Были в оптике. Я, Надя, молоденький продавец-консультант, стоим, выбираем мне оправу. Рядом кафешка. Вбегает официантка, сама не своя: помогите, мужчине плохо. Я сначала и идти не хотел. Но Надя с консультантом кинулись, слышу, закудахтали. И тут вхожу я, не торопясь. Мужик на полу, средних лет, судороги. Ага, говорю, эпилепсия.

Консультант рванул из холодильника бутылку минералки, издаля судорожно поливает, подойти боится. А вот это не надо, говорю, может захлебнуться, ложку дайте. Обхожу, склоняюсь, сую ложку, тело мужиковое валю немного на бок (казалось, что так правильней), ногой своей подпираю. В это время, в страхе ли за оправы, которые как бы кто под шумок у него там не тиснул, или еще почему, консультант смывается, официантка колотится в нервах, едва стоит, но скорую с Надей они вызвали. Всё, теперь только ждать. Оглядываюсь: не кафешка – рюмочная, кроме нас никого, мужик, видно, что выпивающий, и в праздники, видимо, злоупотребил, зашел поправиться, не успел. Официантка бегает с сигаретой в дрожащих руках от прилавка к двери, смотрит скорую. Тут даже не совсем было понятно, кого спасать? Он-то что, всё необходимое сделано, лежи, дожидайся окончания приступа и врачей, а вот ее наедине с ним точно не оставишь. Пытаюсь с ней поговорить, обыденно так, мол, что он, зашел, упал?.. Даже улыбаюсь. Да, говорит, зашел, хотел выпить, полез, видимо, за таблетками и ка-а-а-ак грохнется! В это время мужик стал приходить в себя, на меня глаз косит, и пена-пена, и струйка крови – язык таки прикусил. Я ему почти агукаю: ну что, брат, эпилепсия,.. Дышит тяжело и мычит невнятное. А тут и скорая подъехала. Спрашивает: кто я ему? Никто, говорю, и ухожу, инкогнито. Пойдем, говорит Надя, отсюда, не могу. Да ладно, отвечаю, оправу еще не выбрали. И продолжили выбирать, и выбрали. В общем, очень я сегодня себе понравился.

Толя вернулся из армии и привез с собой «ученика». Саша Курдов. Его я видел первый и последний раз. Какая-то птичья пропорция в лице, аккуратный восковой лобик, точеные скулы, близко посаженные карие, востренькие пуговки-глазки. Орел.

Я приехал к ним в девять вечера. Раздал сувениры. Японские хайку «Одинокий сверчок» - Саше - изд. «Детская литература», элегантная тетрадочка с иллюстрациями японских художников; купил три, одну себе, вторую - про запас, о вот вез Толе, но вышло Саше, третью подарил Артуру Мартьянову на работе, он цитировал посреди рабочего дня:

Дыни, сбросив листву,
на бахче догола разделись –
какая жара!

и цокал языком.

Толе – второй (первый – себе), несброшюрованный экземпляр перепечатываемого на отдельской машинке Бродского из «Части речи» (Бродского я тогда подсовывал всем, даже отцу; он прочитал «На смерть Жукова», ничего не словил, только спросил: ну и что такое «прахоря», знаешь? Я не знал. Как, после института имеющий музыкальные претензии, не знал, как на жаргоне деньги и музыканты, он спросил, я вспомнил единственное мани, от money в нашей с Лашковым англоманской компании, он просветил: «башли» и «лабухи» и я был, в общем, чего и требовалось, уязвлен, типа: ну и какие после этого претензии?)

Равнодушно пролистали и отложили.

В десять позвонили Пашке. У него смешанная, красное с твердым, орехи с цукатами, компания. А у нас настоящий мальчишник. Зовет к себе. Ни за что, - говорит Толя.

Сидели в проходной комнате, работал телевизор. Саша был начинающим музыкантом, как водится, сочиняющим. Серьезная, индивидуяльная манера. Вот бы, говорю, всё это испортить какой-нибудь экстравагантной выходкой, - ожило бы. Батюшков, а нужен Бродский. В общем, опять про свое, - про стыки жанров, промежутки. Он промолчал, не понял наезда.

Часа в два ночи вышли на улицу. Город жил приглушенной новогодней жизнью. К Пашке. Шли пешком, молча, сосредоточенно, - идти далеко, с проспекта Ленина за Волгу, на Благоева. За суворовским училищем свернули налево и сбежали к реке, узкая тропинка выстроила в ряд. В обои конца даль, по набережным гирлянды и катание на санках, город урчит: ом-м-м-м. К этому звуку всегда и еду и бегу от него.

У Пашки темно, свечи, блики на глазных яблоках, перегляды, - маскарад. Просят петь, но мы (я!) уже пьяные, выходит нестройно, и Толя поет один.

А закончил - Саша: до свету пел свои песни барышне по имени Оксана; она сидела в уголку дивана, накрывшись пледом, он часто умолкал, будто смотрел на круги на воде. Не зря ему мои японцы.

Днем сварили картошки с тушенкой; не ел ничего вкуснее, организм выходил из легкого похмелья, требовалась еда.

Вечером пришла Пашкина мать. Кормила щами.

От того времени четверостишье:

Входило утро, - света полоса –
движеньем беззастенчивым и грубым.
Целую, - здесь недавно были губы –
и молча ухожу на небеса.

Я тогда пописывал стишочки, да.

Многие смотрели предновогодний Голос, иное там было достойно внимания (ну, Наргиз, Беляев, Тойминцева). И вот вчера эти господа в полуночном концерте на первом канале вообще не торкнули. Отсутствие что ли соревновательного нерва, особенно слепых прослушиваний?

В новогоднюю ночь, как правило, фотографирую мало (если вообще это можно назвать фотографированием), лениво, через губу, не хватает фактуры, что ли. Женя со своей Манькой в Кракове. Илья, надо заметить, всегда начинает с нами, за семейным столом (и это не выглядит дежурно), потом уходит по друзьям, правда, сразу дня на три-четыре. В это раз вернется раньше, 2-го самолет в Бангкок, говорит, там, по крайней мере, тепло, но вообще, летит к своей букашке (ох, чем-то всё это кончится! )

Тут после семейного стола он уже обрядился фриком (не без влияния, наверное, Тайланда), - у друзей запланировано фрик-пати, - и созванивается выходить. Мы тоже, «разогнав» бабушек, разбиваем ночь пополам, идем на воздух постимулировать обмен веществ и посмотреть салют. На окраинах, из-за недостатка снега, на улице темнее обычного, закоулки проедены лангольерами. Центральная часть города украшена гирляндами и пр.

Новый год чем хорош: на следующий день наступает самый счастливый день в году, ленивый, созерцательный, и всё оно не украдкой, а оплачено. Часов в 10-11 утра, когда еще все спят, и ты один, как на посту.
Пошел наряжать елку.
Удачи! )