Один из светлых опытов юности в понимании: для счастья нужно мало; другое дело — природа этого «мало» непредсказуема, как откровение. Теперь, когда жизнь на середине и «хоть в дату втыкай циркуль», — можно с уверенностью утверждать, что самым счастливым был первый месяц моего двадцатилетия, проведенный в сторожевом шалаше на окраине Реховота, где я присматривал за созревающими апельсинами. Пардес мой — апельсиновая роща — занимал два десятка гектаров на склоне холма, подпиравшего город с востока. С вершины, где стояла обрушенная ферма, выстроенная в 1920-х годах, открывался вид на лиловые волны садов: они перекатывали через горизонт, увлекая в прозрачность взор и оставляя меня надолго в состоянии таинственного счастья.

Попал я в сторожа замечательным образом. На пляже Нес-Циона, где главным развлечением было вскарабкаться на громоздившийся на мели ржавый танкер с прекрасным граффити «Moby Dick» на корме, я познакомился с крепким парнем, уже лысым в его двадцать пять, с крепкой шеей и толстой золотой цепью на ней. Мы оба почти одновременно забрались на «Moby», и тут Павлу стало ясно, что спуститься обратно он не сумеет. Пришлось убеждать его, что прыгнуть, зажмурившись, «солдатиком» в море — лучший способ выйти из положения. Родом он был из Риги, где уже преуспел в коммерции. Совершив алию, он рассчитывал развить успех. В тот же вечер в рыбном ресторанчике Павел поведал о своем плане. В Риге у него есть знакомый заведующий птицефабрикой. Главное для птицефабрики — непрерывные поставки несушек. Яйца, из которых вылупляются именно несушки, а не холостые куры или петухи, — особенный стратегический товар. План состоял в том, чтобы отправиться по специализированным кибуцам и договориться о цене на золотые яйца. Мешало Павлу то, что он не знал никакого иного языка, кроме русского. Но я ему был нужен не столько как толмач, сколько ради солидности: ибо я знал только английский и вид у меня тогда был довольно субтильный, как раз годившийся для ученого секретаря.