"- Коммунистическая пропаганда утверждает, что красный террор стал ответом на убийство председателя Петроградской ЧК Урицкого и покушение на Ленина. Эти утверждения не соответствуют фактам. В Ставрополе террор вовсю бушевал уже с лета 1918 года. Арестовывались ни в чем не повинные граждане, и их без суда и следствия казнили.
Случалось, убивали прямо на улицах. Грабежи, изнасилования, пытки, глумление над священниками. Не щадили ни стариков, ни детей. Волосы дыбом становятся, когда читаешь документы.
В селе Безопасном красноармейцы убили священника, а потом изнасиловали его жену прямо на глазах у детей, заталкивая женщине конский навоз в уши и в рот.
В селе Сенгилеевском комиссар Озерецковский под гогот пьяной солдатни «венчал» священника с лошадью. Это лишь штрих «хамодержавия», пришедшего на смену «самодержавию».
- Советский официоз в оправдание утверждал, что в кровавых расправах находила выход справедливая ненависть трудящихся к эксплуататорам. Народ, дескать, мстил дворянам, помещикам, духовенству, офицерам, кулакам, фабрикантам, купцам, лавочникам.
- Видите, каким длинным получается список мнимых «обидчиков». Добавим сюда врачей, учителей, писателей, журналистов, адвокатов, инженеров, чиновников, банковских служащих, агрономов, ветеринарных фельдшеров… Их тоже грабили, насиловали, убивали.
Факты говорят о том, что именно советская власть начала осуществлять свои деяния, выдвинув человеконенавистнический классовый принцип, разделив общество на «своих» и «чужих». Последних и начали планомерно уничтожать. И этим «подрубили сук», на котором сидели."

Полностью тут: http://opengaz.ru/issues/33-372/golgofa.html

"Мы возвращались домой с заседания горкома партии. Мой приятель, сидевший рядом со мной в автомобиле, неожиданно сказал мне:
„Виктор, крепко ли сидит твоя голова?"
„Что ты имеешь в виду?"
„Я хочу сказать, что скоро полетит много голов".
„Но что может случиться с моей головой? Я не оппозиционер и никогда им не был. Я занят своей работой и не вмешиваюсь в политику".
„Блажен, кто верует. Живи и учись"...
„В чем дело? Говори откровенно", попросил я его.
„Москва потеряла голову и в Ленинграде, говорят, не лучше. Арестовывают тысячами. Коммунистов и беспартийных забирают прямо с работы, на глазах у всех. Около десятка наиболее ответственных партийцев, которых я знал в Москве, таинственно исчезли. НКВД добирается до верхушки, забирая народных комиссаров, директоров трестов, даже работников Кремля. Все растеряны и поражены. Все парализованы страхом. Некоторые товарищи уверены, что Зиновьев и Каменев будут убиты и что за ними последуют другие, много других. Этому трудно поверить. Это бессмысленно. Но это так. С ними поступят как с белогвардейцами и кулаками".
„Кто же будет следующим?"
“Я тоже об этом думаю. Но, видимо, ни для кого из нас не будет пощады. Я хочу сказать, что осторожность не спасет ни тебя, ни меня. Два наших инженера, — он упомянул фамилии,— схвачены прошлой ночью... Директору Брачко приказали послать их в Москву на определенном поезде. В Запорожье представители НКВД сняли их с поезда и увезли в закрытой машине. Случайно один мой приятель был на вокзале и видел все это. Дела теперь пойдут быстро. Только наблюдай!"
И они действительно пошли быстро.

Неделю или две спустя у меня оказалось какое то дело к заместителю Брачко, члену партии Алексею Сухину. Я быстро вошел в его приемную и собирался пройти прямо в его кабинет. Но его секретарь остановил меня.
„Пожалуйста подождите, товарищ Кравченко. Товарищ Сухин очень занят".
„Я тоже", ответил я раздраженно и ворвался в его кабинет.
Я остановился на пороге. Сухин сидел за своим письменным столом и рядом с ним сидел толстый Гершгорн (следователь - А.Н.), отвисшие губы которого были сложены в насмешливую улыбку. Вдоль стен, слева и справа сидело десять или двенадцать инженеров, некоторые из них члены партии. В смущении я поздоровался со всеми. Ответил только Сухин. Тогда я заметил, что около инженеров стояло четыре вооруженных энкаведиста.
В смущении я вышел и направился в кабинет Брачко.
„В чем дело, Петр Петрович?" спросил я.
„Я больше ничего не понимаю. Двенадцать человек в один день. Восемь вчера! Если это продлится... Но у меня голова идет кругом, Виктор Андреевич".
За одну ночь Брачко превратился в старика. Его глаза были неестественно расширены и полупьяны.
Из его кабинета я прошел в бухгалтерию, где мне нужно было получить некоторые данные. Я оставался там около десяти минут. Внезапно, один из сотрудников, сидевший около окна воскликнул: „Боже мой! Посмотрите!"
Мы все бросились к окнам. Перед зданием стояла одна из мрачных закрытых машин НКВД, которые в народе называли Черными Воронами. Инженеры и техники, которые были собраны в кабинете Сухина, сейчас выходили из дверей. Одного за другим их вталкивали в машину чекисты с обнаженными револьверами.
Пока мы наблюдали за этим, мы были поражены пронзительным женским криком, — затем снова наступила тишина. Жена одного из арестованных, работавшая тоже на нашем заводе, подошла к окну, ничего не ожидая и увидела, как ее мужа вталкивали в черный ворон. Она закричала и потеряла сознание.

Атмосфера на никопольском комбинате становилась с каждым днем все более напряженной. Секретарь парторганизации Козлов был „переведен" в Кривой Рог и мы скоро услышали, что он был арестован. Один представитель администрации за другим исчезал с работы и их мнимая „болезнь" оказывалась длительной.
Рядовые рабочие сначала относились безразлично к этим событиям. Но теперь начали исчезать мужчины и женщины, стоявшие близко к ним, их товарищи по цеху, рабочие. Паника стала такой общей, что она сильно отражалась на производственных показателях. Мораль завода была потрясена.
Когда было созвано специальное совещание активистов Никополя, мы пошли туда с упавшими сердцами. У дверей наши документы были тщательна проверены, хотя мы все знали друг друга. Старого чувства товарищества более не было на таких собраниях. Несколько месяцев ранее можно было бы слышать громкие приветствия. „Здорово, товарищ Кравченко!" „А, вот и ты, старая перечница!" Был бы товарищеский обмен сплетнями, анекдотами, цеховыми делами, разговорами о делах партии. Сейчас было только напряженное молчание. Все держались в стороне друг от друга, как бы опасаясь смертельной заразы...
Товарищ Бродский, секретарь горкома, обычно такой решительный и энергичный, выглядел сейчас так, как будто он долгое время не спал. Его глаза опухли и руки дрожали. Его голос звучал глухо, как если бы он говорил в мегафон. Мало кто из нас подозревал тогда, что это было его последнее публичное выступление; что скоро всесильный и торжествующий Бродский будет брошен в подвал НКВД, вместе со многими другими.
Нас созвали, заявил Бродский, чтобы мы выслушали секретное письмо ЦК. Он прочитал его медленно, с выражением, стремясь подчеркнуть свое полное одобрение. Это было за несколько дней до приговора и казни Зиновьева, Каменева и других.
Назначение письма было достаточно ясно. По аудитории прошла дрожь. Как в прошлом мы искали „врагов" среди всего населения, так теперь мы должны искать их среди наших собственных рядов! В будущем мерилом будет количество ваших доносов на ваших ближайших товарищей.
Мягкотелые и слабохарактерные, которые поставят личную дружбу выше интересов партии должны будут испытать последствия такого „двуличия".
Бродский долго говорил о важности этого секретного письма. Как будто вся его жизнь зависела от количества и напыщености эпитетов, так старательно он именовал Сталина гением, солнцем нашей социалистической родины, мудрым и непогрешимым вождем. Я вонзил ногти себе в ладони, пока на них не выступила кровь.
Другие попросили слова, чтобы обвинять себя и никопольскую партийную организацию в „отсутствии бдительности" и в „нерешительности перед лицом опасности". Было множество товарищей, желавших показать себя, обелить себя, спасти себя. Посреди этого потока грязного словопрения, произошло движение около дверей. Мы все обернулись.
Прибыл товарищ Хатаевич, секретарь обкома и член ЦК ВКП(б). Он проходил по трибуне, окруженный чекистскими телохранителями, это была новость, пожалуй самая страшная из всех: телохранители и револьверы на собрании активных членов партии! Защита вождей от „лучших из лучших" всего народа.
Хатаевич выглядел утомленным. Его лицо посерело и было испещрено морщинами и его голос доходил, как будто издалека. Его речь следовала общим линиям московского письма. Но он не мог скрыть своего подавленного состояния...
С этого момента стало делом „чести" доносить и разоблачать „скрытых врагов" партии. Вы боялись говорить с вашими ближайшими друзьями. Вы отстранялись от друзей, родственников и сотрудников. Что если они были заражены, были носителями бацилл страшной эпидемии, охватившей всю страну...
Падение любого вождя или ответственного работника означало, что все его ставленники и приближенные будут подвергнуты чистке. После ареста Бродского, „Черные Вороны" и закрытые автомашины НКВД увозили его помощников, друзей, мужчин и женщин, которых он где либо определил на работу в Никополе. Был посажен комендант никопольского гарнизона, затем местный прокурор и весь его штат; наконец даже председатель никопольского совета. Местный банк, газеты, все коммерческие предприятия были „прочищены". Всюду власть перешла к новым людям и часто в течении недели или месяца эти новые были, в свою очередь, схвачены. Люди шопотом рассказывали об аресте председателя совета, высшего представителя гражданской власти в городе. Он был в прошлом горняком и имел большие заслуги во время гражданской войны. Его разбудили среди ночи. Его жена и дети плакали так громко, что разбудили соседей...
После ликвидации председателя, было удалено большинство руководящих лиц города, среди них начальник коммунального правления, начальник пожарной охраны, директор сберегательной кассы, даже начальник санитарного управления. Некоторые были взяты ночью из домов, другие открыто на работе.
На место Козлова прибыл новый человек, по фамилии Лось. Он был сухим и бесчувственным фанатиком. В яростной охоте за уклонистами исчезли все последние остатки товарищества между нами. Встречаясь на улице или в коридорах, мы, технические и партийные работники, смотрели друг на друга с удивлением. „Как! Вы еще живете", - говорили наши взгляды."

И вот дошла очередь до самого Кравченко.

"В следующие несколько дней аресты на заводе еще усилились. Каждый раз, когда казалось, что погром утихает, пауза оказывалась только прелюдией к новой вспышке. Тормоза полностью отказали после смерти Орджоникидзе... аресты инженерно-технического персонала резко усилились. Среди удаленных в этот раз находился Мирон Рагоза, коммерческий директор нашего комбината. Его жена и приемная дочь были выселены из квартиры.
В первую неделю января Гершгорн положил передо мной новый документ. Это было „добровольное заявление", т. е. признание. Это было длинное и хитроумное заявление, полное недосказанных и уклончивых признаний. Преступления моих друзей, начальников и подчиненных были описаны прямо; моя собственная ответственность была отмечена легко, почти случайно. Это было расчитано, чтобы сделать капитуляцию более легкой, более соблазнительной.
"Поймите, пожалуйста", сказал Гершгорн, пока я читал страницу за страницей эту техническую сказку, „что это абсолютной минимум того, что НКВД ожидает от вас. Здесь нет места для торговли. Если вы не согласитесь, вы объявляете войну НКВД и вы ее не вынесете. Вы подпишете пером или карандашем?"
„Ни тем не другим."
„А я говорю, что ты подпишешь, ты, саботажник! Так как подписал Бычков, так как подписал Иванченко".
„Делайте что хотите. Я не признаюсь в преступлениях, в которых я не виновен".
Гершгорн вдруг вскочил в припадке ярости и бросился на меня, крича „саботажник, вредитель, негодяй. Получай... и еще... и еще...” Его мощные кулаки били меня в лицо, как два поршня. Кровь брызнула у меня из носа. Я услышал, скорее чем увидел, как Дороган ворвался в комнату. Мои нервы научились узнавать его тяжелые шаги. Он тоже начал бить меня кулаками. Я упал на пол и свернулся в клубок, как бы заворачиваясь в свою собственную кожу, в то время как четыре тяжелых, жестких сапога топтали и пинали меня.
Я стонал от боли. Гершгорн должен был вызвать охранников, которые подняли меня. „Уберите эту сволочь. Выкиньте его вон!" Когда меня тащили к двери, я почувствовал, как он еще раз ударил меня кулаком в затылок. Часовые вытащили меня в маленькую комнату, где меня оставили зализывать раны. Я просидел там час или два.
Затем вошел Гершгорн.
„Ну, обдумали ли вы, или вас надо еще убеждать?
„Нет, я не подпишу. Вы можете меня убить, но я не подпишу".
„Я даю тебе три дня на размышления. А теперь убирайся!"

"Благоприятный ход моего дела был исключением. Чистка свирепствовала по всей России. Показательный процесс Радека, Сокольникова, Пятакова и других старых большевиков подготовлялся в Москве. Семь дней подряд все страницы газет были заполнены кошмарными „признаниями" этих людей. Затем последовали неизбежные приговоры и казни.
На нашем заводе, как и в каждом учреждении страны, были проведены массовые митинги для прославления уничтожения этих саботажников, шпионов и „бешеных собак". Лось поставил на голосование заранее сфабрикованную резолюцию.
„Мы рабочие, служащие и инженерно-технический персонал металлургического завода в Никополе приветствуем решение советского суда по делу врагов народа, — „провозгласил он.— Бдительность партии и правительства искоренила шпионов и диверсантов, капиталистических агентов, которые угрожали счастливой жизни нашего народа под солнцем сталинской конституции. Да здравствует наш любимый вождь и учитель, товарищ Сталин!"
Тысячи мужчин и женщин послушно подняли руки. Оркестр играл „Интернационал". Красные плакаты на стенах кричали этим утомленным, голодным и апатичным массам об их „счастливой жизни". Некоторые зевали, другиe засыпали, пока ораторы пересказывали сегодняшние передовицы, в свою очередь пересказывавшие передовицы московских газет. Наконец, ритуал был закончен и люди вернулись на работу или по домам. Они не были убеждены и не особенно заинтересованы.
Быть может кто-нибудь в России и верил честно в эти фантастические „признания", но я таких не встечал. Только когда много лет спустя я попал заграницу, я узнал, что многие иностранцы и в частности „либеральные" американцы поверили в этот отвратительный спектакль...
Среди подсудимых последнего московского процесса я лучше других знал Пятакова, посколько он был первым заместителем Орджоникидзе. Я лично посещал его по служебным делам много раз и присутствовал на заседаниях, которыми он председательствовал Он был высокий, солидный человек с длинной бородой и высоким лбом мыслителя. Его решения были всегда обоснованы и честны. Он никогда не удовлетворялся суждением вторых лиц о техническом процессе, но всегда производил многократную проверку, прежде чем выносил какое либо решение..."