Ермоловская_Татьяна Голосов: 1 Адрес блога: http://ertata.ru/ Добавлен:

Из истории Крымской войны и обороны Севастополя.

2014-03-10 15:30:26 (читать в оригинале)


«Отражение бомбардировки англо-французского флота со стороны Александровской батареи 5 октября 1854 года. Севастополь.» Рубо Франц

Дубровин Николай Федорович. История Крымской войны и обороны Севастополя: Том II.— СПб., 1900. Глава XV. Первый день бомбардирования

Наступило четвертое октября канун крещения Севастополя, канун его славы и всемирной известности.

Работы неприятеля подвинулись вперед настолько, что следовало ежеминутно ожидать бомбардирования города и можно было догадываться, что оно произойдет именно на следующий день. Поводом к такой догадке служила усиленная деятельность союзников и в особенности англичан, которые почти в течение целого дня прорывали амбразуры и ставили на батареях свои орудия; французы же в этот день все еще маскировали свои батареи и оставляли амбразуры не открытыми.

— Завтра будет жаркий день — говорил Корнилов его окружающим — Англичане употребят все средства, чтобы произвести полный эффект; я опасаюсь за большую потерю от непривычки; впрочем, наши молодцы скоро устроятся — без урока же сделать ничего нельзя, а жаль, многие из них завтра слягут.


Находившийся в это время у Владимира Алексеевича капитан- лейтенант Попов напомнил ему приказание Императора беречь себя.

— Не время теперь думать о безопасности, — отвечал Корнилов, — если завтра меня где-нибудь не увидят, то что обо мне подумают.

Вечер прошел покойно. В двух частях города на Корабельной и Городской, два полка русской армии: Московский и Тарутинский готовились к своим полковым праздникам, бывающим у первого 5-го, а у второго 6-го октября. В ротах заметна была большая деятельность — все чистились, приводили в порядок свой туалет, а ротные командиры., хлопотали о заготовлении пирогов и кулебяк для общего праздника. Солдатики рассчитывали закусить и выпить лишнюю чарку. На кухнях варилось и пеклось все вдвойне; порции говядины увеличены были козлятиной.

В тот же день, как бы предвидя грозу, на некоторых батареях нижние чины делали складчину, приглашали священника и служили молебны. После молитвы у многих явилась закуска, потом музыка, и веселая пляска продолжалась до глубокой ночи.

Пасмурно было утро 5-го октября. Густой туман закрыл весь город и бухту, до такой степени, что в двух шагах ничего не было видно. В городе и на оборонительной линии происходила обычная деятельность: у адмиралтейства кипел муравейник рабочих, по рейду сновали пароходы, баркасы и гички, перевозившие людей и тяжести; на бастионах, и батареях шла смена вахтенных или дежурных, шли команды на работу, ставились орудия, доделывались амбразуры и проч.

В неприятельском лагере не было слышно ни особого шума, ни усиленной деятельности!

Около шести часов утра туман стал редеть, предметы обозначались яснее. Расположенные группами кучи белых палаток, разбитых за нашими укреплениями, тянулись почти вдоль всей оборонительной линии; возле них копошились солдаты стояли телеги и лошади. Ничто, по-видимому, не нарушало их спокойствия, но роковой день приближался.

С нескольких пунктов оборонительной линий замечено было, что вдоль французских траншей, в разных местах, стояло по несколько пар людей, открывавших амбразуры, выбрасывая из них землю и мешки, которые служили их закрытием. Этому обстоятельству не придавали еще большой важности, и, возле одноэтажных казарм № 3-го бастиона, собирались два первые батальоны Московского полка, для слушания молебна, по случаю полкового их праздника. Составив ружья в козла, батальоны приступили уже к молитве, как вдруг, в половине седьмого часа, французы, бросив три бомбы, одну за другою, подали тем сигнал к началу стрельбы по осажденному городу. Вслед за свистом сигнальных ядер, с удивительною быстротою открыли огонь 49 орудий французских и 71 английских. В ответ на этот погром посыпались частые выстрелы 118 орудий наших укреплений с такою меткостью, которая заставила союзников понять, что не легко им будет сладить, с укреплениями, выросшими на их глазах. Вслед за укреплениями два наших парохода «Владимир» и «Херсонес», стоящие у Килен-бухты, открыли огонь против английской батареи, расположенной на высоте близ хутора Микрюкова. Меткий огонь пароходов значительно ослаблял действие этой батареи по Малахову кургану.

Внезапно раздавшиеся неприятельские выстрелы и ядра, завизжавшие со всех сторон произвели в первое время страшный хаос. Все, кроме прислуги при орудиях, искало средства укрыться от неприятельских выстрелов. Траверзы не только не представляли достаточного прикрытия, но, напротив, насыпанные из каменного щебня, увеличивали только вред, наносимый неприятельскими снарядами. Каждое ядро, попадавшее в насыпь или траверз, осыпало скрывавшихся за ними камнями, как картечью. К тому же траверзов было, весьма мало, так что скрываться было, почти не за чем.

В день первого бомбардирования, на оборонительной линии укреплений не было ни блиндажей, ни прочно устроенных пороховых погребов; не было закрытых путей для сообщения по бастионам. Севастополь, ни теперь, ни даже впоследствии, не был крепостью, — это был не более как укрепленный лагерь, и союзники справедливо говорили, что мы защищали город своим мясом. Это выражение применимо не к одному, только дню первого бомбардирования, но оно характеризуете все время, пока длилась знаменитая оборона города. Особенно большую потерю несли войска, находившиеся на З-м, 4-м и 5-м бастионах, внутренность которых подвергалась перекрестному огню неприятельских батарей. Поражение, наносимое войскам, не имеющим возможности принять фактического участия в борьбе, могло иметь дурное нравственное влияние и, не принося никакой существенной пользы, только усиливало, потерю. Поэтому в самом начале канонады последовало приказание отвести батальоны в ближайшая улицы города, как в места сравнительно менее опасные. Эта мера оказывалась тем боле. возможною, что, в случае движения неприятеля на штурм, войска всегда могли поспеть вовремя. Для скорейшей же передачи приказаний, батальонным адъютантам приказано было находиться при начальниках отделений.

Стрельба по городу и окружавшим его укреплениям с каждым часом усиливалась, и в самое короткое время все пространство разделяющее двух противников, покрылось таким густым пороховым, дымом, что и на близком расстоянии не было возможности видеть предмета. Облака порохового дыма, носясь над городом, «скрывали от глаз не только все батареи и, всю окрестность, но и само солнце. Свет его померкнул, и оно казалось раскалённым шаром, или кровавым крутом, медленно опускавшимся на горизонте. Были такие минуты, когда вокруг ничего не было видно, кроме дыма, прорезываемого огненными языками, вырывавшимися из орудий. О правильном прицеливании не могло быть и речи; приходилось наводить орудия по сверкавшим огонькам неприятельских выстрелов.

Севастополь, как разъярённый лев, отбивался на все стороны.

Выстрел за выстрелом, залп за залпом посылали моряки в ответ на огонь неприятельских батарей. Несколько раз отдавалось приказание стрелять реже, чтобы дать рассеяться дыму, иметь возможность осмотреться и наконец предупредить разрыв орудий, но моряки, по привычке стрелять целыми бортами и при том увлечении, которое вызывалось желанием нанести наибольший вред противнику, продолжали вести самую частную стрельбу.

Тучи снарядов скрещивались в воздухе; одни летели к нам, другие к неприятелю. Ядра, бомбы, гранаты, камни, щебень, земля и пыль — все завертелось и закружилось в воздухе Обернутые пеленою порохового дыма, бастионы и батареи представляли собою непрерывный дымный вал, посреди которого рисовалась закопченная артиллерийская прислуга и виднелся рыжеватый монах с крестом в руках, обходивший вдоль по линии укреплений, облегавших Корабельную сторону.... Современники, свидетельствуя о бесстрашном пастыре, служившем примером долга и самоотвержения, не сохранили его имени, но спокойный его образ и медленная походка остались навсегда в памяти его видевших. Только желание приложиться ко кресту и получить быть может последнее благословение заставляло матросов покидать на время свой орудия и по одиночке подбегать к бесстрашному монаху-воину, благословлявшему, русских людей на новые подвиги, и на славную смерть...

Последняя гуляла во всех концах города. Повсюду лопались бомбы и гранаты, сыпались их осколки и даже камни мостовой выворачивались от ударов ядер. Адмиралтейство, казармы, доки, улицы: Екатерининская, Морская, Театральная площадь, бульвар и другие места были позорищем битвы. На площадях и улицах толпились войска, осыпаемые со всех сторон неприятельскими снарядами. Потери были весьма значительны, и заставляли колонны несколько раз переменять свои места.

По совершенному отсутствию ветра воздух был сгущён до того, что трудно было дышать. От непрерывного гула орудий и от сотрясения, производимого выстрелами, казалось, дрожала земля, а древесный лист трепетал как на осине.

В городе не заметно было особого смущения. Правда, некоторые из жителей с началом бомбардирования, покинули свои дома и спешили на Графскую пристань, с намерением перебраться на северную сторону рейда; они толпились на пристани, в ожидании очереди и возможности переехать, но число их было незначительно сравнительно со всем населением, большинство которого оставалось в домах, как бы выжидая решения своей участи. Возле одного из таких домов стояла 3-я рота 45-го флотского экипажа. Безропотно и равнодушно смотрели матросы на лопавшиеся вокруг их бомбы и гранаты. Жар и духота томили их. Услужливые хозяева старались утолить жажду защитников; солдаты пили выставленную, воду, а офицеры — чай, передаваемый в окно хозяйкою дома.

Господа офицеры! — сказала она им между прочим, — помните, что женщина присоединила Крым к России, а вы мужчины, смотрите, не отдайте его неприятелю.

«Эти слова, — пишет слышавший их — при всяком обстоятельстве, всегда, и везде возникали в моей памяти и одушевляли меня».

В эти грозно - торжественные минуты страдания славного города, отрадно было видеть каждому из стоявших на бастионах, что посреди всеобщего разрушения храмов Божьих, домов и укреплений — представители защитников России, адмиралы: Нахимов, Корнилов и другие вожди Черноморского флота явились примером полного самоотвержения и готовности умереть за Родину. Чуждые страха, но полные хладнокровия и спокойствия, эти достойные оберегатели могущества и славы России не только не сходили в тот день в церковь Севастополя, но, переходя с бастиона на бастион, с одной батареи на другую, своим примером личной храбрости переливали в своих подчинённых тот внутренний жар и энергию, которыми были воодушевлены сами.

С первыми выстрелами неприятельских батарей оба адмирала, Корнилов и Нахимов, были на конях и скакали, первый на четвёртый бастион, а второй на пятый. Восторженные крики войск, стоявших за укреплениями, приветствовали Владимира Алексеевича Корнилова, когда он взошёл на банкет в сопровождении нескольких офицеров своего штаба.

Четвертый бастион по своему положению обратил на себя особенное внимание союзников. И французы и англичане одинаково хлопотали об уничтожении этого укрепления. Против него направлены были выстрелы французской батареи № 5-го, расположенной на Рудольфовой горе, и двух английских батарей № 4-го и № 5-го, устроенных на Зеленой горе. Таким образом внутри батона скрещивались, французские бомбы с английскими ядрами, через него же летели и русские снаряды с двух батарей, расположенных, позади бастиона.

Владимира Алексеевича Корнилова просили, чтобы он поберёг себя и оставил бастион, но он не слушал просьб и продолжал наблюдать за действиями батарей, своих и неприятельских. Разговаривая с солдатами, наводившими орудия, указывая им, куда целить, Корнилов переходил от одной группы к другой.

— Смотри, молодцы! — говорил он матросам, — палить хорошенько, не торопиться — без суеты — вам дело это хорошо известно. Никому не оставлять своей пушки, пока можно стаять на ногах.

Покойно и строга было выражение его лица: легкая улыбка едва заметно играла на устах, глаза его светились ярче обыкновенного; высоко держал он голову, смотря на творение своих рук, на севастопольские укрепления. Сухощавый и несколько согнутый стан Корнилова, казалось, в этот день выпрямился, и весь он как будто сделался повыше ростом.

Поговорив с командиром № 4-го бастиона, вице-адмиралом Новосильским, высидевшим впоследствии безотлучно на этом опасном посту в течении 8 с половиной месяцев, и отдав ему некоторые приказания, Корнилов отправился на 5-ый бастион, по которому вместе с окружающими его укреплениями действовали три французские батареи № 2-го, № 3-го и № 4-го, расположенные на той же Рудольфовой горе.

Проезжая мимо Тарутинского полка, адмирал был радостно приветствуем солдатами.

— Вот, этот так молодец — говорили между собою солдаты, смотря на адмирала.

На 5-м бастионе всею стрельбою распоряжался Павел Степанович Нахимов; он сам наводил орудия и следил за полетом снарядов. Одетый в сюртук с эполетами и резко отделяясь от других своею одеждою, Нахимов хозяйничал на батарее, как на корабле. Принимая самое живое и горячее участие в защите и презирая опасность, Павел Степанович, в самом начале боя, чуть было не погиб: он был ранен в голову, но к счастью легко.

— Вы ранены, Павел Степанович,—сказал один из приближенных ему офицеров.
— Не правда-с!—отвечал он с неудовольствием, желая скрыть свою рану от любивших его матросов, с тем чтобы не расстроить их.

Спустя некоторое время, проведя рукою по окровавленному лбу, он прибавил: „слишком мало-с, чтоб об этом заботиться, слишком мало-с! “

Опасность, которой подвергались все находящееся на бастионе, заставила капитан-лейтенанта Ильинского просить Корнилова оставить бастион.

— Присутствием своим на бастионах вы доказываете свое недоверие к подчиненным —заметил Ильинский и ручался, что каждый исполнить свой долг.

— А зачем же, — отвечал Корнилов, —- вы хотите мешать мне исполнить мой долг? — мой долг видеть всех.

Разговаривая с Павлом Степановичем, Корнилов долго следил вместе с ним за тем разрушением, которое производили наши снаряды в неприятельских укреплениях. Оба они стояли открыто, под самым сильным огнем союзников; ядра свистели около, обдавая их землею и кровью убитых; бомбы лопались вокруг, поражая своими осколками прислугу у орудий. Трудно себе представить что - либо ужаснее этой борьбы. Гром выстрелов слился в один страшный гул над головами сражающихся. Тысячи снарядов бороздили землю, бороздили укрепления и разносили, смерть и увечья повсюду.

Видя, что люди томятся жаждою, Владимир Алексеевич приказал лейтенанту Жандру позаботиться о доставлении на бастионы воды, а сам отправился на бастион № 6-го, против которого действовала французская батарея № 1-го на Рудольфовой горе и батарея, устроенная на Херсонесском мысе.

Лишь только эта последняя батарея, сняв туры, маскировавшие её амбразуры, открыла огонь, как в ответ ей посыпались выстрелы с № 6-го бастиона и сухопутного фаса батареи № 10-то. На каждый выстрел противника наши батарей отвечали двумя или тремя выстрелами. „Все, кто не мог принять прямого участия в стрельбе, следили за действием выстрелов; каждый попавший (в цель) снаряд производил общий восторг, был приветствуем общими одобрительными восклицаниями, как будто бы этими выстрелами -решалась судьба общего боя и вопросы: быть или не быть Севастополю".* (* Бабенчиков. Матер., вып. III, 368.)

В течении нескольких часов люди, сражавшиеся в облаках дыма, ежеминутно ожидали смертельного удара, а между тем без суеты и беготни, но с поразительною живостью и меткостью, артиллерийская прислуга посылала смерть врагу. Падал ли товарищ, его тотчас же заменял другой, без всякого приказания; подбивали ли орудие или лафет, — их снимали с места и заменяли запасными.

Это совокупное усердие, бесстрашие и соревнование всех чинов, от генерала до солдата, увенчалось полным успехом и удивило врага, не ожидавшего столь упорного сопротивления.

Пусть каждый поставит себя, в этот день, на место русского солдата, и тогда только он вполне оценит его заслуги родине, честь и достоинство которой он отстаивал своей грудью. Проникнутый святым долгом, он, под столь сильным огнём,' бесстрашно заряжал орудие, подносил заряды под сотнями перекрещивающихся неприятельских снарядов; под теми же выстрелами исправлял повреждения в укреплениях, тушил огонь, смело лез на пороховой погреб, чтобы спасти его от взрыва, могущего разнести в клочки все укрепления с его защитниками, и, в то же время, убирал убитых и раненых, утешая страдальцев словом и молитвою.

Между тем - прицельный и навесный огонь неприятеля, после нескольких часов усиленной канонады, произвел значительные разрушения в наших укреплениях. Наибольшие повреждения понесли оборонительные казармы № 5-го и № 6-го бастионов и Малахова башня. На последней были подбиты почти все орудия и разбит каменный парапет, при чем осколки камней так часто поражали прислугу, что принуждены были снять ее. Башня смолкла, но контр-адмирал Истомин с успехом отстреливался из своих земляных батарей. В то же самое время с оборонительной линии постоянно получались известия, что неприятельские выстрелы сильно разрушают наши укрепления, что амбразуры, поддерживаемые досками, загораются, и что для тушения их необходимо, назначить особых рабочих. В таких затруднительных обстоятельствах Корнилов поскакал к острогу, где содержалось много арестантов.

— Послать караульного офицера, — сказал он, обращаясь к часовому.

На вызов явился 6-го резервного батальона Минского пехотного полка подпоручик Штейн.

— Всех арестантов не прикованных к тачкам, — сказал Корнилов, —- Отведите на Малахов курган. Я сейчас сам буду и распоряжусь работою.

Караульный офицер не в праве отлучаться с поста, — заметил Штейн.

— Знаю, но обстоятельства сегодняшнего дня изменяют порядок. Скажите, что вам приказал Корнилов.

Вместе с тем, он вынул из кармана, визитную карточку и передал ее Штейну.

— Это будет знаком, что я вам приказал, — прибавил он, — Выводите арестантов на плац без конвоя.

Прикованные к тачкам просили как милости и их пустить на батареи. Им совестно было за самих себя, совестно за то, что им не доверяют даже и в такие минуты.

— Мы не останемся здесь, простите нас, — кричали они, -- пустите сражаться с врагами, мы умрем на батареях.

Удержать их не было возможности. При содействии товарищей кандалы в миг были сняты, и арестанты выстроились в три шеренги.

— Ребята! — сказал им Корнилов, — марш за мною на Малахов курган, там, самоотвержением и храбростью, заслужите прощение нашего милостивого государя за прежние ваши проступки.

С криком «ура!» тысячная толпа арестантов хлынула за лошадью Корнилова, поскакавшего вперед *. (*«Одиннадцать месяцев и семь дней в Севастополе». Штейна (рукоп.))

Высоко оценили арестанты доверие к ним адмирала и отслужили они свою службу верою и правдою. Несмотря на дурное прошлое, люди эти, одетые в костюм отверженников, одинаково с другими любили свое отечество и готовы были жертвовать за него своей жизнью. Распределённые частью на Малахов курган, частью на № 3-го бастион, арестанты с большим старанием, готовностью и бесстрашием исполняли возлагаемые на них работы. Они тушили пожары, заменяли подбитые орудия, подносили на бастионы воду, снаряды и подбирали раненых. С последними они обращались с большим состраданием: бережно клали на носилки, помогали им повернуться как удобнее, поили водой и несли осторожно, чтобы излишним сотрясением не вызывать страданий. Как бы сознавая необходимость заслужить общее прощение, арестанты отличались особенною предупредительностью ко всем вообще нижним чинам; они угощали их водкою, приносили закуску, отдавали последнюю копейку. Вскоре после первого бомбардирования батарейная № 1-го батарея 16-й артиллерийской бригады была поставлена в Севастополе. «Погода в то время стояла скверная, — пишет один из служивших в этой батарее, — моросил непрерывный дождь, сопровождаемый холодным ветром, пронизывающим до костей. Местность обратилась в грязь; негде было спрятаться от дождя. Видя, что солдаты валялись в грязи под дождем, ничем не прикрытые, арестанты принесли на батарею несколько лодок, лежавших на берегу бухты, укладывали солдат и покрывали их лодками. Таким образом наши солдаты, защищенные от дождя, могли спать эту ночь" *.(*Записка капитана Чернева (рукоп.) Записки севастопольца Сербина (рукоп.). Воспом. Георгия Чаплинского. Сборник рукописей, т. П, 119. т. II.)

Многие из арестантов были убиты на бастионах Севастопольских, а оставшиеся в живых заслужили полное прощение, переменили свое поведение и, став честными людьми, удостоены наградою.

Было около девяти с половиной часов. С обеих сторон, шла усиленная стрельба на всех пунктах; оба противника, казалось, не хотели уступить друг другу, как вдруг на французской батарее, действовавшей против № 5-го бастиона, поднялся, огромный черный столб дыма, сквозь который можно было отличить форму бочонка. То был взрыв порохового магазина, разрушивший батарею, убивший и ранивший до 50-ти челов. артиллерийской прислуги. На бастионе прислуга при орудиях прокричала «ура!» подхваченное позади, стоявшим прикрытием. Этот успех ободрил защитников, Матросы повели огонь еще живее, и, к их удовольствию, через несколько времени взлетел другой пороховой погреб, после чего выстрелы неприятельской батареи постепенно редели а наконец около половины одиннадцатого, т. е. после четырех часов состязания, и совсем смолкли.

Причиною столь неудачного состязания французов с нами было, самое расположение их батарей, противное всем правилам. Вместо того, чтобы рассеянием батарей уменьшить цель для наших выстрелов и, устройством их на разных пунктах, дать расположение, охватывающее наши укрепления, французы поступили совершенно обратно. Они скучили все свои батареи на Рудольфовой горе и, действуя оттуда по 4-му, 5-му и 6-му бастионам, принуждены были рассеивать свои выстрелы, тогда как сами подвергались скрещенным выстрелам наших батарей. — Это последнее обстоятельство дозволило нам сосредоточить 64 орудия против 49-ти неприятельских.

Английские батареи были счастливее французских. Будучи сильнее, лучше расположены и прочнее устроены, они действовали успешнее и продолжительнее. Имея на своей стороне все выгоды местности, командовавшей над городом, англичане хорошо воспользовались этим и совершенно правильно расположили свои батареи на Зеленой горе и Воронцовой высоте. Такое размещение давало им возможность не только сосредоточивать свои выстрелы, но, вместе с тем, действуя фронтально по одним фасам наших батарей, поражать смежные с ними во фланг и даже тыл.

Все внимание англичан при бомбардировании было сосредоточено на 3-м бастионе и Малаховом кургане, с их промежуточными батареями. По бастиону № 3-го действовали три английские батареи № 1-го, .№ 2-го и № 3-го на Зеленой горе и один фас батареи, расположенной на Воронцовской высоте. Другой фас этой же батареи и правая Ланкастерская (пятиглазая) батареи действовали по Малахову кургану. Таким образом сосредоточив против Корабельной стороны 60 орудий, которым могли отвечать только 54 наши орудия, англичане открыли самый усиленный огонь и засыпали снарядами не только бастионы и батареи, но и позади лежащую местность, отчего сообщение между укреплениями становилось чрезвычайно опасным. Потеря в людях была у нас огромная, так что число остававшихся на батареях едва хватало для действия при орудиях.

В таком положении была оборона Корабельной стороны, когда вице-адмирал Корнилов приехал на бастион № 3-го.

Объехав все укрепления Городской стороны, Корнилов отправился домой, где приказал вывести некоторые суда, стоявшие в Южной бухте, из под выстрелов английских батарей и отдал приказание капитан-лейтенанту Попову озаботиться безостановочным снабжением укреплений боевыми припасами.

— Я боюсь, — прибавил он, — что никаких средств не достанет для такой канонады.

В это время кн. Меншиков, возвращавшийся с Корабельной стороны, подъехал к дому, занимаемому Корниловым, и потребовал к себе адмирала. Владимир Алексеевич сел на лошадь, сообщил князю о состоянии укреплений Городской стороны и проводил его до Екатерининской (Графской) пристани. Здесь кн. Меншиков сел в шлюпку и поехал на северную сторону, а Корнилов отправился на оборонительную линию укреплений, сначала вторично на четвертый бастион, а потом на третий. На пути он встретил полковника Тотлебена, который, возвращаясь с левого фланга оборонительной линии, передал Владимиру Алексеевичу подробные сведения о состоянии и действии укреплений Корабельной стороны. Не довольствуясь известиями, получаемыми от других, Корнилов сам лично хотел побывать и на этом бастионе.

Поражаемый огнем двух английских батарей, третий бастион был в критическом положении: многие орудия были уже подбиты, несколько амбразур засыпано; ластовые казармы и бараки представляли кучу развалин, а площадка позади бастиона была вся изрыта английскими снарядами. Несмотря на то, третий бастион находился в полном действии и вел самый живой огонь. Начальник дистанции, контр-адмирал Панфилов, начальник артиллерии этой дистанции, капитан 1-го ранга Ергомышев, командир бастиона, капитан 2-го ранга Попандопуло, и прочие офицеры не отходили от орудий и служили примером, для нижних чинов, своею храбростью и неутолимою деятельностью.

Некоторые из офицеров, сопровождая Корнилова по бастиону, просили его и здесь не подвергать свою жизнь опасности и быть уверенным, что все будет в точности исполнено.

— Хотя я совершенно убежден, — отвечал на это Корнилов, — что каждый из вас исполнить свой долг, как честь и обстоятельства требуют, но, в такой торжественный день, я имею душевную потребность видеть наших героев на поле их отличия.

Видя, что Корнилов отправляется на Малахов курган, офицеры просили его ехать по крайней мере через Госпитальную слободку, где представлялось менее опасности.

— От ядра не уедешь, — отвечал на это Корнилов.

На Малаховом кургане, Владимир Алексеевич, как и везде, был встречен громким „ура!“ 44-го флотского экипажа.

— Будем кричать „ура!“ тогда, когда собьем английские батареи, а теперь покамест только эти замолчали, — сказал он, указывая на французские батареи, действовавшие против N° 4-го и № 5-го бастионов.

Распорядившись устройством перевязочного пункта и приказав послать за доктором, Корнилов хотел было взойти на верхнюю площадку башни, но контр -адмирал Истомин решительно воспротивился этому, сказав, что там никого нет. Уничтожение башни, как самого высокого и выдающегося пункта, составляло особую заботу английских батарей, не щадивших средств на её разрушение. Снаряды один за другим так и ложились возле башни, оставаться близ которой было крайне опасно. Поэтому находившийся при Владимире Алексеевиче лейтенант Жандр снова, просил его возвратиться домой.

— Постойте, мы поедем еще к тем полкам, — сказал он, указывая на Бородинский и Бутырский полки, — а потом госпитальною дорогою домой.

Постояв еще несколько минут, Корнилов, в половине 12-го часа произнес: — «ну, теперь поедем», но не успел сделать и трех, шагов, как ядро оторвало ему левую ногу у самого живота. Адмирал упал; его подняли, перенесли за насыпь и положили между орудиями.

— Ну, господа, предоставляю вам отстаивать Севастополь. Не отдавайте его, — сказал Корнилов окружавшим и скоро потерял память, не испустив ни одного стона.

Он пришел в себя только на перевязочном пункте и причастился Св. Таин. Заметив, что его хотят переложить на носилки, но затрудняются приподнять, чтобы не повредить рану, Владимир Алексеевич сам через раздробленную ногу перекатился в носилки и был отнесен в морской госпиталь. Чувствуя приближение смерти, он ожидал минуту эту с совершенным спокойствием.

— Скажите всем, — говорил он окружающим, — как приятно умирать, когда совесть спокойна.

— Благослови Господи Россию и государя, — прибавил он, — спаси Севастополь и флот.

Между тем часу в десятом утра, когда туман, стоявший над Севастополем, окончательно рассеялся, с городского телеграфа заметили, что неприятельский флот приближается со стороны р. Качи к нашим береговым укреплениям, с целью принять участие в общем бомбардировании города.

Бомбардирование с моря, по решению союзных главнокомандующих, должно было начаться одновременно с действием сухопутных батарей. Оба они полагали, что насколько такая одновременность бомбардирования окажет нравственное влияние на атаку наших, настолько же повлечет за собою упадок духа среди обороняющихся. После взаимных совещаний адмиралов положено было, что союзные корабли, проходя один за другим мимо наших фортов, будут стрелять по ним залпами. Но на утро адмирал Гамелен приехал к адмиралу Дундасу и объявил ему, что он переменил план атаки и составил новый, по которому англо-французский флот должен стать перед фортами на якорях и потом уже открыть по ним огонь одновременно со всех судов; что французские корабли займут место от Херсонесской бухты до половины рейда или Севастопольской бухты, а далее на северо-восток расположатся английские суда. Гамелен настойчиво требовал изменения плана и дал понять, что ни на какой другой он не согласен. Дундас вынужден был согласиться, из опасения, как говорит Кинглэк, отказом нарушить союз Англии и Франции. В этом согласии и перемене плана Кинглэк и другие английские писатели видят причину неудачи союзного флота, но с таким мнением едва-ли можно согласиться. Напротив предложение адмирала Гамелена стать на якорь и потом открыть бомбардирование обещало гораздо больший успех, чем стрельба на ходу, при невозможности точного определения расстояния до целей, которая к тому же легко могла скрыться в густоте порохового дыма, как это и было на самом деле. Перемена плана действий говорила в пользу союзников, а не во вред им, но на приведение его в исполнение потребовалось некоторое время для новых распоряжений, чем и объясняется то обстоятельство, почему флот открыл огонь гораздо позже того, как было предназначено накануне. К тому же мертвый штиль в море заставил наших противников прибегнуть к помощи паровых судов, дабы буксировать парусные корабли. Это было второю причиною, отчего союзный флот значительно опоздал и мог принять участие в бою не ранее часу по полудни.

Около девяти часов утра все приготовления кончились, и корабли подняли якоря. С приморских батарей видно было, что на всех судах эскадры были сняты: часть рангоута, паруса и прочие снасти, служащая для управления кораблей, и что для буксирования парусных судов, к каждому из них были принайтовлены* (*Принайтовить,—морской термин, означающий скрепить, связать.), с левой стороны, по пароходу, при помощи которых они и совершали свое движение. Составляя одно целое с пароходом, буксируемый корабль приобретал способность двигаться по произволу, не завися от ветра, имел возможность выходить из-под выстрелов при значительных повреждениях и, наконец, находясь в боевой линии, мог переменять место, уклоняясь от тех пунков, на которые преимущественно сосредоточивались выстрелы наших береговых батарей. Конечно, движения кораблей, связанных с пароходами, хотя и совершались довольно свободно, но не могли быть так быстры, как движения паровых кораблей, но в этом не встречалось особенного неудобства, ибо союзникам было известно, что, они будут иметь дело с береговыми неподвижными батареями.

Не находя нужным торопиться, союзные эскадры подвигались медленно и производили на ходу различного рода перестроения. Впереди всех шли французские корабли, а за ними турецкие и английские.

Движение и приближение эскадр к нашим батареям представляло великолепную картину. У некоторых судов пароходы, их буксирующие, так хорошо были скрыты, что громадные массы кораблей, казалось, двигались сами собой.

Подойдя на расстояние около 1.500 сажен от береговых батарей, суда рассыпались веером и затем двигались по разным направлениям и по одиночке, становясь на свои места, означенные накануне буйками. В то же самое время из Камышевой бухты вышла эскадра вице-адмирала Брюа и стала приближаться к батарее № 10-го. Паровой корабль „Шарлемань" шел впереди всех и возле берега так близко, как только позволяла глубина воды. К нему стали подходить и прочие суда, так что около часа по полудни весь неприятельский флот расположился в двух главных группах: против батарей южного берега бухты: Александровской и № 10-го разместились в две линии и в шахматном порядке корабли французской и турецкой эскадр; против же батарей северной стороны: Константиновской, Карташевского и Волоховой башни стали в одну линию суда английской эскадры.

Охватив почти со всех сторон две наши батареи Александровскую и № 10-го, шестнадцатью линейными кораблями с одиннадцатью буксирующими их пароходами, французы и турки имели на вооружении своих судов около 1.600 орудий. Действуя только одним бортом, они в состоянии были открыть одновременно огонь из 794 орудий, которым могли отвечать, при самых выгодных условиях, только 96 орудий наших батарей. Будучи более чем в восемь раз сильнее, как по числу орудий, так и по калибру их и действуя по неподвижной цели, французы считали достаточным занять позицию, в среднем расстоянии около 545 сажен от батарей, которым, при охватывающем положении союзного флота, приходилось отбиваться с среднего расстояния 630 сажен.

При значительных калибрах орудий флота, обширности цели, которую представляли наши батареи, и наконец возможности выпустить небывалую цифру 50 или 60 тысяч выстрелов, преимущественно разрывными снарядами — французы не считали нужным подходить ближе и тем подвергать корабли опасности понести значительные повреждения от огня наших батарей. Они справедливо признавали более выгодным для себя остановиться и действовать с такого расстояния, с которого действительность выстрелов наших батарей уменьшалась почти на половину. Забросавши нас снарядами, французы надеялись не только уничтожить обе береговые батареи, но нанести значительное повреждение батареям № 7-го и № 8-го и тогда уже подойти ближе к городу, с тем чтобы бомбардировать и разрушить его.

При таких условиях поражение наше считалось несомненным.

Еще большими шансами на успех владели англичане. Принявши на себя бомбардирование батарей северного берега, они выдвинули против Волоховой башни корабль „Альбион", буксируемый пароходом „Фиребранд", которые могли открыть огонь из 48-ми орудий, против 5-ти орудий, стоявших на башне; фрегат „Аретуза", буксируемый пароходом „Тритонъ “, остановившись против батареи Карташевского, мог действовать 28-ю орудиями одного своего борта против 3-х орудий этой батареи. Все же остальные суда английской эскадры были направлены для бомбардирования Константиновской батареи с фронта и тыла. Для действия с фронта было расположено в одной отдельной группе пять парусных линейных кораблей, с пятью буксирующими их пароходами, имевшими в общей сложности 595 орудий. Для поражения же с фланга и тыла этой батареи было расположено, севернее её, в разных пунктах, четыре корабля („Дордон, „Родней", „Агамемнон", „Санпарелль") и четыре парохода („Нигер", „Спит- фалер", „Террибль" и „Самсон“), на которых было 397 орудий. Отсюда видно, что по Константиновской батарее были направлены выстрелы девяти кораблей с девятью пароходами, вооруженными 992 орудиями. Стреляя только одним бортом, англичане могли открыть огонь из 470 орудий, против 21 орудия Константиновской и одного о

---

Тридцать доводов за матриархат.

2014-03-07 17:55:58 (читать в оригинале)


1. Утром ты точно не пойдешь на противную холодную улицу гулять с вашей собакой, надо ведь кому-то и завтрак разогреть.

2. Тебе будут помогать одеть пальто.

3. Днем ты себе всегда можешь подыскать себе что-нибудь теплое и мягкое на стороне, деньги ведь теперь не ты зарабатываешь.

4. При выходе из автобуса тебе будут подавать сильную мускулистую руку дамы.

5. Ты сбережешь себе здоровье вечером, когда готовишь ужин, пусть она поймет, как садится зрение от телевизора.


6. Тебе не нужно будет ни за кем ухаживать.

7. Теперь ночью в постели ты можешь смело отказаться от предстоящего кошмара, сославшись на безумную усталость и свою неспособность (ну правильно, после пункта-то три).

8. Тебя везде будут пропускать вперед, даже на минное поле.

9. На каждый праздник стол будет украшен твоей любимой воблой.

10. Поздно вечером тебя будут провожать до самого дома.

11. Ты станешь физически сильным, таская тяжелые сумки из магазинов.

12. Теперь у тебя будет свой международный день.

13. Ты гораздо чаще будешь ходить в кино, да еще и бесплатно.

14. Пенсия светит тебе на целых пять лет раньше.

15. Теперь многое можно будет списать на мужскую нестандартную логику.

16. Можно напиваться на вечеринках - машину вести не тебе.

17. В ресторане за тебя будут платить.

18. Теперь можно стать пассивно-расслабленным, при знакомстве никто не назовет тебя инфальтильным.

19. Теперь ты наконец-таки начнешь соблюдать режим, приходить вовремя, ведь нужно успеть домой раньше кормилицы.

20. Теперь у тебя появится железное прикрытие - Не виноватый я, она сама пришла

21. Темными вечерами тебя теперь будут встречать у метро, чтобы не было так страшно ходить по ночному городу одному.

22. Теперь по КЗОТу у тебя будет три года декретного отпуска.

23. А как здорово порой вспомнить о своей слабой юношеской памяти.

24. Теперь пусть самая выносливая половина человечества таскает мешки по ночам и устраивается на вторую работу.

25. У тебя наконец-таки проявится возможность проявить свои дедуктивные способности в поисках заначки зарплаты и обнаружения запаха чужого одеколона и волос незнакомого цвета.

26. Теперь специально для тебя появится мужская консультация.

27. Кольца к свадьбе это уже не твоя забота.

28. Теперь тебе не придется служить в армии.

29. Наконец-таки 117 статья УК будет за нас.

30. И при всем при этом нам ведь не придется рожать.



ertata

---

Последователи альмеков, или Цивилизованные дикари.

2014-03-07 17:35:36 (читать в оригинале)
























Ласко - великолепие Сикстинской капеллы
Стоунхендж - тайна плавающих великанов.
Город, затерянный в лабиринте легенд
Микены - колыбель Античности и город циклопов
Когда сказания стали историей...
Колыбель демократии, театра и европейской цивилизации.
Древняя столица загадочных этрусков.
История погибшего города.
Вечный город
Богатейший город древности
Гиза и Саккара: визитная карочка Египта.
Карнак: самый грандиозный храмовый комплекс планеты.
Сокровищница на берегу Нила
Под покровительством Меритсегер
Храм Победителя
Жемчужина Нила
Невеста пустыни
Розовый город
Столица империй и чудес света
Первая обитель цивилизации.
Гнездо империи Ахеменидов
Чудеса городской планировки древних
Бенгальский залив в зеркале древнеиндийской архитектуры.
Моны, пью и бирманцы - основатели Пагана.
Кхмеры - родители новой звезды.
Боробудур - это книга
Священная столица Поднебесной.
Боги, ставшие камнями.
Враги наших предков.
Теотиуакан: здесь люди становятся богами.
Пукина - горцы из болот.
Остров Рапа-Нуи, глаза, смотрящие в небо.
Самое древнее племя Америки.
Сапотеки и миштеки потомки ольмеков.


ertata

---

Право на Крым.

2014-03-07 15:44:01 (читать в оригинале)

Имеет ли право русский регион быть с Россией, основополагающих документах и историческом значении возвращения полуострова пишет Егор Холмогоров.


События вокруг референдума Крыма о воссоединении с Россией зеркально напоминают историю с отделением Украины от СССР в 1991 году. Напомню, 24 августа 1991 года Верховный совет УССР провозгласил независимость Украины, немедленно поддержанную США. К 1 декабря, когда состоялся референдум об отделении от Украины, это было фактически независимое государство, где три месяца продолжалась обработка населения прессой и ТВ, антисоветская и антирусская истерия, моральный, а порой и физический террор. Именно это событие — отделение Украины — было реальным концом СССР, а Беловежские соглашения — лишь последней судорогой агонии. Сегодня тот же сценарий — сначала решение Верховного совета, потом референдум — повторяет Крым. Повторяет к возмущению нелегитимных ни с какой, кроме американской, точки зрения властей Украины и сочувствующего им российского «креативного класса», который рассматривает воссоединение Крыма едва ли не как личное поражение, что еще раз говорит разногласия у этих граждан не с Путиным, а с Россией и русским народом.


Разумеется, такое решение должно было состояться еще в 1991–1992 годах, поскольку Крым никогда не хотел находиться в составе Украины и все это отлично знают. Но тогда российская политическая элита предала крымчан, предала президента Мешкова и премьера Сабурова. Предала, поскольку вообще не связывала своих интересов в непосредственными территориальными интересами русского народа. Поэтому неизбежное затянулось практически на четверть века. Заметим, что срок между решением Верховного совета Крыма (6 марта) и референдумом (16 марта) настолько мал, что вынудить, запугать, убедить кого-то проголосовать на нем иначе, чем он думал в последние годы, будет просто технически невозможно. Это не обработка украинцев в сентябре–декабре 1991-го. При всем при этом никто не сомневается в сокрушительно пророссийских результатах голосования, потому что настроения Крыма никогда не менялись — вынужденное нахождение в составе Украины осознавалось всеми русскими и даже многими из украинцев в Крыму как оккупация иностранным государством. На этом фоне абсурдно говорить о «территориальной целостности Украины», как осмелился высказаться от имени не поручавших ему этого всех фракций российского парламента председатель комитета по международным делам достопочтенный господин Слуцкий.

Начнем с того, что не существует документов, обязывающих Россию уважать территориальную целостность Украины в отношении Крыма. Передача Крымской области УССР решением Президиума Верховного Совета СССР в 1954 году была незаконной. Верховный Совет РСФСР не принимал такого решения, не было получено его согласие, между тем по Конституции РСФСР согласие Верховного Совета РСФСР было обязательным. «Статья 16. Территория РСФСР не может быть изменяема без согласия РСФСР». При создании Карело-Финской ССР эта норма в 1940 году была соблюдена, при передаче Крыма в 19540-м — нет. Еще интереснее с Севастополем, который, будучи городом республиканского подчинения РСФСР, не входя в передаваемую УССР Крымскую область, вообще никогда не передавался в состав УССР и был захвачен ею явочным порядком. То, что было незаконным в составе СССР, не могло, разумеется, стать законным, после того как Украина, тоже не слишком законным путем, приобрела независимость. То, что Крым может послужить камнем преткновения при получении независимости Украиной, прекрасно сознавали сами украинские националисты. Командовавший Чернорморским флотом в 1992–1996 годах адмирал Э.Д. Балтин рассказывал автору этих строк, что лидер «Руха» Вячеслав Черновол носился с идеей предложить Крым в аренду России, так как только это сможет заставить ее признать суверенитет над ним Украины. Как оказалось, сложных маневров не понадобилось, достаточно было «козыревской» дипломатии. Однако даже в рамках этой дипломатии уступок Россия так никогда и никак не пошла на признание неприкосновенности украинских границ де-юре, хотя многократно подписывала с Украиной договоры, в которых признавала эти границы как факт. Пресловутый Будапештский меморандум 1994 года, на который постоянно ссылаются в последнюю неделю как на якобы гарантию Россией, США и Великобританией границ Украины, мало того что не ратифицирован — Владимир Путин признал прописанные в нем обязательства несуществующими в связи с государственным переворотом на Украине и прекращением легитимной власти в Киеве.

Дело еще и в том, что Будапештский меморандум содержит при упоминании неприкосновенности границ Украины ссылки на заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). «Подтверждают Украине свое обязательство в соответствии с принципами Заключительного акта СБСЕ уважать независимость, суверенитет и существующие границы Украины» в духе Хельсинкского акта 1975 года. «Государства-участники рассматривают как нерушимые все границы друг друга, так и границы всех государств в Европе, и поэтому они будут воздерживаться сейчас и в будущем от любых посягательств на эти границы. Государства-участники будут уважать территориальную целостность каждого из государств-участников». Дело в том, что Хельсинкский акт уже был разрушен в 1991 году признанием западными странами республик, отделившихся от Югославии. После 1999 года, когда сначала силовым путем было отделено, а затем признано странами НАТО Косово, говорить об уважении к принципам заключительного акта СБСЕ не приходится. Причем демонтаж хельсинкских принципов начали как раз США. Еще и черевичек не успела сносить Украина, как принципы СБСЕ были ликвидированы США полностью. Было бы в высшей степени странно, если бы Украина оказалась единственным государством, на которое распространяются хельсинкские принципы, после того как они многократно и безнаказанно были нарушены в отношении многих других. Если бы Украина, уничтожив государство, которое подписало Хельсинкский акт, Украина, чье рождение само было нарушением Хельсинкского акта, оказалась бы монопольным выгодополучателем от его гарантий. Озабоченность Украины своей территориальной целостностью, навязывание ее признания и договоров другим странам связано именно с нечистой совестью, с пониманием, что в составе Украины находится незаконно присвоенная территория, на которую у этой страны нет ни морального, ни юридического права и которую надо сохранить, по сути, обманом и дипломатическими манипуляциями. Сохранение себя в существующих не обоснованных ни исторически, ни этнически, ни юридически «беловежских» границах превратилось в самодовлеющую доминанту украинской политики. Оно диктовало ей антироссийский вектор, стремление как можно скорее оказаться под зонтиком гарантий ЕС и НАТО. Во внутренней политике это приводило к насильственной украинизации, нелепой централизации управления и превращению федерализма в уголовное преступление (абсолютно серьезно — если украинский политик говорит «Я за федерацию», он немедленно попадает на допрос, а то и в тюрьму). Если все остальные проблемы с русским населением и русским языком на юго-востоке Украины можно было решить договорным путем, то «краденый» Крым камнем тащил украинскую государственность ко дну Черного моря (при этом тормозя развитие самого полуострова). Под воздействием крымской фобии Украина превратилась в уникальную тоталитарно-анархическую малую империю, где слабость государства в целом компенсировалась террористическими методами «подавления сепаратизма». И я рискну предположить, что если Киев применит здравый смысл и отпустит Крым в Россию, то формирование национальной государственности Украины пойдет гораздо более успешно и цивилизованно. Тот украинский политик, который решится честно сказать «Крым не наш», станет героем украинской нации. Те же люди в России, кто сказал «Крым — наш» заслужили звания героев нации русской.

Россия наконец-то начала свою территориальную реинтеграцию на национальной и культурной основе. То, что речь идет именно о территориальной реинтеграции, причем непосредственной — без всяких воровских статусов «непризнанных республик» — очень важно. Очень долго Россия велась на мифическое «место в мировом сообществе», на некие виртуальные подачки от хозяев большой игры, которые в любой момент могли быть отыграны назад. Между тем и сейчас, хоть сейчас и не XIX век, имеет настоящее значение только одно: своя земля со своими людьми. Крым — важнейшая для русских земля, одна из основ нашей национальной идентичности, если говорить о нас как о великой нации. Это один из столпов не только русской истории, но и русской культуры. И возвращение Крыма имеет и в самом деле историческое значение. Мы наконец-то начинаем ощущать исправление совершенной в отношении нас несправедливости. Жаль, что сегодня всё это оказалось не ясным для наших депутатов, которые сделали свои поспешные заявления. Будем надеяться, что при голосовании народные избранники станут руководствоваться другими, более принципиальными соображениями. Сегодня не поддержать восставший Крым в его стремлении слиться с Россией означает предать свою историю. И история едва ли сможет остаться равнодушной к такому предательству.

Егор Холмогоров, главный редактор сайта Русский Обозреватель.
статья написана для газеты Известия


ertata

---

«Общечеловеческие ценности» — знамя культурного геноцида.

2014-03-07 14:27:11 (читать в оригинале)


Позиции, которые может занять каждый европеец по отношению к национальному вопросу, довольно многочисленны, но все они расположены между двумя крайними пределами: шовинизмом с одной и космополитизмом с другой стороны. Всякий национализм есть как бы синтез элементов шовинизма и космополитизма, опыт примирения этих двух противоположностей.

Не подлежит сомнению, что европейцу шовинизм и космополитизм представляются именно такими противоположностями, принципиально, в корне отличными одна от другой точками зрения.

Между тем, с такой постановкой вопроса согласиться невозможно. Стоит пристальнее всмотреться в шовинизм и в космополитизм, чтобы заметить, что принципиального, коренного различия между ними нет, что это есть не более, как две ступени, два различных аспекта одного и того же явления.


Шовинист исходит из того априорного положения, что лучшим народом в мире является именно его народ. Культура, созданная его народом, лучше, совершеннее всех остальных культур. Его народу одному принадлежит право первенствовать и господствовать над другими народами, которые должны подчиниться ему, приняв его веру, язык и культуру и слиться с ним. Все, что стоит на пути к этому конечному торжеству великого народа, должно быть сметено силой. Так думает шовинист, и, согласно с этим, он и поступает.

Космополит отрицает различия между национальностями. Если такие различия есть, они должны быть уничтожены. Цивилизованное человечество должно быть едино и иметь единую культуру. Нецивилизованные народы должны принять эту культуру, приобщиться к ней и, войдя в семью цивилизованных народов, идти с ними вместе по одному пути мирового прогресса. Цивилизация есть высшее благо, во имя которого надо жертвовать национальными особенностями.

В такой формулировке шовинизм и космополитизм, действительно, как будто резко отличаются друг от друга. В первом господство постулируется для культуры одной этнографически-антропологической особи, во втором – для культуры сверх этнографического человечества.

Однако посмотрим, какое содержание вкладывают европейские космополиты в термины “цивилизация” и “цивилизованное человечество”? Под “цивилизацией” разумеют ту культуру, которую в совместной работе выработали романские и германские народы Европы. Под цивилизованными народами – прежде всего опять-таки тех же романцев и германцев, а затем и те другие народы, которые приняли европейскую культуру.

Таким образом мы видим, что та культура, которая по мнению космополитов должна господствовать в мире, упразднив все прочие культуры, есть культура такой же определенной этнографически-антропологической единицы, как и та единица, о господстве которой мечтает шовинист. Принципиальной разницы тут никакой нет. В самом деле, национальное, этнографически-антропологическое и лингвистическое единство каждого из народов Европы является лишь относительным. Каждый из этих народов представляет собою соединение разных более мелких этнических групп, имеющих свои диалектические, культурные и антропологические особенности, но связанных друг с другом узами родства и общей истории, создавшей некий общий для всех них запас культурных ценностей. Таким образом, шовинист, провозглашая свой народ венцом создания и единственным носителем всех возможных совершенств, на самом деле является поборником целой группы этнических единиц. Мало того, ведь шовинист хочет, чтобы и другие народы слились с его народом, утратив свою национальную физиономию. Ко всем представителям других народов, которые уже так поступили, утратили свой национальный облик и усвоили язык, веру и культуру его народа, шовинист будет относиться, как к своим людям, будет восхвалять те вклады в культуру его народа, которые будут сделаны этими людьми, конечно только, если они верно усвоили тот дух, который ему симпатичен, и сумели вполне отрешиться от своей прежней национальной психологии. К таким инородцам, ассимилировавшимся с господствующим народом, шовинисты всегда относятся несколько подозрительно, особенно если их приобщение совершилось не очень давно, но принципиально их ни один шовинист не отвергает: мы знаем даже, что среди европейских шовинистов есть немало людей, которые своими фамилиями и антропологическими признаками ясно показывают, что по происхождению они вовсе не принадлежат к тому народу, господство которого они так пламенно проповедуют.

Если мы возьмем теперь европейского космополита, то увидим, что, по существу, он не отличается от шовиниста. Та “цивилизация”, та культура, которую он считает наивысшей и перед которой, по его мнению, должны стушеваться все прочие культуры, тоже представляет собою известный запас культурных ценностей, общий нескольким народам, связанным друг с другом узами родства и общей историей. Как шовинист отвлекается от частных особенностей отдельных этнических групп, входящих в состав его народа, так и космополит отбрасывает особенности культур отдельных романо-германских народов и берет только то, что входит в их общий культурный запас. Он тоже признает культурную ценность за деятельностью тех не-романогерманцев, которые вполне восприняли цивилизацию романогерманцев, отбросив от себя все, что противоречит духу этой цивилизации и променяв свою национальную физиономию на общероманогерманскую. Точь в точь, как шовинист, считающий “своими” тех инородцев и иностранцев, которые сумели вполне ассимилироваться с господствующим народом! Даже та враждебность, которую испытывают космополиты по отношению к шовинистам и вообще к тем началам, которые обособляют культуру отдельных романогерманских народов, даже эта враждебность имеет параллель в миросозерцании шовинистов. Именно, шовинисты всегда враждебно настроены ко всяким попыткам сепаратизма, исходящим из отдельных частей их народа. Они стараются стереть, затушевать все те местные особенности, которые могут нарушить единство их народа.

Таким образом, параллелизм между шовинистами и космополитами оказывается полным. Это по существу одно и то же отношение в культуре той этнографически-антропологической единицы, к которой данный человек принадлежит. Разница лишь в том, что шовинист берет более тесную этническую группу, чем космополит; но при этом шовинист все же берет группу не вполне однородную, а космополит, со своей стороны, все же берет определенную этническую группу.

Значит, разница только в степени, а не в принципе.

При оценке европейского космополитизма надо всегда помнить, что слова “человечество”, “общечеловеческая цивилизация” и прочее являются выражениями крайне неточными и что за ними скрываются очень определенные этнографические понятия. Европейская культура не есть культура человечества. Это есть продукт истории определенной этнической группы. Германские и кельтские племена, подвергшиеся в различной пропорции воздействию римской культуры и сильно перемешавшиеся между собой создали известный общий уклад жизни из элементов своей национальной и римской культуры. В силу общих этнографических и географических условий они долго жили одною общей жизнью, в их быте и истории, благодаря постоянному общению друг с другом, общие элементы были настолько значительны, что чувство романогерманского единства бессознательно всегда жило в них. Со временем, как у столь многих других народов, у них проснулась жажда изучать источники их культуры. Столкновение с памятниками римской и греческой культуры вынесло на поверхность идею сверхнациональной, мировой цивилизации, идею свойственную грекоримскому миру. Мы знаем, что эта идея была основана опять-таки на этнографически-географических причинах. Под “всем миром” в Риме, конечно, разумели лишь Orbis terrarum, то есть народы, населявшие бассейн Средиземного моря или тянувшиеся к этому морю, выработавшие в силу постоянного общения друг с другом ряд общих культурных ценностей и, наконец, объединившиеся благодаря нивелирующему воздействию греческой и римской колонизации и римского военного господства. Как бы то ни было, античные космополитические идеи сделались в Европе основой образования. Попав на благоприятную почву бессознательного чувства романогерманского единства, они и породили теоретические основания так называемого европейского “космополитизма”, который правильнее было бы называть откровенно общероманогерманским шовинизмом.

Вот реальные исторические основания европейских космополитических теорий. Психологическое же основание космополитизма – то же самое, что и основание шовинизма. Это разновидность того бессознательного предрассудка, той особой психологии, которую лучше всего назвать эгоцентризмом. Человек с ярко выраженной эгоцентрической психологией бессознательно считает себя центром вселенной, венцом создания, лучшим, наиболее совершенным из всех существ. Из двух других существ, то, которое к нему ближе, более на него похоже, – лучше, а то, которое дальше отстоит от него, – хуже. Поэтому, всякая естественная группа существ, к которой этот человек принадлежит, признается им самой совершенной. Его семья, его сословие, его народ, его племя, его раса – лучше всех остальных, подобных им. Точно также, та порода, к которой он принадлежит, именно, человеческая порода – совершеннее всех других видов млекопитающих, сами млекопитающие – совершеннее других позвоночных животных, животные, в свою очередь – совершеннее растений, а органический мир – совершеннее неорганического. От этой психологии, в том или ином объеме, никто не свободен. Наука сама еще не вполне освободилась от нее и всякое завоевание науки на пользу к освобождению от эгоцентрических предрассудков дается с величайшими затруднениями.

Эгоцентрическая психология проникает все миросозерцание весьма многих людей. Вполне освободиться от нее редко кому удается. Но крайние ее проявления легко заметны, нелепость их очевидна, и потому они обыкновенно вызывают осуждение, протест или насмешки. Человек, уверенный в том, что он всех умнее, всех лучше, и что все у него хорошо, подвергается насмешкам окружающих, а если он при этом агрессивен, получает и заслуженные щелчки. Семьи, наивно убежденные в том, что все их члены гениальны, умны и красивы, обыкновенно служат посмешищем для своих знакомых, рассказывающих о них забавные анекдоты. Такие крайние проявления эгоцентризма редки и обыкновенно встречают отпор. Иначе обстоит дело, когда эгоцентризм распространяется на более широкую группу лиц. Здесь отпор тоже обыкновенно имеется, но сломить такой эгоцентризм труднее. Чаще всего дело разрешается борьбой двух эгоцентрически настроенных групп при чем победитель остается при своем убеждении. Это имеет место, например, при классовой или социальной борьбе. Буржуазия, свергающая аристократию, столь же уверена в своем превосходстве над всеми прочими сословиями, как и свергнутая ею аристократия. Пролетариат, борющийся с буржуазией, тоже считает себя “солью земли”, лучшим из всех классов народа. Впрочем, тут эгоцентризм все-таки ясен, и люди с более сознательной головой, более “широкие”, умеют обыкновенно возвышаться над этими предрассудками. Труднее освободиться от тех же предрассудков, когда дело идет об этнических группах. Здесь люди оказываются чуткими к пониманию истинной сущности эгоцентрических предрассудков далеко не в равной мере. Многие пруссаки-пангерманцы резко осуждают своих единоплеменников пруссаков, превозносящих прусский народ перед всеми другими немцами, и считают их “квасной патриотизм” смешным и узким. Вместе с тем, положение, что немецкое племя в целом есть наивысшее достижение, цвет человечества – не вызывает в их уме никакого сомнения и до романогерманского шовинизма, так называемого космополитизма, они не могут подняться. Но пруссак-космополит одинаково возмущается своим соотечественником-пангерманцем, клеймит его направление как узкий шовинизм, а сам не замечает, что он сам такой же шовинист, только не немецкий, а общероманогерманский. Таким образом, здесь дело только в степени чуткости; один немного сильнее чувствует эгоцентрическую основу шовинизма, другой немного слабее. Во всяком случае, чуткость европейцев по этому вопросу весьма относительна. Дальше так называемого космополитизма, т.е. романогерманского шовинизма, редко кто поднимается. Европейцев же, которые признавали бы культуры так называемых “дикарей” равноценными с культурой романогерманской – таких европейцев мы не знаем вовсе. Кажется, их просто нет.

* * *

Из предыдущего совершенно ясно, как должен относиться добросовестный романогерманец к шовинизму и к космополитизму. Он должен сознать, что как тот, так и другой основаны на эгоцентрической психологии. Должен сознать, что эта психология есть начало нелогическое, а потому не может служить базой для какой-либо теории. Мало того, ему нетрудно понять, что эгоцентризм по существу антикультурен и антисоциален, что он препятствует общежитию в широком смысле слова, т.е. свободному общению всяких существ. Ясно должно быть всякому, что тот или иной вид эгоцентризма может быть оправдан только силой, что, как сказано выше, он есть всегда удел лишь победителя. Потому-то и не идут европейцы дальше своего общероманогерманского шовинизма, что силой победить любой народ можно, но все романогерманское племя в своем целом настолько физически сильно, что его никто силой не победит.

Но лишь только все это дойдет до сознания предполагаемого нами чуткого и добросовестного романогерманца, как в его душе сейчас же произойдет коллизия. Вся его духовная культура, все его миросозерцание основаны на вере в то, что бессознательная душевная жизнь и все предрассудки, основанные на этой душевной жизни, должны уступать место перед указаниями разума, логики, что только на логических научных основаниях можно строить какие-либо теории. Все его правосознание основано на отвержении тех начал, которые препятствуют свободному общению между людьми. Вся его этика отвергает решение вопросов грубой силой. И вдруг оказывается, что космополитизм основан на эгоцентризме! Космополитизм, эта вершина романогерманской цивилизации, покоится на таких основаниях, которые коренным образом противоречат всем основным лозунгам этой цивилизации. В основе космополитизма, этой религии общечеловеческой, оказывается антикультурное начало – эгоцентризм. Положение трагическое, но выход из него только один. Добросовестный романогерманец должен навсегда отказаться как от шовинизма, так и от, так называемого, космополитизма, а следовательно и от всех тех взглядов на национальный вопрос, которые занимают среднее положение между этими двумя крайними точками.

Но какое положение по отношению к европейскому шовинизму и космополитизму должны занять не-романогерманцы, представители тех народов, которые не участвовали с самого начала в создании так наз. европейской цивилизации?

Эгоцентризм заслуживает осуждения не только с точки зрения одной европейской романогерманской культуры, но и с точки зрения всякой культуры, ибо это есть начало антисоциальное, разрушающее всякое культурное общение между людьми. Поэтому, если среди не-романогерманского народа имеются шовинисты, проповедующие, что их народ – народ избранный, что его культуре все прочие народы должны подчиниться, то с такими шовинистами следует бороться всем их единоплеменникам. Но как быть, если в таком народе появятся люди, которые будут проповедовать господство в мире не своего народа, а какого-нибудь другого, иностранного народа, своим же соплеменникам будут предлагать во всем ассимилироваться с этим “мировым народом”. Ведь в такой проповеди никакого эгоцентризма не будет, – наоборот, будет высший эксцентризм. Следовательно, осудить ее совершенно так же, как осуждается шовинизм – невозможно. Но, с другой стороны, разве сущность учения не важнее личности проповедника? Если бы господство народа А над В проповедовал представитель народа А, это было бы шовинизмом, проявлением эгоцентрической психологии, и такая проповедь должна была бы встречать законный отпор как среди В, так и среди А. Но неужели все дело совершенно изменится, лишь только к голосу представителя народа А присоединится представитель народа В? — Конечно нет; шовинизм останется шовинизмом. Главным действующим лицом во всем этом предполагаемом эпизоде является, конечно, представитель народа А. Его устами говорит воля к порабощению, истинный смысл шовинистических теорий. Наоборот, голос представителя народа В, может быть, и громче, но, по существу, менее значителен. Представитель В лишь поверил аргументу представителя А, уверовал в силу народа А, дал увлечь себя, а, может быть, и просто был подкуплен. Представитель А ратует за себя, представитель В – за другого: устами В, в сущности, говорит А, и поэтому мы всегда вправе рассматривать такую проповедь, как тот же замаскированный шовинизм.

Все эти рассуждения, в общем, довольно бесцельны. Такие вещи не стоит долго и логически доказывать. Всякому ясно, как бы он отнесся к своему соплеменнику, если бы тот стал проповедовать, что его народу следует отречься от родной веры, языка, культуры и постараться ассимилироваться с соседним народом – скажем, с народом Х. Всякий, конечно, отнесся бы к такому человеку либо как к сумасшедшему, либо как к одураченному народом Х типу, утратившему всякое национальное самолюбие, либо, наконец, как к эмиссару народа Х, присланному вести пропаганду за соответствующее вознаграждение. Во всяком случае, за спиной этого господина, всякий, конечно, заподозрил бы шовиниста из народа Х, руководящего сознательно или бессознательно его словами. Наше отношение к такой проповеди определялось бы отнюдь не тем, что она исходит от соотечественника: мы бы смотрели на нее непременно, как на исходящую от того народа, господство которого в данном случае проповедуется. Что наше отношение к подобной проповеди не может не быть самым отрицательным, в этом сомневаться не приходится. Ни один нормальный народ в мире, особенно народ сорганизованный в государство, не может добровольно допустить уничтожения своей национальной физиономии во имя ассимиляции, хотя бы с более совершенным народом. На шовинистические домогательства иностранцев всякий уважающий себя народ ответит вместе с Леонидом спартанским: “приди и возьми” и будет отстаивать свое национальное существование с оружием в руках, хотя бы поражение было неминуемо.

Все это кажется очевидным, а между тем в мире есть масса фактов, противоречащих всему этому. Европейский космополитизм, который, как мы видели выше, есть ничто иное, как общероманогерманский шовинизм, распространяется среди не-романогерманских народов с большою быстротою и с весьма незначительными затруднениями. Среди славян, арабов, турок, индусов, китайцев и японцев таких космополитов уже очень много. Многие из них даже гораздо ортодоксальнее, чем их европейские собратья, в отвержении национальных особенностей, в презрении ко всякой не романогерманской культуре и проч.

Чем объясняется это противоречие? Почему общероманогерманский шовинизм имеет бесспорный успех у славян, тогда как достаточно малейшего намека на германофильскую пропаганду, чтобы заставить славянина насторожиться? Почему русский интеллигент с возмущением отвергает мысль о том, что он может служить орудием немецких юнкеров-националистов, между тем как подчинение общероманогерманским шовинистам того же русского интеллигента не страшит?

Разгадка кроется, конечно, в гипнозе слов.

Как сказано выше, романогерманцы были всегда столь наивно уверены в том, что только они – люди, что называли себя “человечеством”, свою культуру – “общечеловеческой цивилизацией”, и, наконец, свои шовинизм – “космополитизмом”. Этой терминологией они сумели замаскировать все то реальное этнографическое содержание, которое, на самом деле, заключается во всех этих понятиях. Тем самым, все эти понятия сделались приемлемыми для представителей других этнических групп. Передавая иноплеменным народам те произведения своей материальной культуры, которые больше всего можно назвать универсальными (предметы военного снаряжения и механические приспособления для передвижения) – романогерманцы вместе с ними подсовывают и свои “универсальные” идеи и подносят их именно в такой форме, с тщательным замазыванием этнографической сущности этих идей.

Итак, распространение т. наз. европейского космополитизма среди не-романогерманских народов есть чистое недоразумение. Те, кто поддался пропаганде романогерманских шовинистов, были введены в заблуждение словами “человечество”, “общечеловеческий”, “цивилизация”, “мировой прогресс” и проч. Все эти слова были поняты буквально, тогда как за ними, на самом деле, скрываются очень определенные и весьма узкие этнографические понятия.

Одураченные романогерманцами “интеллигенты” не-романогерманских народов должны понять свою ошибку. Они должны понять, что та культура, которую им поднесли под видом общечеловеческой цивилизации, на самом деле, есть культура лишь определенной этнической группы романских и германских народов. Это прозрение, разумеется, должно значительно изменить их отношение к культуре собственного народа и заставить их призадуматься над тем, правы ли они, стараясь, во имя каких-то “общечеловеческих” (а, на самом деле, романогерманских, т.е. иностранных) идеалов, навязывать своему народу чужую культуру и искоренять в нем черты национальной самобытности. Решить этот вопрос они могут лишь после зрелого и логического обследования притязаний романогерманцев на звание “цивилизованного человечества”. Принять или не принять романогерманскую культуру можно только после решения целого ряда вопросов, а именно:

1) Можно ли объективно доказать, что культура романогерманцев совершеннее всех прочих культур, ныне существующих или когда-либо существовавших на земле?

2) Возможно ли полное приобщение народа к культуре, выработанной другим народом, при том приобщение без антропологического смешения обоих народов между собой?

3) Является ли приобщение к европейской культуре (поскольку такое приобщение возможно) благом или злом?

Вопросы эти обязан поставить и, так или иначе, разрешить всякий, кто сознает сущность европейского космополитизма, как общероманогерманского шовинизма. И только при утвердительном ответе на все эти вопросы всеобщая европеизация может быть признана необходимой и желательной. При отрицательном же ответе эта европеизация должна быть отвергнута и тут уже должны быть поставлены новые вопросы:

4) Является ли всеобщая европеизация неизбежной?

5) Как бороться с ее отрицательными последствиями?

В последующем изложении мы попытаемся разрешить все поставленные нами вопросы. Для того, однако, чтобы решение их было правильно и, главное, плодотворно, мы должны пригласить наших читателей на время отказаться совершенно от эгоцентрических предрассудков, от кумиров “общечеловеческой цивилизации” и вообще от характерного для романогерманской науки способа мышления. Отказ этот – дело нелегкое, ибо предрассудки, о которых идет речь, глубоко укоренились в сознании всякого европейски “образованного” человека. Но отказ этот необходим в целях объективности.

Н. С. Трубецкой

ertata