Архив МВД Украины, ф.3, оп.1, д.91, л.139.

Вот как описывает свой въезд в СССР немецкий специалист, за которого сталинский СССР заплатил золотой царской валютой и крестьянской кровью:
"Скорый поезд из Берлина доставил меня через Польшу в Негорелое, лежащее на русской границе.
Поезд медленно вкатился на маленькую станцию, проехав под своего рода триумфальной аркой, на которой было что-то написано большими буквами по-русски. Прибывший этим же поездом болгарин, восторженный почитатель России, перевел: «Привет рабочим Запада». Следовательно, это касалось и меня. На обратной стороне арки было написано: «Коммунизм уничтожит все границы». Прекрасные слова для 160 миллионов запертых советских граждан!
Над новым одноэтажным зданием вокзала развивается разорванное ветром красное полотнище."

Есть два способа заставить людей что-то делать (например, индустриализацию) - с помощью насилия и с помощью заинтересованности. Во всем мире и во всех странах всегда все строилось на денежном интересе. Сталин же, будучи малограмотным человеком примитивно-уголовного типажа, сделал ставку на неограниченное насилие. На практике это означало закрепощение крестьян, а чуть позже и рабочих, а также плановые поставки рабов в ГУЛАГ силами НКВД (потому что плановое хозяйство).
Но главное не в том. А в том, что в нормальном обществе собственники работают за свой интерес и потому блюдут дело знатно. В плановом же социалистическом хозяйстве у людей никакого интереса работать нет. Их приходится заставлять с помощью целой армии чиновников. То есть бюрократов. А там, где бюрократия, там бюрократизм. То есть бардак. Это началось сразу же. Это высмеивали еще Маяковский и Ильф с Петровым. Маяковский высмеивал прозаседавшихся, Петров с Ильфом - ситуацию, когда в бюрократической неразберихе закупаются за валюту иностранные специалисты... которых потом некуда приткнуть, потому что вокруг плановое, то есть бюрократическое, то есть хаотическое хозяйство, где бюрократы отвечают не за дело, а за бумажки, то есть живут в режиме прикрытия жопы.
Плановое хозяйство - это плохо управляемый хаос.
Есть такой чувак - православный экономист Хазин, который сдуру как-то ляпнул, что социализм эффективнее капитализма. Вот он, на картинке.



Что ж, посмотрим, насколько этот "экономист" был прав.
Обратимся к воспоминаниям бывшего начальник Управления военного снабжения Совнаркома РСФСР В. Кравченко, который в свою довоенную бытность работал в Кемерово на строительстве трубопрокатного завода. Этот завод сначала запланировали (эффективное плановое хозяйство!) построить в Сталинске и уже начали строить, вложив миллионы тогдашних рублей. Потом вдруг обнаружилось, что в Сталинске нет для такого предприятия электро- и газоснабжения, ж/д путей, рабочей силы и, наконец, что почва Сталинска не может выдержать тяжести промышленных построек. Поэтому в Сталинске завод забросили и начали строить в Кемерове:
"С самого начала наши усилия разбивались о бюрократическую глупость. Я должен был собирать материалы и инструменты и организовывать их транспорт и хранение. Тысячи квалифицированных и неквалифицированных рабочих должны были быть мобилизованы, снабжены жильем и элементарной заботой. В нормальных условиях эти вопросы не представляли бы непреодолимых трудностей. Но при нашей советской системе каждый шаг требовал формального решения бесконечных инстанций, каждая из которых ревниво относилась к своим правам и смертельно боялась взять на себя инициативу. Неоднократно мелкие трудности ставили нас в тупик, который никто не осмеливался разрешить без инструкций из Москвы. Мы жили и трудились в лабиринте анкет, бумажных форм и докладов в семи копиях.
Я не буду утруждать читателя техническими подробностями. Но некоторые примеры могут развеять покров деловитости над бесплановостью, которая именуется, почему-то, плановым хозяйством.
Мы остро нуждались в кирпиче. Сотни заключенных маршировали из своих отдаленных лагерей и работали по четырнадцать часов в день, чтобы выполнить требования различных строительных организаций Кемерово на этот материал. А в то же время два больших и хорошо оборудованных кирпичных завода стояли замороженными. Они принадлежали какому то другому наркомату, который „консервировал" их для неких мистических будущих целей. Я просил и угрожал, и посылал ходоков в Москву в попытке разморозить эти заводы, но бюрократизм торжествовал над здравым смыслом. Кирпичные заводы оставались мертвыми все время, пока я находился в этом городе.
В то время как мы делали отчаянные попытки найти жилье для наших рабочих, на окраине Кемерово стоял блок жилых домов, неоконченных и безполезных. Оказалось, что кредиты, отпущенные на их строительство, были израсходованы раньше, чем дома были окончены. У меня были необходимые средства для завершения этого строительства и для покупки уже построенного, но я не был в состоянии преодолеть бюрократические препятствия. Организация, которая начала строительство, была готова уступить свои интересы. Фактически все, казалось, были согласны и разрешение на использование этих домов должно было прийти, — но оно так никогда и не пришло.
Важная трамвайная линия, проходившая через наш район, была почти закончена. Несколько десятков тысяч рублей было бы достаточно, чтобы пустить ее в действие и фонды для этого имелись. Но из-за какой то бюджетной волокиты отцы города не осмеливались разрешить эти кредиты без решения вышестоящих органов. Я написал десятки срочных писем, требуя открытия линии. По этому вопросу происходили бурные заседания в горкоме и в кемеровском совете. Но проходил месяц за месяцем и ничего не случалось. Между тем тысячи усталых людей теряли каждый день по два-три часа на хождение на работу и с работы.
Я не мог приписывать все эти осложнения и задержки злому умыслу, хотя страсти разгорались и произносилось много горячих слов. Действительное объяснение лежало в паническом страхе, который парализовал отдельных работников и целые организации. Оказалось, что Кемерово пострадал более обычного от террора прошедшей чистки и потому медленно оправлялся. Многие из его руководящих работников все еще находились под влиянием кровопролития."
Это важный момент! До сих пор еще встречаются мудаки (сталинисты), которые верят в благость насилия. Один из таких мудаков у меня в комментариях на полном серьезе как-то написал, что заменителем экономического интереса может быть страх. Но история это уже проходила. И мы видим, что смертельный страх только парализует систему, напрочь лишая каждого инициативы и заставляя каждого работать в режиме прикрытия жопы... Кстати, о трубопрокатном заводе. В декабре 1939 года Совнарком решил заморозить строительство и этого недостроенного комбината в Кемерово. Плановое хозяйство, бубенть!.. Нам, пожившим в СССР и понюхавшим его промокшего пороху, это все страшно знакомо. Но юные сталинисты, выросшие на обильном капиталистическом питании, всего этого уже не понимают и потому активно дрочат ночами на рябого.

Теперь посмотрим, как государство насилия, то есть государство бюрократии, то есть плановое социалистическое хозяйство справляется со своими задачами во время войны:
"Были недели в моей жизни, посвященные добыванию и налаживанию производства таких простых вещей, как ножницы для резки колючей проволоки, траншейные лопаты и фонари для замены недостающих карманных, электрических фонарей. Я никогда не забуду одной ночи, когда генерал Красной Армии сидел в моем кабинете и умолял со слезами на глазах о таких ножницах. Тысячи наших солдат, говорил он, калечились и гибли из-за недостатка этих простых вещей. В его присутствии я звонил комиссарам в Москве и директорам заводов в городах.
Но какой был смысл всех моих угроз и криков, когда заводы не имели необходимой стали, инструментов или машин.Я находился в постоянном контакте с маршалом Новиковым, маршалом Воробьевым, генералом Селезневым, генералом Волковым, адмиралом Галлером и десятками других военных лидеров. Слишком часто, увы, мы могли сделать немногим больше, чем объединить наши жалобы о недостатках во всех направлениях.
Забуду ли я когда либо время, когда мы собирали тысячи простых школьных компасов и экономно распределяли их между различными фронтами. Приказ за подписью Сталина требовал пятьдесят тысяч военных компасов, но необходимой магнитной стали просто невозможно было получить.
Забуду ли я когда либо заседания, отчаянные телефонные звонки, отборные ругательства и надрывание сердца в поисках простых подков?..
Управление авиационной промышленностью было сосредоточено в руках Молотова, но большинство приказов подписывались самим Сталиным. Для ускорения производства я наметил планы снабжения рабочих на некоторых заводах хлебом и горячей пищей и они были проведены в жизнь, когда Сталин подписал их. Мы подвозили баллоны с кислородом из Горького в Москву на автомашинах. Мы доставляли карбид кальция в Москву из Эривани на самолетах через линию фронта. И в конечном итоге, необходимая аппаратура была произведена.
В связи с этим делом я посетил деревообделочную фабрику в предместьях Москвы для того, чтобы лично проверить, почему не поставляются катушки. Директор объяснил мне, что у него не было достаточно квалифицированной рабочей силы; только несколько человек работали над заказом.
„А что делается там?" спросил я, проходя в другой цех, где производство, казалось, шло полным темпом.
То, что я увидел, наполнило меня яростью. Около ста пятидесяти человек было занято производством элегантной мебели: диванов, столов, зеркальных гардеробов, причудливых кресел, в большинстве из ценных сортов дерева.
„Вы говорите, у вас нет квалифицированных рабочих! Но, вот вы тратите их на шикарную мебель. Диваны — когда люди умирают на фронте! Это преступление и я предупреждаю вас, что я подниму скандал!"
Директор не казался испуганным. Он пожал плечами и мне показалось, что я заметил подавленную улыбку в углах его рта.
„Я не виню вас за то, что вы сходите с ума," сказал он. „Я и сам в достаточной мере выхожу из себя. Но я только маленький человек. Что я могу делать, как не подчиняться большим людям? Пройдем в мой кабинет и я покажу вам".
В своем кабинете он представил книгу заказов. Мебель была заказана высшими правительственными, партийными и военными чиновниками. Среди них я помню, были имена Василия Пронина, председателя Московского совета; генерала Мухина и Щербакова, секретаря центрального комитета.
Я бросился в Совнарком и ворвался в кабинет Уткина. Я начал излагать факты перед ним. Он едва мог верить своим ушам.
„Делают роскошные кресла вместо военных поставок, приказанных товарищем Сталиным!" восклицал он. „Это возмутительно! Ответственные в этом должны быть посажены в тюрьму!"
„Согласен — и я счастлив, что вы думаете также, как и я, Андрей Иванович! Но директор показал мне, что он делает эти гражданские товары для товарища Пронина, Щербакова, генерала Мухина..."
Выражение лица Уткина сразу изменилось. Гнев погас в его глазах.
„Так? Для Щербакова... я вижу", бормотал он растерянно. „Да... Хм... это, действительно, вопрос. Я думаю комфорт наших вождей, это тоже военная необходимость... Я это обдумаю".
Он обдумывал это долго, а тем временем фабрика продолжала производить мебель, а Красная Армия умоляла о телефонных катушках, ложах и прикладах для винтовок и т. д. Несколько раз не без чувства злорадства я возвращался к этому вопросу, но безрезультатно..."
Почему такое происходило? Потому что социализм, который декларировался, как высшая после капитализма стадия развития, на самом деле был самым обычным феодализмом, задрапированным в красные тряпки - с его крепостными крестьянами и новым классом правящей аристократии, который назывался партийной номенклатурой. Это были небожители, которые черный народ ни в грош ни ставили.
Классовость и даже более - кастовость советского общества отмечалась многими наблюдателями из капиталистических стран, привыкших к демократии. Вот, например, как описывает эту кастовость немецкий архитектор, прибывший в СССР в 1932 году:
"В нашем управлении было три столовых. Одна предназначалась для рабочих и низших служащих. Еда этих людей была очень плохой и стоила 1,50 рубля при месячном заработке от 80 до 150 рублей. Для среднего уровня, более высоких служащих и для инженеров с заработком от 200 до 500 рублей имелась еще одна столовая, в которой первое блюдо стоило один рубль, второе — два рубля и простой десерт тоже один рубль. В третью столовую нашего управления имели доступ высшие служащие, начиная с руководителей отделов, с заработком от 600 до 900 рублей и партийцы. Обед здесь был относительно хорошим и обильным, состоял из супа, мясного или рыбного блюда и десерта, но стоил только 2,50 рубля. В этой последней столовой, где столы были накрыты скатертями и прислуживали чисто одетые девушки, получил право есть и я. Большинство инженеров и техников нашего управления вообще не знали о существовании этого закрытого заведения. Зайти в эту столовую, как и в две других можно было только по предъявлении соответствующего удостоверения. Контроль был очень строгим. (Рецидив этого - столовая в Государственноу Дуре, где кормят по-ресторанному, а цены ниже столовских. Типично советская отрыжка! - А.Н.)
В жилье тоже выражались классовые различия, однако в меньшей степени. Самыми роскошными жилищами Новосибирска были две современные трехкомнатные квартиры, которые занимали генерал, командующий Сибирской армией, и шеф ГПУ Отдельные двухкомнатные квартиры занимали только высшие чиновники и партийцы, так же как немногие женатые иностранные специалисты. Русские инженеры, если они были женаты, имели одну комнату, с очень большой семьей — две. Две или больше таких семьи делили между собой одну кухню. Неженатый не имел никакой возможности получить комнату для себя одного. Как живут мелкие служащие и рабочие, я не хочу описывать. Мне никто не поверит, если я скажу, что холостые рабочие живут по 20–30 человек в одной комнате в казармах или бараках, многие семьи делят одну комнату и тому подобное. Я это видел сам, и я видел, что иначе не могло быть; но я всегда поражался тому, с какой невероятной наглостью русская пропаганда работает за границей, и как ей удается пару новых поселков в Москве и Ленинграде сравнить с берлинскими дачными колониями. В России пропаганда грохочет уже 15 лет так сильно и непрерывно, что товарищи действительно верят, будто по сравнению с немецкими рабочими они живут в раю."

Вы, надеюсь, не забыли, что немецкого архитектора Рудольфа выписали из-за границы, потому что страна Советов очень нуждалась в такого рода специалистах? Вот как он сам описывает свою нужность:
"30 мая 1932 г. я выехал в Москву как специалист по проектированию вокзальных зданий. Перед этим я совершенно случайно узнал, что берлинское представительство советского Наркомата транспорта уже давно и безрезультатно ищет архитектора такой специализации..."
Рудольф приезжает в Москву и оказывается, что никому он тут не нужен и никто его не ждал:
"Поезд вкатывается на главный вокзал. Я выхожу с чемоданом и папкой. Было бы неплохо знать пару русских слов, говорю я себе. Но в Берлине все произошло так внезапно, что времени на подготовку уже не было. У заграждения кто-то обращается ко мне по-немецки: «Куда вам нужно, товарищ?.." Мы садимся в автомобиль, вероятно, в служебную машину наркомата. Напрасно упрашивал я моего сопровождающего взять с собой сразу же большой чемодан, прибывший в багажном вагоне. Уже в этой ситуации я заметил, что товарищ понимает немецкий весьма относительно. Он внимательно осмотрел чемодан, который показался ему слишком большим, и сообщил мне с серьезным лицом: «Завтра», на что я тут же согласился — тогда я еще не знал, какое растяжимый смысл вкладывают русские в это словечко.
Наш маленький форд проехал примерно метров сто, как шофер притормозил и завел, длинную дискуссию с моим сопровождающим. Из лавины слов я уловил только одно, часто повторяющееся — «Таnk»,[13] и понял, что моя догадка верна, когда мы после короткой проездки остановились у заправки...
Заправка выглядела как-то заброшенно. Мы вышли, и оба товарища отправились на поиски заправщика. Через добрых четверть часа ответственный за заправку был, наконец, найден. Видимо, он тут же объяснил, что бензина нет. Возбужденная беседа длилась еще некоторое время, пока наша колымага снова не пришла в движение и не потащилась медленно к следующей заправке. Здесь, похоже, что-то имелось. Пятнадцать машин стояли в очереди друг за другом. Мы присоединились к ним и через какие-то полчаса смогли продолжить путь.
Место моего назначения располагалось, очевидно, на другом конце города, потому что поездка была бесконечной. Мы проезжали по улицам, заполненным людьми, и меня удивляло такое количество прохожих. Все, а особенно, мужчины, казались одетыми достаточно бедно. Мужчины носили кепки, а женщины — платки. Мне бросилось в глаза, как мало здесь цветных платьев, все было серо и сумрачно. Улицы оставляли неутешительное впечатление. Немногочисленные витрины были завешаны или декорированы красным материалом и украшены портретами Ленина и Сталина. Перед некоторыми домами стояли длинные очереди ожидающих чего-то людей. То тут, то там в сточных канавах виднелся спящий старик или ребенок. Мы встретили мало автомобилей, но много трамваев. Они были так переполнены, что чуть не лопались. Гроздья людей висели на подножках, дети сидели на буферах. На улицах много людей в военной форме.
Наш автомобиль резко остановился; скупой на слова спутник, о существовании которого я почти забыл, вывел меня из задумчивости: «Выходим, товарищ».
Мы оказались перед большим зданием, на котором я заметил среди других табличку, написанную по-немецки — «Institut zur Pflege der Verkehrsverbindungen mit dem Auslande».[14] Через боковую дверь мы попали в какое-то темное помещение, откуда по бесконечным коридорам и лестницам добрались до комнаты большего размера, в которой стояло примерно 12 кроватей.
— Я сейчас вернусь.
С этими словами мой спутник оставил меня в одиночестве. Только теперь я заметил, что две кровати были заняты спящими товарищами. Я сел на одну из пустых кроватей — стула в комнате не было — и стал ждать. Ждал час, ждал два, ждал три — мой провожатый не возвращался... По-видимому, это и была та отдельная комната, которая полагалась мне по договору. Меня начала разбирать тихая злость — вот, оказывается, как обошли контракт, даже не спросив меня...
Мой провожатый и не думал возвращаться. Я съел свои последние запасы, помылся в умывальнике под очень экономной струйкой воды и опять погрузился в ожидание. Наконец один из товарищей, который уже давно с любопытством подсматривал за мной, встал и поздоровался. Теперь стало особенно неприятно, что я ни слова не мог понять и сказать по-русски. Однако этот внешне очень симпатичный товарищ не отставал. Я показал ему контракт, и скоро он уже разобрался с моей историей. Проснулся и другой, и теперь они оба изучали мой контракт. Через некоторое время мне показалось, что им все стало ясно. Первый товарищ засунул контракт в карман и поманил меня за собой.
Мы вышли из дома и через какие-нибудь сто метров вошли через главный вход в большое здание, где располагалось вроде бы компетентное министерство. Из объяснений моего спутника я понял слово «комиссариат». Мне сунули в руку номерок и мы прошли мимо часовых. Мы шли по лестницам и коридорам, заходили в разные комнаты, где множество людей сидело, работало, курило и беседовало. После долгих поисков мы, как мне показалось, нашли нужного человека. Во всяком случае, первого, кто проявил ко мне хоть какой-то интерес. Он выслушал моего спутника. Остальные, находящиеся в комнате, пялились на меня. Мой контракт был вынут и громко прочитан. Во время чтения человек вытащил из кармана что-то вроде копченой селедки и начал бить ею по письменному столу. Потом оторвал ей голову и стал обрабатывать зубами туловище, очень ловко и довольно громко. Между делом он дочитал контракт, выбросил остатки селедки под стол и по-дружески протянул мне руку. В этот момент в комнате появился товарищ, который привез меня с вокзала, уселся на письменный стол и снова начал вслух читать мой контракт. Они читали, они рассуждали между собой, и в конце концов привезший меня товарищ на ломаном немецком перевел мне суть разговора: «Пока ничего определенного сказать нельзя». Завтра якобы появится главный шеф, я должен буду прийти с утра пораньше и с ним объясниться. Мне написали на бумажке номер комнаты и фамилию этого высокопоставленного товарища. Прежде чем уйти, я выразил протест по поводу размещения, не соответствующего договору. Меня успокоили, сказали, что все будет немедленно устроено и я сегодня же получу отдельную комнату...
Усталый, возвращаюсь к себе на квартиру. Отдельной комнаты мне так и не приготовили. Делю комнату с 11 товарищами, ложусь одетый на постель и засыпаю только под утро.
...Жутко обработанный за ночь целой армией клопов, уже рано утром я был на ногах.
Около 11 часов удалось поговорить с упомянутым «высоким» товарищем. В большой комнате за письменным столом сидел светловолосый молодой человек с голубыми глазами. Поверх белой русской рубашки на нем был темно-синий европейский пиджак. Перпендикулярно к его столу стоял длинный стол для заседаний. За ним сидел другой товарищ, несколько потерто одетый, и бурно разговаривал с первым... Я дал ему мой контракт. Он изучил его и принялся долго общаться с другим товарищем. Похоже, речь шла обо мне. Я понял только постоянно повторяющееся слово «Сибирь». Казалось, что наконец-то наступила ясность.
— У нас есть два города, которые могут Вам подойти, Воронеж и Новосибирск.
Я попросил показать на карте Воронеж, который был мне совершенно неизвестен. Он находился на Дону, приблизительно посередине между Москвой и Ростовом. Тогда я спросил о проектах, которыми мне предстояло в этих городах заниматься. Мне рассказали о железнодорожных путях и мостах. Похоже, меня принимали за инженера-строителя. Я объяснил, в чем ошибка. Полное изумление:
— Вы архитектор?..
...Через десять дней после прибытия в Новосибирск я смог наконец въехать в собственное жилье. В новом пятиэтажном здании управления на Красном проспекте я получил комнату, три метра шириной и пять метров длиной. Высота была 4,50 метра. Половина здания еще была не достроена и на моем этаже я стал один из первых жильцов. Из-за насекомых я был рад получить необжитую еще комнату, — но только небо знает почему, буквально с первого же дня в ней были представлены не только клопы и тараканы (которые у нас известны под названием «русских», а здесь назывались «пруссаками»), но и блохи — в непредставимых количествах. Моя комната вместе с 15 другими выходила в длинный коридор без окон. Свет, водопровод и клозет были еще не готовы. Стены комнаты были побелены известкой, дверь и окно, в которых были щели в палец толщиной, покрашены серой краской. В комнате стояла узкая железная кровать, покрытая матрацем в три сантиметра толщиной, стол, стул, старый шкаф и умывальный столик с раковиной. Прошло шесть месяцев, прежде чем все пришло в более или менее жилой вид: клозет, которым пользовались сорок человек и который всегда был невероятно грязен (у меня имелись специальные галоши для посещения этого помещения), водопровод в коридоре, который каждую неделю один день не работал, электрический свет, который функционировал всегда за исключением нескольких вечерних часов от 8 до 12 и т. д. Когда я думал о Германии, то осознавал убожество моего жилья, но когда я оглядывался вокруг, а я делал это ежедневно, то казался себе в качестве одинокого человека с целой собственной комнатой просто князем.
По прошествии четырнадцати дней, когда наиболее насущные проблемы моего обеспечения квартирой и продуктами были урегулированы, я попытался со всей серьезностью приступить к работе. Об этом никто до сих пор не позаботился, меня лишь попросили, исходя из моих собственных представлений, вникнуть в проект вокзала... Итак, через четырнадцать дней я обратился к своему шефу с просьбой о программе работы. Он пообещал мне ее «немедленно» обеспечить и предложил приходить вечерами и работать с пяти до одиннадцати, поскольку днем в бюро нет свободного рабочего места. Я пришел вечером, шефа не было. Я пришел на следующий вечер, его опять не было. На третий вечер он появился, будто ничего не произошло, показал мне проект вокзала и попросил дать отзыв. Мой венгр переводил довольно плохо. Я постарался не увлекаться критикой, хотя все это мне сильно не понравилось. Но для того, чтобы говорить обо всем подробно, нужен был умелый переводчик, а его не было. По моей настоятельной просьбе, шеф пообещал переводчика на следующий вечер. Переводчик не пришел назавтра, не пришел на следующий день, он никогда не пришел.
Через три дня, которые я вынужден был бездельничать, снова появился мой шеф. На мое замечание, что мне нечего делать, он сказал только «nitschewo». Это замечательное словечко, которое одновременно может означать «хорошо», «плохо» и «ничего», должно было в данный момент означать «ничего страшного». В ответ на мои настойчивые просьбы, шеф снова пообещал осмысленную работу на следующий вечер — «завтра». Через два дня, в которые мой шеф не показывался, мне стало слишком скучно и я пошел к начальнику отдела. Тот позвал шефа, они посовещались и предложили мне поработать над вокзальной площадью. Таким образом проблема была временно решена. Тем не менее я все равно ничего не мог делать, поскольку не было исходных рабочих материалов. Через несколько дней, после долгого нажима, я получил необходимые чертежи с указанием расположения нового вокзала, но у меня не было никаких транспортных показателей: числа поездов, количества людей и автомобилей, данных о транспортных потоках из города до вокзала и т. п. Я просил и просил эти необходимые данные, мне обещали, но их не было, их никто не знал. В конце концов, когда уже прошло больше месяца с моего приезда, я начал работать и сочинил фантастический проект, только чтобы хоть что-то было на бумаге. Видя меня за работой, шеф стал приветливее, он только морщил лоб и пытался убраться с моего пути, когда я хотел что-нибудь спросить. Один русский инженер, видя это, принял во мне участие и все время повторял:
— Чертите спокойно все, что вы хотите, проект никак не сможет оказаться слишком грандиозным, а построено все равно будет не то, что начерчено.