривольных открыток. Только к полудню дополз он до дома, мокрый и грязный, под сочувствующими взглядами соседей, решивших, что бедняга Паттерсон с тоски по жене ударился в запой.

Малеста встретила Тома молча, как полагается мудрой и кроткой дочери, сняла с него испорченный фрак и раскисшие лаковые штиблеты. Отец был совершенно трезв и не менее совершенно измотан, однако глаза его горели, и вместо того, чтобы поесть и лечь спать, он переоделся, схватил початую бутылку вина и снова выскочил за порог. Малеста почувствовала себя оскорбленной, не получив объяснений, но Том не смог бы ей дать их, даже если бы захотел. Он сам не знал, куда и зачем направляется.

Весь день носило его по городу. Он заходил и в кабаки, и в храмы – те и другие были пусты – но, не в силах оставаться на одном месте, шел дальше. Том озирался в магазинах готового платья, табачных лавках, кондитерских и галантерейных отделах, так, словно у него отшибло память, и он не мог понять, для чего служат продающиеся там предметы. Том бесслезно, беззвучно плакал о Фликке, потому что, пока он слонялся по улицам, время ее жизни проходило без него. Она спала, вытянув сладко ноющие ноги, под кружевным пологом девичьей постели, и ее ничуть не расстраивало, что родители посадили ее под домашний арест на восемь суток. Она просыпалась, потягивалась, чистила зубы лавандовой пастой, ела черствый хлеб и пила воду, сидела над молитвенником, не раскрывая его, и с ее лица не сходила блаженная улыбка. Все это Том хотел разделить с ней, весь этот бессмысленно долгий день, все последующие дни и ночи ее жизни. Немудрено, что в сумерках он оказался в квартале у озера.

Окончание следует