В магазине передо мной парень берет маленькую коньяка, пластмассовый бочонок пива и пакетик семечек. И в конце, когда надо добавить мелочи, вынимает ее горстью из кармана, и на раскрытой ладони сует продавцу, а тот (и, вроде, вторая рука у парня была свободна, товар еще стоял на прилавке) начинает сам добирать необходимое. Пенсионеры так делают, но от того, что глаза не видят, и голова не считает. А тут – жест конкретной такой пацанской расположенности.

  Летом сподобились на первый сольный концерт в калининском «Химволокне». На работе отпросился, прихватив выходныые. Как собирали зал не помню. Видимо, пригласительными, раздавая по друзьям и друзьям друзей.

  Тираж – 250 штук.
  Во что одеться? Надеваю старые синие клеши с накладными карманами; казалось, что после «колоколов» и «бананов» клёш снова должен войти в моду, а если не вошел, то об этом просто еще не знают, я, прозорливый, буду первым.
  Видимо, в одно отделение. Светил Аркадий Целик. Были записки с просьбой спеть то или иное, рассказать о себе. Отвечал Толя.
  Принимали хорошо. После концерта в дверях за кулисами маячили, стреляли глазами какие-то девки, высокие, дылды, вульгарные, в коротких юбках. Чего хотели? Может, автограф, может продолжения банкета? Сцена нарушает масштаб, понять из зала настоящий рост сложно; исчезли, видимо, увидев нас вблизи.
  Из приглашенных была Ирка. Моя прозрачная мысль была закупиться после концерта и уехать к Толе отметить событие, посидеть, как это часто бывало раньше. Но он (видимо, от этой явности и ясности дальнейших событий и своей роли) психанул и уехал куда-то один. Слонялись с Иркой по центру, пили красное вино, идти было некуда, а друг друга было уже мало. Возник серьезный, тяжелый разговор про нас с ней, про прошлые и теперешние отношения, и, наконец, у памятника Крылову, на лавке у кустов я даже лихо спросил: а если пожениться? Не знаю, услышала ли, но только отрицательно покачала головой. Ладно, иди, - сказал почти грубо, обиженно, надеясь, что не уйдет. Два раза обернулась, и почему-то стало ясно, что давно искала повод смыться.
  Теперь точно было некуда, и я поехал к Тамаре.
  Оказалась дома, впустила. Жаловался. Когда выходила из комнаты, отпивал из одной из бутылок в сумке. Напросился на ночлег: некуда идти. Вообще-то я живу не одна, с мамой, - напомнила, но оставила. Положила на свой диван, сама ушла в другую комнату.
  Утром меня разбудил ее кот, обнюхивая, шекотал лицо усами; запустила его, а сама лукаво смотрела в приоткрытую дверь. Накормила пловом. Вышли, позвонил Толе, договорились встретиться в центре. Было жарко, пока ждали, слонялись по пляжу слева от старого моста; я снял рубашку и демонстрировал тонкую золотую цепочку на шее, отданную мне недавно матерью, было неловко.
  Приехал Толя. Сели в низине, в посадках теперь уже справа от нового моста. Тамара, следуя за нами по высокой траве в купальнике и туфлях, сказала, имея в виду прохожих на мосту: вот, думают, голая девка с парнями!.. – ситуация ее отчаянно забавляла. Допивали остатки вина.
  Вечером меня провожали на электричку. Вышли от Тамары, подошла ее подруга Ира Рабинович, дворами пошли на вокзал. Тамара фотографировала, мы с Толей валяли дурака, Ира срывала одуванчики и задумчиво на них смотрела, плела венки. Было хорошо и грустно, как должно быть при расставании.












В центре - Тамара.

  Продолжаются мои ностальгические наезды в Калинин. Прямо с вокзала идем с Толей в многоэтажку на проспекте Чайковского. Марина Знамеровская, поэтесса; они с Толей познакомились где-то в Калинине: 22-летний, заканчивающий институт молодой человек и умная, зрелая женщина (следы увядания на лице, пористая кожа под толстым слоем косметики), творческая наставница и, видимо, любовница. Он, она, ее сноха Анна (сына не было, в армии? – не помню), - берем такси, едем к Толе. Я выхожу на Пролетарке, - зайти к бабушке. Меня не стало, и она стремительно старела: пока еще легкий паркенсонизм и вообще. Говорю, что, мол, вот, приехал, пойду к Толе, ночевать буду там. Быстро ухожу. На остановке долго нет трамвая, подходит троллейбус, двойка, немного не туда, но не выдерживаю, сажусь. После Комсомольской площади с проспекта Ленина он уходит на маршала Конева, теперь не пропустить и выйти до поворота в Первомайский. Уже темно, быстро иду переулками вдоль домов на проспект к Толиному дому, где меня ждут, из окон падает теплый боковой свет на узкие тротуары; вдруг накатывает чувство счастья.

  Читал «Дом» (уже начал пописывать), в котором описывал одиночество первых месяцев учебы, совершенные теплые бордовые калининские закаты со звуками мусорки и детских голосов во дворе. Марина внимательно слушала и говорила, что вот там, где про остановившееся время – любопытно. Читала сама. Бойкая, умная, со скрытым комплексом и оттого (всегда!) несколько циничная женская проза. Героиня возвращается вечером домой, детская площадка, грибок, разговор с собакой-кобелем об этом мужском мире – было очень смешно, мы все хохотали.
  В другой приезд крепко выпили; стоим с Анной в темноте, облокотившись на старый рояль, занимавший половину большой комнаты; я хочу тебя поцеловать, - говорю я. Зачем? – спрашивает она.
  В тот раз что-то не задалось, Марина в сердцах уехала, Толя рухнул спать; Анна и какой-то парень, бывший с нами, решают куда-то ехать. Ты тоже поедешь, - говорит Анна, показывая на меня пальцем. Понимаю, что вечер, переходящий в ночь, обретает формы: оставить спящего Толю, кинуться в пьяное веселье, потом, спьяну же, - что-нибудь откровенное, срамное, потом забытье и пробуждение утром среди полузнакомых людей, - понимаю и никуда не еду. Завтра назад, в Загорск (и к бабушке бы заехать) – а в таком случае я буду в сильном психологическом и физическом цейтноте.
  Марина, по словам Толи, многому его научила, читай, - в понимании жизни, механизме перевода этого в стихи. Но расстались они, разумеется, со скандалом; деталей не знаю, кажется, она обвинила его в гомосексуализме.

  Рояль. Толя зачем-то купил его вскоре после моего переезда в Загорск. Наверное, подвернулся задешево. Антикварный кабинетный J. Becker, рассказывал Толя, затаскивали через окно в большой комнате. После очередной бессонной ночи я берег калининское время, вставал рано, шел в магазин за пивом и, пока Толя дремал на диване у окна, играл, не умея играть, что-то импрессионистическое, просто летя над клавишами и легко касаясь наугад той или другой.

  "Вот она, заветная, ибо запретная, цель европейского туриста в Тайланде. Красный и потный от жары, с отвислым животом и деланно равнодушной миной он ходит, продираясь через толпу торговцев, из бара в бар в тайной надежде пережить миг полной раскрепощенности. Пустая, нелепая зетея! Разве свободу можно купить? За свои доллары и евро приезжие любители клубнички получают что угодно: грубый флирт, равнодушное согласие, проплаченные «услуги», а впридачу и женские жалобы на жизнь, но только не то, что ищут… Но почему тогда именно Тайланд? Кажется здесь есть тайна или, скорее, великая ирония, ускользающие как от европейцев, так и от местных жителей. Возможно, всё дело в том, что тайцы, не знающие комплексов, прививаемых усложненными цивилизациями вреде европейской или дальневосточной (те же корейцы, японцы, и даже тайваньцы пасутся здесь с не меньшим азартом), просто любят услужить иностранным гостям. Это ведь тоже Восток, чисто восточная любезность, только до предела утрированная. И надо помнить, что она имеет свой строго соблюдаемый этикет. В этой универсальной, но культивированной и, конечно, насквозь пропитанной духом коммерции услужливости нет ни грана развращенности или, напротив, дикарского простодушия, которые ищут в Тайланде иноземные искатели приключений. Хорошо, что визитеры-эротоманы и аборигены не понимают друг друга. В противном случае от туристического бума в Тайланде быстро остались бы одни воспоминания".

В. Малявин. Цветы в тумане: вглядываясь в Азию